Гладкое и шершавое

«Знаешь, Даниил, тебя третий день как нет, а я все думала — сказать тебе, не сказать. Раньше я думала, что сочтешь меня глупой дурочкой, какая, вообще-то, и есть. Сейчас думаю… а ничего я не думаю, просто скажу бумаге и все! Копалась я в твоих письмах, да, ну и что?! Когда прочитаешь это, то ничего мне уже ты не сделаешь, ага! Так вот, Виктор тебе писал обо мне «Ей можно довериться. Она никогда не предаст. Она могла бы стать Душой Покоя, если бы не это странное влечение к смерти». Я знаю, что ты прекрасно понял, о чем он. И, хотя я и дурочка, но понимаю некоторые вещи — оставлять Даниила без ответа нельзя, никогда! Он ведь у нас танатолог, сам за ответом в гроб нырнет! И я отвечаю тебе. Отвечаю от всего сердца. Но извиняться не буду, не надейся. То я сделала для себя. Раз в жизни я сделала вообще что-то для себя, уж изволь простить ветреную дурочку Еву-Омут! Я захотела отдать душу нашему Собору, чтобы в нем было хотя бы что-то бессмертное. Души это не сказки, понимаешь? У Фархада душа в Омуте. Я говорила с ним, он успокаивал меня, когда тебя не было рядом. Да и когда ты был рядом, тоже. Это не что-то магическое, нет, не так! Это что-то ваше, научное, ну не знаю я! Сам решай. Только глубоко не копай, там сыро, холодно, и черви заведутся. Я была бесполезной всю жизнь, знаешь. Я была еще одним пианино в Омуте. Хуже пианино. На нем Стаматины сделали золотую гравировку, на мне Андрей просто расписался. Пианино от гравировки стало ценнее, а я стала хуже. Мне даже больно было. А вдруг завтра я заболею и умру? Я так и проживу всю жизнь никчемная и незаконченная. Я нашла себя, не скажу, благодаря кому. Он разговаривал со мной, будто я настоящая, понимаешь? Я даже плакала пару раз. Потому что пить хотела и потому что попила. А он такой… не знаю. Ты что-то хочешь, даже не говоришь об этом, а он оп! И дает тебе. Я хотела рассказать ему всего лишь про свой сон, а рассказала про свою душу, потому что он послушал. И спрашивал меня. Много спрашивал, а я нисколечки этого не просила! Я, понимаешь, привыкла, что мне в глаза не смотрят, когда я что-то говорю, будто меня нету. А тут я появилась. Он сделал меня красивее. Даниил, я все еще здесь. Прости меня, если тебе не все равно. Я твоя навсегда и без того, если примешь. Я — навсегда Собор. В ту ночь я стала кем-то и наконец поняла, что могу отдать ему свою душу. Я поняла, что мне идет красный цвет.

С любовью, твоя Маргаритка Ева Ян. »

И в конце, словно детской рукой, нарисован цветок. С каждым предложением книга все больше дрожала в руках. Она написала это на форзатце «Alie quidem dei sunt immortales. Д. Данковский.», разложив ее на кровати у него в кабинете наверху. Он закрыл книгу и понял, что вряд ли больше сможет к ней прикоснуться. Танатика мертва. Ева мертва. Он был на грани смерти два дня назад. Петр только чудом исцелился, судя по словам Андрея. Все только к худшему. Нет, он не может ее забрать. Если душа Фархада и впрямь заточена в Омуте, то, возможно, ему будет даже приятно. Он не понимал, почему хотел избавиться от любых воспоминаний о ней. Вплоть до того, что решил переехать… в Машину. Гаруспика нет два дня, но Спичка, все вьющийся вокруг бакалавра, с важным видом, как тупому ребенку, объяснял «Если батька что-то делает, значится, так надо!». На риторические вопросы в духе «даже если он пропадает несколько дней, не обеспечивая вас всем необходимым?» уже и Спичка, и Мишка смотрели на Даниила, будто тот в край идиот. Он внутренне злился на Гаруспика от того, что тот не объяснил ему ни нынешнюю ситуацию в городе, ни того, можно тут Даниилу находиться, или «отоспался — чеши в Омут». Все объяснял Спичка, как более наглая, красноречивая и уменьшенная версия Бураха. В конце концов, после того, как дети натырили себе по консерве и с жадным видом съели, не доходя до Берлоги, Даниил не выдержал ожидания, направился в кабак и купил им столько еды, сколько они, наверное, с тех пор как стали беспризорниками не видели. Откуда их вообще Бурах подобрал? Ясно же, что не его дети. Ему максимум двадцать семь, а эти уже рослые. Да, может, черты лица и цвет волос Спички и чем-то напоминают Артемия, как и немногословность и твердолобость Мишки, но первое встречается в Городе относительно часто, а второе так вообще только приобрести можно. Конечно, покупка еды в Кабаке не обошлась и без разговора с Андреем. Тот относился к Даниилу уже более сухо, но с улыбкой сообщил, что Петр уже вовсю принялся за чертежи. «После эпидемии хочет город на той стороне Горхона построить», — хвастался он. Вместо Марка за барной стойкой находилась девушка. На вопрос, куда же делся бармен, Андрей наклонился поближе и заговорчески ответил «Его Менхуйство велело спрятать. Теперь чернорабочим у Петра заделался, холсты ему натягивает и карандаши точит». Данковский решил не вникать. После разговора Стаматин вручил ему плащ. Томительные ожидания Гаруспика изводили Даниила. По трезвости и, особенно, здравом от болезни уму, он не мог сидеть сложа руки и ждать, пока «Его Менхуйство» соизволит снизойти до крестьян и явить свою персону в Берлогу. Потому не нашел выхода лучше, кроме как заглянуть к Лилич. А там… его и ждала новость. — …и я ее похоронила здесь, за Собором. Там, где ближе к степи. Вот так, — рассказала она. Выглядела гораздо хуже с последней встречи. — То есть… — поначалу было стойкое неверие в ситуацию, от того Данковский мог судить с холодной головой. — Вы говорите, что единственный свидетель — это вы? И вы ее похоронили сами? — Да, — она сидела, все глядя в отчеты. Теперь уже на столе отчеты не ее псов, а Генерала Блока. Не отчеты, скорее приказы. Псов у Лилич больше нет, как и прежних полномочий. — Нет, мне надоело ломать эту комедию. Гаруспик появлялся? — Нет. Дети говорят, что он периодически пропадает так на пару дней, — бакалавр постарался всмотреться в отчеты, но инквизитор их перевернула. — Аглая, мы теперь с вами уже на равных. Артиллерия стоит на рельсах у вокзала, если мы с вами не объединим силы… — То я умру, во всяком случае, позже вас, — она недоверчиво посмотрела на бакалавра. Но затем смягчилась. — В армии раскол. Генерал Лонгин вступил в конфликт с Блоком. Если Пепел и осудил бы меня по справедливости, то Лонгин… — Даже не спросит, чья песенка спета, — Даниил понимающе кивнул. Лонгин имел непосредственное отношение к аннулированию всех полномочий Танатики и сожжению лаборатории. — Омут заперт? — Да, — сухо ответила та, наблюдая за увядающей реакцией бакалавра, затем вымученно улыбнулась и положила перед ним ключи. — Теперь нет. Я в курсе вашей ситуации, Даниил. Гаруспик принял отчаянную попытку воровства отчета на вас, но он, в силу своего скудного ума, не знает о моей привычке держать копии документов. Но после их подробного доклада с Рубиным с вас сняты все обвинения и отчеты были сожжены. Charta bene ardet… — Etiam si veritas in ea scripta est., — закончил за ней Даниил и получил утвердительный кивок: — Отчасти вы прощены потому, что спонсировали «разбитое сердце», являющееся крупнейшей точкой купли-продажи твири на твирин. Твирин поднял иммунитет и вам, и некоторым архитекторам и одной из самых больших маргинальных прослоек населения. Правда, впредь вас попрошу принимать участие в нашей деятельности напрямую, а не в качестве спонсоров. Рекомендую. Нет, настаиваю. И сообщать о вашем состоянии здоровья каждое утро в одиннадцать. Свободны. И вот, он стоит в Омуте. Сначала не заметил книгу, лежащую на кровати. Собирал микроскоп, медицинский инвентарь, собственные наблюдения, сделанные, по большему счету, в процессе пьянства. Даже будучи в похмелье или опьянении он не мог оставить ситуацию в городе. В редкие моменты прояснения он записывал все, что успевал узнать от Рубина, Гаруспика или даже от завсегдатаев кабака. Последнее, конечно, слухи, но вот о том, что открыт первый корпус Термитника он узнал первым благодаря тому, что заводские рабочие любят пропустить стопку твирина после тяжелого дня. По почерку на записях можно было отследить, какие он писал в баре, какие на дежурстве в театре-больнице, а какие в Омуте. Думал, взять ли письма. Взял. Некоторые из них действительно лежали не в алфавитном порядке, как раньше, и этому Даниил придал значение до того, как нашел книгу на кровати. А после прочтения записки на форзаце сначала присел на кровать, а затем и лег. Закрыл глаза, и ему даже почудилось, будто вот она, Ева, сидит рядом и охраняет его сны. Когда она приходила, кошмары исчезали и, наконец, в голове появлялась блаженная пустота. Чем дольше он так лежал, тем больше понимал, что в груди болит сильнее. Нет, скорбеть он будет после победы. Ева бы так и хотела. Потому он положил книгу точно также, как она лежала до этого, взял дипломат и сумку, в которую аккурат поместились все вещи, и медленными шагами пошел прочь из Омута, туша за собой свет. Город выглядел хуже. Больше зараженных кварталов. По совету Спички, он выпил иммунную тинктуру вместо портящих здоровье имунников. И появилось такое чувство, что даже голод ненадолго отступил. Дети поели, а он нет, когда такое было? Он всю жизнь думал, что нянька из него так себе. Да он даже о жене никогда не думал, не то, что детях. Дверь в Берлогу была приоткрыта. Рядом с ней на траве сидела Мишка и играла с Буквой руками. Данковский понял, что улыбается, глядя на это. Когда маленькая оборванка заметила это, то покосилась все еще подозрительно. Она не любит перемены. Конечно, только когда это не касается котят. Спустился по ступенькам вниз. Спичка занимался разделкой трав еще с тех пор, как Данковский с утра вышел за дверь. — Ты занимаешься чем-то, кроме помощи Вораху? — озадаченно спросил бакалавр, глядя на то, как пацан, который сейчас должен вовсю лазить по заборам и играть в «войнушку», медитативно травничает. — Бураху, — с раздражением в голосе вякнул Спичка. — Убираюсь. Смотрю за Мишкой, хотя она часто хочет быть сама по себе. Еду добываю. А что? — А друзья у тебя есть? — Даниил присел на стул, пододвинутый к рабочему столу и начал вглядываться в то, как ловко руки мальчишки поочередно разделывают твирь и кидают жмыховые стебли в кастрюльку. Вдруг, из-под воротника у мальчишки вылез тарбаганчик и сел на плечо. — Хотели к Ноткину набиться, да дел у него куча. Все с Ханом таскается, — Спичка поставил вариться настой и, отряхнув руки об рубашку, скрестил их на груди. Прямо как Бурах. — А чего те надо? — Да думаю, детство вы теряете. Я вот, когда был ребенком, жуков коллекционировал… Спичка цокнул и уже пошел было из Берлоги. — Тебе нехрен делать было, значит. Я тебе сухари и консерв оставил, горелку через пять минут выключи и перелей через воронку в бутылки, — равнодушно, но с частичкой даже заботы сказал Спичка. Показалось даже, что он слишком взрослый, слишком тон более назидательный. Раньше бакалавр бы пресек подобное, но после случившегося и не хочется на этого маленького доктора ругаться. Вдруг остановившись, он полуобернулся. — А у тебя сиги есть? — Ты, что?!.. — Не кипишуй, букуламр, это валюта. Хочу Мишке конфеты выменять. И себе чего пожевать. Даниил пристально посмотрел в спичкины глаза. Не поймешь, честные или нет. Они у всех детей в Городе такие. Ну… он же разумный, ведь так? Ответственный вон какой. Хотя, он же взрослым хочет быть, Non multa, sed multum. С другой стороны, я ему не дам, а он у алкаша с чумой в послеинкубационной стадии попросит. Если еще и не сам скурит, а другим пацанам выменяет, то тут точно еще один район под угрозу заражения. — Сколько? — снисходительно сказал Бакалавр, доставая портсигар. — Давай две. Одна сигарета — пять мен. Твои дорогие, наверное, так вообще по шесть будут. Одна конфета — четыре мены. Точно одну скурит. Мишке возьмет конфету, а вторую скурит сам. Бурах если узнает, шею мне свернет. Но, однако, Даниил вручил ему таки две сигареты. Знающе, Спичка сунул по каждой за ухо и вышел из Берлоги, не попрощавшись. Обычно так уходит Артемий. Через пять минут Данковский глянул на карманные часы, а затем выключил горелку. Вынул травы, вылил по бутылкам еще горячую тинктуру. Не нашел те, в которые обычно заливает Бурах, потому залил в другие. Кажется, эти как раз те, в которые он залил панацею. Стекло более толстое. Заткнул пробкой и на манер Гаруспика перевязал бечевкой. Конечно, это хорошо для изоляции, но, скорее, то для придания значимости панацее. Является скорее аксессуаром. Уже хотел прилечь на кровать, как вдруг в Берлогу ворвалось нечто. Данковский вскрикнул и уже потянулся в кобуру за револьвером, но того, как назло, не оказалось. Гаруспик спрятал его еще тогда, когда принес пьяного Даниила из кабака. Когда невиданное чудовище вышло на свет, им оказался… сам Гаруспик. Голый, полностью в свернувшийся крови, будто его ей облили, держал в руках котомку из бывшего свитера. Нос сломан в нескольких местах, костяшки рук опухли, будто он все двое суток дрался без перерыва. На груди свернувшаяся кровь запеклась в волосах, на животе в пупке образовалась лужица из той же субстанции, а вот ниже Даниил посмотреть не решился. Они глядели друг на друга секунд десять, а затем неверующий бакалавр перекрестился. — Сходи до колонки, набери воды в корыто, — как-то совсем по-свойски сказал Артемий, что больше похож на огромный выкидыш. — Что с тобой?! — Бойни. Потом, — немногословно ответил тот, кинул на рабочий стол котомку, и Даниил увидел… ровно пять бутылок крови. Той, что нужна для панацеи. Он заметил на столе тинктуры, с виду совсем не такие, которые обычно делал Спичка либо сам менху. Он перевел взгляд на Бакалавра, затем опять на склянки и едва улыбнулся.

****

— Тебе пришлось вскрыть травяную невесту, убить пять одонгов голыми руками, в прямом смысле пройтись по артерии сердца, прости, в земле и ПОГОВОРИТЬ С ЭТИМ СЕРДЦЕМ?! И все это за одну ночь?! — Ага, — безучастно ответил Гаруспик, как-то слишком забавно сидя в корыте и отмывая руки. — А что ты делал остальное время?! — До этого к Аглае ходил вместе с Рубиным, тебя выгораживали. Потом к Ларе ходил. Говорил с ней… о всяком. Просидел ночь и полдня у нее. Она хотела пристрелить Блока, потому что он казнил ее отца. Уже с револьвером в Управу прибежала, — он полил себе на волосы и лицо из ковшика, умываясь. Кровь отмывалась едва-едва. — Сразу после боен Оюна порешал. — Что?! — То. Это он моего отца убил, — Артемий скривился, когда пытался отмыть между пальцев. Кулаки, наверное, болят сильнее всего. — Получается, теперь я старшина. Даниил сидел рядом, все еще не веря что от его бездействия, по сути, кардинально ничего не изменилось. Но стоило Бураху пропасть на два дня, так он и остановил покушение, и пробыл в буквальном аду целую ночь, пробежался к настоящему медицински точному живому сердцу земли, вылез от туда, нацедил пять бутылок крови для панацеи, и убил кого — старшину Боен! Человека, который одной рукой может разом убить шестерых! Что делал Даниил два дня? Один день спал, во второй порефлексировал над смертью Евы, а, еще и до мальчишки докопался. Вот вам шершавое и гладкое. Вроде в первом ума — палата, но по эффективности… — Это все? — А, еще меня чуть Лонгин не пристрелил, но там я уже решил не рыпаться. Вот теперь все. Он пытался отмыть себя одной лишь тряпкой и водой, и Даниил не мог на это смотреть. Подошёл к своей сумке, достал шампунь и протянул его гаруспику. Тот его повертел, будто видел первый раз. — Столичный, что ли? — придирчиво читая на глянцевой бумажной этикетке «Цветущие розы Ли», пробурчал Артемий. — Столичный, — с небольшой гордостью в голосе ответил Даниил. Такой и в столице попробуй поищи, деревня. — То-то я думаю, откуда его помню, — усмехнулся Артемий, будто вспоминая нечто приятное. — Когда в общаге после развлекухи с девками шел в душ, они мне вот эти «Розы Ли» с собой давали, потом за километр от меня пахло цветущими полями Востока. У нас в универе «Розой Ли» называли секс-гигантов, по простому, бабников. Пользуешься популярностью среди столичных девок, или просто любишь дамские штучки?.. На бабника ты не похож, тебе и в жизни никто не даст, так что… — Да заткнись ты! — Данковский почувствовал, что уши начинают гореть. Но вновь пособачиться спустя столько времени как глоток свежего воздуха. — Это акт благотворительности, Totum Revolutum! И это вовсе не дамские штучки! «Розы» и другая их парфюмерия были популярны среди столичных денди! Куда тебе, быка за рога… — Nosce te ipsum, — неожиданно выдал Бурах и вылил на себя добрую половину бутылки. — И в «revolutum» ты неправильно ставишь ударение. Даниил понял, что глупо улыбается. Он столько раз говорил эту фразу, и даже педантичная Аглая, знающая латынь, ни разу его не поправляла. А вот тут нате, новоиспеченный смотритель боен, знающий только «шудхэр» да «слава Бодхо» учит его, как правильно разговаривать на языке древних. Моясь дамским шампунем после кровавой ночи, где он разрывал голыми руками земляных чудовищ. Сюрреализм, да и только. И впервые Данковский не стал спорить. Даже как-то жалко, что привычной сколки не вышло, но отчего-то совсем не хотелось.

****

Рубина разбудил стук в дверь с самого утра. Сейчас он шел по рельсам между складов, кое-как переставляя ноги. Недо-вывих уже постепенно сходил на нет, но хромота изрядно подкашивала и без того наполовину развалившееся тело. Тогда, утром, в его квартиру ворвался… бывший бармен Стаматина. Стах сначала, было, подумал, что ему мерещится. Затем Марк ему на вопрос «Вы че, уже с доставкой на дом работаете?» сухо ответил, что является посыльным Аглаи Лилич и она хочет его видеть. И такой тон обычно вежливого бармена не оставил сомнений в том, что все сказанное — не бред. Потому, скрипя зубами и готовясь чем-то швырнуть в новоиспеченного пса инквизиторши, тот начал собираться. Было непривычно солнечно — последние дни дождей было так много, что ощущать, как бритую голову печет на солнце было невыносимо. Лучше бы дождь лил. Взбодрился бы. Решив сократить через склады, Рубин приметил стоящего меж ангаром и гаражом белобрысого шкета, раскуривающего сигарету от механической зажигалки. Явно ворованной. Надо же, Спичка гаруспиков. Вот те нате. Встал, присмотрелся. Нет, точно Спичка. Подумав о том, что две настолько нелогичные вещи вписались в одно утро, Рубин, пожав плечами, подошел к пацану. Тот сначала не заметил приближение Стаха. Раскуривал сигарету впышак, набирая дым в рот и выдувая. Вот олух. А нафига курить тогда? И что это у него… «Серебро столицы»? Не богато ли живет, сигареты с фильтром курить? — Ну, здарова, — Рубин возник за спиной мальчугана, как поезд на станции. Неожиданно и неотступно. — Чего это мы тут делаем? Приметил, как пацан, видимо, готовый к такому раскладу, перевернул сигарету, взяв ее целиком в рот, и, одарив Рубина привычным серьезным взглядом, пошел, как не бывало. Но не успел тот и трех шагов сделать, как Стах взял его за голову и удержал на месте. Его ладонь была прямо по размеру мальчишечьей головы. — Проглотить же заставлю, — назидательно сказал Рубин, и мальчуган, поразмыслив, покорно достал сигарету. Почти не помялась. — Это кто тебе такую дал? Хотя, глупо спрашивать. Из столицы у нас трое — бакалавр, инквизитор и полководец. Последние два точно отпадают. Ну, и в обмен на что тебе наш чумной доктор ее дал? — Ни на что, — пробурчал мальчишка, но сигарету, однако, не выбросил. Знает ее цену не меньше Стаха. — Я стырил у него. Расскажешь отцу? Рубин задумался. Если он не расскажет в ближайшее время, то забудет напрочь. При встрече с гаруспиком будет уже не до того. Если пойти сейчас… да делать ему нехрен, вся мальчишеская шпана папиросы дует, Артемий, скорее всего, сам уже понимает, что Спичка в числе первых от дымка не откажется. Он же взрослого из себя строит. Но раскуривать дорогие сигареты впышак — кощунственно. — Дай сюда, — Рубин протянул руку, но Спичка убрал свою с сигаретой. — Ну не забирай ты. Я ее выменяю, не буду я курить… — Дай говорю, — Стах выхватил у мальчишки окурок и, затянувшись, медленно показал, как втягивает дым в легкие и выдыхает. Сигаретный дым сладкой патокой разлился в легких. Фильтрованный. Наверное, он забрал сигарету у мальчишки больше для того, чтобы накуриться самому. — Вот так надо. То, как ты куришь — это просто перевод сигарет впустую. Спичка, удивленно смотря на то, как взрослый пугающий дядька не злится, а, наоборот, учит его курить, даже приоткрыл рот. Стах для демонстрации показал еще пару раз, а затем вернул уже наполовину скуренную сигарету мальчишке. Зато накурился. Белобрысый, прикурив взатяг, тут же закашлялся и чуть было не согнулся пополам, но Рубин поймал его за локоть. Даже с некоторым довольством смотрел на ребенка, к которому вовремя вернулась карма. — Вот если Тема увидит, как ты тут мыкаешься, — Стах забрал у мелкого сигарету и вставил ее себе в зубы. У Спички от кашля даже выступили слезы на глазах, — то штук двадцать таких скурить заставит. Так что заканчивай давай. Хочешь быть взрослым — так херней не занимайся. Спроси у кого угодно из тех, кому хоть немного за двадцать — все жалеют, что вообще начали курить. И ушел, довольный собой, покуривая столичную сигарету. Чувствовал, как ему в бритый затылок упирался мальчишеский шокированный взгляд. Настроение значительно улучшилось. Путь до Собора, в остальном, был недолог. А вот в Соборе его ждало… нечто неожиданное. –…Даниил, успокойтесь пожалуйста! — Аглая была практически пунцовой, если можно так сказать, учитывая ее и природную и болезненно-недосыпную бледность. — Мы все с Артемием уже решили. Многогранник… — Да не может того быть, чтобы он!.. — а Данковский, тем временем, бегал вокруг ее стола, активно жестикулируя. Бакалавр вдруг оперся руками о ее стол, нависая над ней. Лилич вздрогнула от такого самоуправства и неожиданности. Нерчик, стоящий подле нее, уже было метнулся к бакалавру, но она остановила его жестом. Рубин незамеченный всеми троими, прижавшись к двери Собора спиной, мог лишь вскидывать брови периодически. А бармен-то осмелел. Вон, как на своего завсегдатая кидается. Да и инквизиторша какая-то зашуганная. Это так приезд Пепла на всех влияет? Хорошо, что ни разу его не видел, может, я бы тогда точно на войну уехал. — Мы говорили с ним! — повышенным тоном говорил Даниил. Аглая периодически морщилась, когда на нее попадали капли слюней. — Он мне все рассказал про бойни! — Не вы один такой, кому он все рассказывает, — аккуратно подметила та. — Да, но про снос Многогранника он мне ничего не сказал! Он сказал, что, наоборот, еще ищет решение! А вы… Ineptias! — Даниил, вы меня вынуждаете… — Казнить меня?! — шипел тот. — В алмазные шахты отправить?! Numquam et nullo modo! Вы боитесь, Лилич?! Боитесь, что чудо архитектуры превзошло человека?! Боитесь сломать свою картину мира?! — Данковский! — она встала со стула и показала на дверь. — Вон! Меня не интересует ваша истерика! Меня не интересует никто из вас, кроме Гаруспика! Приказ подготовлен, был составлен исходя из сведений Артемия, идите и перед ним руками машите! А мои курьеры вовремя доставят его к Генералу! Марш отсюда! — Как вы сказали? «Кроме Гаруспика»?.. Даниил отшатнулся. И Стах, уже понимая, что замечен он только для Аглаи, подошел, взял его за плечи и начал отводить к выходу. — Госпожа-инквизитор, избавьте меня от вас на сегодня, а я избавлю вас от него. У него, видите ли, извилин поубавилось после инфицирования.

****

Артемий стоял у алембика, перегоняя еще пять бутылей крови. После рассказа Данковскому о бойнях тот словно преисполнился — забегал по Машине, выдвигая разные теории. И, конечно же, фраза «Многогранник нужно сохранить» звучала куда чаще остальных. Все слова бакалавра о том, какое это чудо света отзывались неверием внутри Менху — отчего-то казалось, что это все из-за Стаматиных. Да, он приходил к ним теперь только лишь в кабак. И педерастические отношения, вероятно, после болезни его не интересуют. Все таки, Песчанка меняет мозги людей — сама подталкивает их к смерти. Берет пульт управления на себя. Оттого, видимо, его и тянуло к архитекторам. Ведь если бы он тогда не пошел на мансарду, то не довел бы себя до состояния уже предсмертной агонии. Он ведь мог просто попросить остаться здесь. Я бы не возражал. Почему-то я сам этого ему не предложил. Хотя, вряд ли бы он остался. Он ведь боялся меня. Болезнь, сидящая внутри него, боялась менху внутри меня. Как сказать о том, что единственный способ спасти Город — снести Многогранник, что своим основанием проткнул сердце Бодхо? Вот Бурах не знал, потому и не сказал. А Даниил на радостях побежал к инквизитору. Думает, что Артемий не пошел к ней перед бойнями. Он и так подозревал о том, что вся чума выходит из-под земли. А уж после того, как он вышел, залитый кровью с ног до головы, так и убедился в целом. Нерчик был пойман за шкирку, и, наверняка, слова огромного голого мужика, тело которого в полсантиметра толщиной покрытое запекшейся кровью, отпечаталась в его мозгу так точно, что он выложил Аглае все слово в слово. Не зря Бурах уговорил ее взять этого ответственного парня к себе на работу. Хотела казнить, а получила единственного преданного пса на данный момент. Подарила ему жизнь, получается, до этого отняв. Артемий уже понимал, в каком состоянии придет Даниил. Не представлял до конца, но ждал взрыва Везувия. И… не сказать, чтобы в точку, но и не сказать, чтобы ошибся. Только он закрутил вентиль на алембике, как скрипнула дверь в берлогу. Не оборачивался, но чувствовал, каким взглядом смотрят ему в затылок. Его линия очень горькая, тонкая и где-то случайно завязалась в узел. — Артемий, — неожиданно, бакалавр назвал его по имени. — Почему ты не сказал мне? Менху ничего не ответил. Лишь стоял к нему спиной, опершись руками на стол около перегонного куба. — Артемий, — повторил Данковский и начал медленно спускаться по лестнице. Гаруспик слышал, как шлепают его насквозь промокшие столичные туфли, как скрипит на нем мокрый змеиный плащ, как он говорит дрожащим от холода голосом. Полил таки дождь после бабьего лета в середине сентября. — Почему мне это сказала она, а не ты? Инквизиторша? Почему Стах рассказал мне, что на самом деле у тебя в голове, а не ты мне? Мне казалось, что мы больше не враги. — Да, — не зная, что еще ответить, сказал Гаруспик. — Прости. — Прости? — неожиданно спокойно ответил Данковский. Ожидалась гневная тирада, возможно, рукоприкладство, но уже с его стороны, но никак не обреченно спокойный тон голоса. — Ты же понимаешь, что это значит? Данковский подошел к нему с другой стороны. Заглянул в лицо, а Бурах так и смотрел, куда смотрел до этого. На алембик, где перегоняются пять вакцин. — Нет, — ответил он. — Я покупал твоим детям еду. И дело не в деньгах, просто я ненавижу детей. А твои… другие какие-то. И дело даже не в детях. Дело в том, что они… твои, — все так же пристально, с искоркой надежды он смотрел на Артемия. — Оставь мне Многогранник. После его уничтожения приедет локомотив. Сядь в него со мной и бери своих мелких. Поедем в столицу. Найду тебе работу врача. А я займусь исследованием башни. Спичке и Мишке нечего делать здесь, в дыре с варв… очень агрессивно настроенном религиозном племени. В Столице они пойдут в школу, будут как все. Ты будешь работать. Не высокий пост Старшины Боен, где тебя все в пятки целуют, но тоже достойно. Вместо Танатики я займусь изучением Многогранника. Власти, наконец, примут мои исследования. Вторую лабораторию вряд ли сожгут, тем более, что доказательства существования чуда весьма веские. Стаматины тоже поедут, но позже, у меня будут напарники. С Рубиным и Ларой все будет хорошо, Стах хочет уговорить Блока отправить их в тыл войны. Он выгородил ее перед ним. Насчет Грифа не знаю, но, вроде как, насчет него Стах тоже кое-что придумал. Твои друзья и семья в безопасности, как и ты сам, и у вас есть даже что-то большее, нежели тут ходить под Укладом и не видеть большого мира. Моя жизнь будет налажена. Видишь, как хорошо складывается? — Хорошо нам будет танцевать на костях Города, — скривившись, ответил Артемий и, наконец, посмотрел на Даниила. — Ты же это только ради себя делаешь. Не ради мелких, не ради меня. На Лару и Стаха тебе изначально было плевать. Может, все это ради Стаматиных, хрен тебя знает. Но сам ты точно у себя не на последнем месте. Твоя Танатика мертва, и ты нашел себе новую манию. Стаматины и Многогранник. Не можешь ты жить спокойно, ойнон. Тебе нужно уничтожить целый город, чтобы у тебя одного было будущее. А меня ты просто сейчас пытаешься уговорить, ведь я тут связующее звено. Может, ты даже не выполнишь того, что сейчас наобещал мне. По линиям вижу, и без Многогранника у тебя будущее есть. Не такое, какое ты себе фантазируешь. Линия ровная, цельная, длинная. Просто чем же ты будешь кормить свою самооценку, великий ученый? — Не в Стаматиных, не в самооценке, и не в твоих пресловутых линиях дело, Артемий! — Даниил, наконец, рассвирепел. Он с силой схватил за плечо Бураха и повернул к себе. Уши у него снова покраснели от эмоций, желваки ходили, в глазах гнев, страх и… обида? Артемий схватил его запястье и… не стал отрывать его от себя. Просто держал. Мяснику тоже было обидно, и обида эта выражается не в скорби, а в гневе. Я опять злюсь. И опять могу не сдержаться. Просто поговори с ним, объясни, что тебя ничего не переубедит. А он тут пусть хоть в конвульсиях бьется, в конвертик сложится, себя в себе убьет, ударить тебя, во всяком случае, побоится. Побьется в конвульсиях и побежит снова к Стаматиным. Ты же с самого начала знал, что не задержится он в Машине. Но почему тебе все равно больно, мясник? — В чем же тогда дело, Ойнон? — Артемий прищурился, нависая. — В Многограннике? Ты серьезно хочешь оставить его здесь, и обречь множество детей, матерей да даже мужиков, ни в чем не виновных, на смерть? Ценой твоего будущего? — Не только моего, — прошипел Даниил. — Что же ты никак не поймешь?! Ты меня совсем не слушаешь! Ты выставляешь меня самовлюбленным идиотом, хотя идиот здесь ты! Вместо того, чтобы выбрать друзей и семью, ты выбираешь незнакомых тебе людей! Просто потому, что ты теперь старшина, менху, главный главарь и прочее! Что, теперь близкие для тебя — пустое место?! Вот ты как раз таки вместо их будущего выбираешь свое! — Вижу, что если бы тебе не было все равно на мое будущее и будущее моих детей, то ты бы первый побежал в руках с приказом о уничтожении. Что, хочется на два стула разом сесть? А на один присесть не пробовал? — И пожертвовать собой?! — Да, пожертвовать. Не собой, а своей гордостью, — Артемий чувствовал, что все сильнее сжимает запястье Даниила. Его хватка ослабла, а лицо едва скривилось от боли. — Или как это работает? Твоя гордость — и есть ты? — У меня больше ничего не осталось. Я просто хочу жить… — Так живи. Гонят из Столицы — оставайся здесь. Что же тебя самого работа врачом не устраивает? — Данковский начал убирать свою руку, но Бурах ее не выпускал. — Я бы, может, и уехал, но я хочу знать, что с Городом все будет хорошо. Что Многогранник будет уничтожен. Это мой долг, знакомо тебе такое слово? Конечно нет, по тебе видно, что ты мосты все с родней сжег… — Не говори ничего про мою родню! Не тебе об этом говорить, сам про отца только через пять лет вспомнил! — и бакалавр вырвал свое запястье из чужих рук. Оно покраснело, следы от хватки остались четкие. Он отшатнулся и ещё более злобно посмотрел на менху. — Для начала бы поинтересовался, почему рядом со мной… — Линий к твоим родителям не вижу. Родитель никогда не откажется от ребенка, следовательно… — начал уже чуть более успокоившийся Бурах, но в этот раз всплеск эмоций произошел уже не у него: — Тогда какого хрена мой отец отказался от меня?! Скажи мне, из-за чего бы ты отказался от своего ребенка, папка года?! Артемий, не ожидая того, что Даниил вообще заикнется о своих родных, встал в ступоре. Не просто заикнется, а будет всеми фибрами выражать обиду и скорбь. Ему действительно больно. Возможно, зря я сюда надавил. Дело-то действительно не в его отце. — Не из-за чего бы не отказался. Мои дети всегда будут моими, — Артемий, уже успокоившись, присел на койку. Даниил, видимо, тоже слегка усмирив пыл, отдышался. Вдруг, Гаруспик встал, схватил бакалавра под локоть и потянул из берлоги. — Куда ты?!.. — На свежий воздух, — ответил он, поднимаясь с не особо сопротивляющимся бакалавром по ступенькам. — Дышать тут нечем.

****

Она смотрела, как медленно переворачиваются песочные часы под крышей Собора. Медленно, сдержанно. Эта вещь, пусть и далекая от обычных сооружений, напоминало ей что-то свое. Не сказать, чтобы родное. Скорее, то, что она видела каждый день. Песочные часы на ее столе в бюро. Зачастую, как совсем не подобает инквизитору, она бесцельно крутила их пальцем. Никогда не делала ничего просто так, а тут делала. И ей даже чуть-чуть нравилось. Не бывает ничего идеального. И она не хотела принимать с неба себе порок, на который укажет ей провиденье. Продумала себя до мельчайших деталей, даже вредную привычку. Курение нынче к таким не относят, так что не в счет. Она вновь почувствовала, как вибрационный ток протек по ее костям, как гудение отзывается в нервах, как ускоряется ток крови. Она впервые почувствовала, что захотела плакать. — Я схожу с ума, — прошептала та. Так нельзя. Так не должно было быть. Мой разум — это все, что у меня есть, мой инструмент, моя стена. Милая, нет же! Слова сами возникли в ее голове. Это не было внутренним голосом, скорее, просто осознание фразы. Осознание того, что это было в ее голове. Ты же сама меня похоронила! Вот она я, перед тобой, голая! Ее голос отдавался в костях по неземному радостно. Она ликовала, она ласкала Собор и ее нервы. А ей хотелось спрыгнуть вслед за ней, лишь бы прекратить, по ее мнению, галлюцинации. Даже не слуховые, не тактильные, это какое-то иное чувство. — Уйди из моей головы… — шептала Аглая, стараясь сосредоточиться на часах. — Тебя нет… Я перед тобой, Вишенка! Я вижу твои мысли. Вижу, как ты боишься. Ева вновь провела своей вибрацией по телу инквизитора, и по коже пробежали мурашки. Ты не бойся умирать! Я ведь знаю твой главный страх, ну! Твоя душа останется здесь. Ты навсегда будешь жива. — Я не хочу… — она отвела взгляд от часов. — Все. Finita la commedia. Я сдалась. Она встала со стула, взяла револьвер из-под стола и направила себе в голову. Слезы текли по ее щекам, голос срывался. Хорошо, что в Соборе, кроме нее, никого нет. Она бы не хотела, чтоб такой ее видели другие. Ей самой мерзко от себя. — Чет или нечет?.. — спросила она у Собора. А как это? И почему ты хочешь застрелиться? Может лучше, ты почитаешь мне что нибудь? В Омуте у меня было много книг, я по ним скучаю… Аглая не могла отпустить револьвер. Она предполагала, что деградация мозга наступит рано или поздно. И подписала сама с собой контракт в тот же день наложить на себя руки. Она не сможет видеть полную картину, конструктивно мыслить, а вскоре — вообще мыслить. — Чет или нечет?.. — повторяла та, и палец на спуске дрогнул, но не нажал. Так, милая, хватит! Брось эту пушечку! Вот эта что за бумажка у тебя? Прочитай-ка мне ее, мне нравится, как ты… ну, не знаю… как ты говоришь, наверное. Ты такая хорошая, когда на чем-то сосредоточена. А еще мне нравится твой почерк. Я хочу услышать тебя. Лилич перевела взгляд на листок. Это… — Я не буду это… Читать вслух? Милая, я люблю, когда люди любят! И так чудесно, что такая… не знаю… строгая девушка как ты, и любит. Прочитай же мне, мы тут одни. Аглая все держала револьвер у виска. Слезы текли по щекам, ей скручивало нутро от чувства, что она жалкая. Негативно жалкая. Ей самой незнакомо чувство жалости, и она ненавидела подобных людей. Мерзость. Низость. Но, однако, она взяла листок. Револьвер не опустила, но листок взяла. — Артемию Бураху, четвертый заводской корпус «Машина»… — начала та дрожащим голосом. Слезы закатывались ей в рот, пробегая по обветренным губам. Она впервые плачет, наверное, с возраста четырех лет. Забыла, как разрывают слезы изнутри. –… Артемий, я много думала о ваших словах, — продолжала она. — И мне показалось, что вам, как и мне, уже ненавистен этот город. Он был вам родным, мне — безразличным, но принял вас и меня с ножом и огнестрелом наперевес. Вы спасаете тех людей, кто называет вас мясником и, не будь они сотканы из страха, плюнули бы в вас, не раздумывая. Я же приехала изначально фигурой ненавистной. Друзей у вас не осталось, у меня их никогда и не было. И что хочу сказать, друг мой… Мы не должны здесь оставаться. Приходите ко мне вечером, это не письменный разговор. Можете и не приходить, тогда восприму это как отказ. То, что вы отвергли меня. Сегодня я для вас буду не инквизитор, не чрезвычайный комиссар, не сестра Темной Хозяйки, а Аглая. Просто Аглая. Не говорите никому о своем визите… Она остановилась, положила листок на стол и посмотрела куда-то наверх, на песочные часы. Дуло револьвера упиралось в висок, уже потеплело от того, насколько горячая кожа Лилич после метафизических прикосновений Евы. Милая, читай дальше! Дальше самое интересное! — Я не буду… Ну давай же! Ты не каменная и не железная, на деле то. Я вижу в тебе такую же мягкую особу, ну совсем как я! Только я глупая, а ты очень-очень умная. Давай, сделай мне приятно, Вишенка, прочитай про свою любовь. Аглая склонилась на столом. Пара капель с ее подбородка упали на пергамент и впитались в него. До того она еще думала отправить его, теперь поняла — никогда. Никто и никогда не получит ее слез. Это словно выжать из нее остатки души, будто она с этими слезами возьмет и отдаст остатки своего нутра… кому? Мяснику из Города-на-Горхоне? — Я думаю, наши струны похожи, Артемий, — продолжала она читать, глотая слезы. — Думаю, что… как это у вас называется? Шершавое и гладкое? Вы шершавый, а я, может, тоже… Да, милая, ты такая шершавая! В тебе столько невысказанных чувств, что это просто потрясающе! — Я знаю людей в Столице, что могут укрыть нас. Отправить нас на Восток, если хотите. Там мы будем и вне эпидемии, и вне войны, и вне властей. И я делаю то без иных умыслов. Хочу с вами уехать. Одной мне было бы проще, а хочу с вами. Amor tussisque non celantur, Артемий. Поезжайте со мной… Она не успела дочитать, как дверь открылась. Рука дрогнула от того, когда она увидела на фоне закрывающейся двери, сквозь которую проглядывало ночное небо, мясницкий силуэт.

****

Промокнув до нитки, они молча шли по степи. Постепенно дождь успокаивался, и сквозь черно-синие тучи начало проглядывать закатное небо. Данковский все ещё чувствовал, как Бурах его тянет за плечо. Это было так… странно. До того он никогда не прикасался без врачебной цели или цели сделать больно. А тут… они будто какие-то шкодливые мальчишки, и один другого тащит в «клевое» место, где можно построить шалаш или домик на дереве. Степная трава доходила Даниилу до пояса, Артемию едва прикрывала середину бедра. Весь путь они молчали, и издалека бакалавр даже слышал что-то вроде музыки и песнопений. В Шэхене, кажется, кто-то празднует. И правы, они уже не в Термитнике, не в рассаднике инфекции, а в своем степном раю. Они дошли до менгиров, стоящих, казалось бы, беспорядочно, но они образовывали из себя нечто вроде круга, наполненного стоящими камнями. — Это Корзинка, — сказал Бурах. Посреди лежал упавший менгир, он сел на него и похлопал рядом Даниилу. — Мы здесь часто собирались со Стахом, Грифом и Ларой. В детстве, конечно. Теперь мы порознь. Даниил подумал, снял промокший плащ, и Артемий как-то естественно его забрал себе. Кинул на вертикальный менгир, будто на спинку стула, куда он постоянно складывал свою робу. Бакалавр сел рядом, глядя на прорези янтарного неба в сомнамбулических синих облаках. — Вы же с Ларой, если я не ошибаюсь, вместе. Так отчего тогда порознь? — Данковский достал портсигар и закурил. Протянул сигарету Артемию, тот не отказался. — Последнюю курю. Потом бросаю, — ответил Гаруспик, затянулся от предложенного огня. — Лару я тоже бросил. Тогда, когда ходил к ней. — Чего же так? Ей хуже не будет? — Как видишь, теперь о ней заботится Стах. Ей будет лучше с ним, — дым летел куда-то вверх. — Я теперь Старшина. И отец. И менху. У меня нет времени на отношения. — Даже после эпидемии? — Тем более после. Потом будет еще большая ответственность. Они оба говорили, упуская тему о Многограннике. Сейчас нужно не о нем. Сейчас разговор для другого. Даниил докурил и хотел было бросить окурок на землю, но осек сам себя. Вряд ли мусор на земле понравится… как ее там… матери Бодхо? Не только чуму нашлет, а еще и холеру какую-нибудь. Но Артемий расценил жест по своему и улыбнулся. Он забрал окурок у Даниила, затушил его пальцами, и положил в карман рабочих штанов. — Что там про твоего отца? — спросил он, делая аналогичное со своим бычком. Даниил снял перчатки. Не потому, что мокрые. Сейчас они ощущались… инородно. Обычно он прикрывал ими… — Ты, что, сигареты об себя тушил? — Бурах вскинул бровями, и, склонившись, рассмотрел. — Когда это было? — Сам видишь, старые шрамы. И нет, я таким не занимаюсь, — Даниил закатал манжеты и показал, как белые зажившие ожоги покрывали обе его руки, вплоть до сгиба локтя. — Это… он. — А меня просто ремнём наказывали, и то редко, и то это был Оюн, а не отец, — присвистнул Бурах. — Удивлен, как после такого ты курить начал. Я бы смотрел на руки и думал «не в жизнь». — Тоже так думал, пока Танатика не умерла. Там само как-то закурилось, — Даниил нахмурился и, все же не выдержав пристального взгляда, спрятал руки в карманы брюк. — Мой отец отказался от меня, после того как прочитал мои письма… к Стаматину. Там были все подробности, если ты понимаешь, о чем я. О содомии. Это было еще в универе на первом курсе. Старая история. Думал, что по приезде сюда не повторится. Тогда он всю пачку потушил об меня. Курил безостановочно, пил и два часа называл меня терминами, которые я даже толком не запомнил. Помню только «позор». Видел краем глаза, как Артемий расширил глаза от удивления. Что, не ожидал, менху из племени, что вот так в лоб скажу? Что сам все признаю? Гаруспик потер лоб лицом, видимо, обрабатывая информацию. — Так этим ты, получается, не из отчаянья занимался. Давно еще было, — как бы для себя уяснил Бурах. Прочистил горло, потер руки. Нервничает. — Вот те на… — Ага, — простодушно согласился Данковский. — И, что, будь твой ребенок содомитом, так же бы с ним поступил? Отказался бы? — Спичка не… — Ну имей ты уже абстрактное мышление, — Даниил, не выдержав, закатил глаза и наполовину развернулся к Менху. Видел, что тот едва отшатнулся. Кретин. Думает, что сейчас на него наброшусь и трахну, что ли? — И не веди себя так. Ты не в моем вкусе, не волнуйся. Ну так что? Отказался бы? Гаруспик шумно выдохнул и раздражённо цокнул. Щелкал пальцами, теребил ремешки на спецовке. Нервничает, оно и понятно. Я ж его сейчас такими вопросами сломаю, совсем не берегу его нежную голову. Еще он периодически косился на руки Даниила. Рассматривает. Думает. Наверное, все же, сочувствует. — Не отказался бы, — наконец сказал тот. — Просто, ну… поговорил бы серьезно. — Поговорил бы? — Данковский возмущенно повернулся. — И что бы исправил твой разговор? Он резко бы на девушек переключился? Бурах смотрел на Данковского, как на идиота. Думает, наверное — педераст, еще и тупой. — Может и не переключился бы, — наконец выдал ответ Бурах. — Но понял, что это, ну… нехорошо. Что скрывать бы надо от других людей. — Что в этом нехорошего?! — Ну как, что! Детей не будет, не по природе это, все равно, что бесполезный человек, да и это неправильно! Мерзко, наверное. — А если у твоей дочери будет бесплодие, она тоже бесполезная?! — Данковский шипел, прикуривая еще одну. — И я, по твоему, бесполезный?! Мерзкий?! — Ну у тебя и без пидорства детей бы не было. Тебя же ни одна девушка не вынесет, — Гаруспик хмыкнул. — Ну прости, что понять таких вещей не могу. Ты столичный, вы все там… гладкие. Выше берете, чем надо. Я не хотел сказать, что ты бесполезный или что-то в таком духе. Что мерзкий. Не считаю я тебя таким, да и, если быть честным, содомитов тоже таким не считаю. Просто понять такое не могу, и все. Не умещается это в моей голове. Да и ты же вроде с Евой был. Врал, получается? — Тебе это голову сломает сильнее. Я ее любил, но платонически, шершавый ты мой, — и Даниил был прав — сломало голову. Артемий просто покачал ей и подпер подбородок кулаком. — А за что ты ненавидишь Стаматина? Такое чувство, будто у тебя к Андрею личная неприязнь. Нормально же общались раньше… — Да хреново он на тебя влияет, все тут. Говорить то не о чем. Пока он не накосячил, ни горячо, ни холодно было. Да и пока ты валялся почти без сознания… Он замолчал, хмурясь. Вспомнил, наверное, как Рубин его привел в мансарду. — Что он? — Все равно ему на тебя было. Это даже не любовь же, пусть и содомитская, — Артемий скривился. Даниил его так заслушался, что даже забыл про сигарету и та стлела до конца. Вероятно, скоро обожгла бы ему пальцы, если бы Бурах не забрал ее и не затушил. — Стах ему сказал и за тобой приглядывать, а он все с братом сидел. И вакцину твою забрать пытался, хотя Рубин уколол Петра уже. Вот и думай теперь, кого тебе любить? Андрея, который чуть не угробил твою душу?.. — Или тебя, что ли? Который мне ее спас? — усмехнулся Данковский, но Артемий сначала даже как шутку не воспринял. И только по закатыванию бакалавровских глаз понял, что то было иронией. — Лилич к тебе неравнодушна. Сегодня мне… — Знаю. По линиям чувствую, что хочет видеть. Да поздно уже, утром зайду, — отмахнулся Гаруспик. В душе, тем не менее, кровило. Стаматин… пошел ты. Брат понятно, что брат, но ведь… к черту, не буду думать. Он такой всегда был. В радости с тобой, а горе ни с кем, кроме брата не разделит. Интрижка интрижкой, а больно. Бакалавр смотрел, как садится солнце. Тучи уже почти разошлись, небо было практически чистым. Уже и луна, и звезды глядели с неба. Теперь он понял, где Бурах периодически пропадает по два дня. Здесь, в Степи, действительно чувствовалась какая-то иная жизнь. Будто время останавливается. Будто ты растворяешься здесь, и никто тебя не найдёт. Он слышал, что в степь одному ходить не стоит, потому тут так мало людей. Но он же с менху. Что с ним станется? Да, Бурах был несносным. Да, он эмоциональный, нелогичный, в некоторых местах глуповатый человек. Но он более настоящий, чем Стаматин. Тот пусть и во многом победитель, но он не настоящий. Кажется, будто то, кем он представляется — лишь маска, а под ней ничего нет. Тень своего брата, хотя чаще кажется наоборот — а это иллюзия, вызванная мягким и пассивным характером Петра. На деле же Андрей, как райская птица, лишь привлекает внимание своим оперением, пением и поведением. Но не к себе — к брату. Себя как личность отдельную он никогда не видел. Петр бы прожил без Андрея, а вот Андрей без него — нет. А Бурах так вообще без всех в квадрате бы прожил, может, был бы даже внутренне целее. Андрей и на пушечный выстрел к себе никого не подпустит, Артемий же только так вбирает в себя людей. Нужных, не нужных, друзей, врагов — для него это лишь ярлык. И то, на сегодняшний день. Кто вчера был врагом, сегодня друг. А уж если человек в самом сердце, ему все прощается. А вот Стаматин-старший… тот и убить может, если почувствует, что его предали. Может побить если почувствует унижение. И плясать перед тобой так, как не может райская птица, если почувствует безразличие. Артемий — сенсорик, а Андрей — интуит. То в контексте не только отношений с людьми. С Андреем прекрасно думать о будущем, но с Артемием преображается настоящее. И почему я вообще сравниваю Стаматина и Бураха? Это глупо. Stultus cogitationes venenum animum. Но, черт, иногда их так приятно думать. Я никогда не был мечтательным человеком. Я тоже сенсорик, но опираюсь на логику в противовес этику-Артемию. И моя логика говорит - нет. Но что если… нет, глупости. Только не он. Только не в него. Худший выбор. Со Стахом и то больше шансов, просто хвали его и давай высыпаться. Да даже с инквизиторшей — нужно просто стать Бурахом. Тоже проще. Полюбить он может кого угодно, но не меня. Этот момент — из сострадания ко мне, непутевому столичному содомиту. Жалеет просто. Он всех жалеет. Я для него жалкий в свете последних событий. Если бы я был сейчас для него тем же столичным светилом, каким бы приехал, он бы и рядом со мной не сел. Но ведь он врать не умеет. Нисколько. Тогда есть причина его отношению. Кроме жалости есть еще что-то, и это не вина. Вот тут уже моя логика не срабатывает. А если все таки попробовать... А что, если... Даниил думал — а что, если правда остаться? К черту многогранник, к черту науку… — Чем мне заниматься, если не наукой? — спросил тот у Артемия. — Если принять во внимание уничтожение Многогранника… раз уж ты не хочешь ехать в Столицу. Без стоящей башни мне туда путь заказан. — Врачом тут будешь. Люди будут благодарны тебе, если опять не сопьешься, — усмехнулся Бурах и сорвал стебель какой-то темно-красной травы. Выглядела, будто полита кровью. Твирь какая-то? Он ловко оторвал листья, скрутил ее и получилась птичка. Положил между ними. Он такой ребенок внутри. Даниил улыбнулся. — Город и без Многогранника хорош. И без чудес Бодхо, Нухэр. В нем хороши люди. Не замечал? Да, мы все тут другие, но, все же, мы и есть его сердце. Даниил вдруг отреагировал: — Нухэр? Что это значит? Эмшен, ойнон, эрдэм знаю, а это?.. — Друг, — ответил Гаруспик. — У тебя должны быть друзья. И он невольно дрогнул. Чувствую себя, будто вернулся в школу. Когда к тебе подходит мальчишка и спрашивает «а давай дружить?» И все, все очень просто. Вы дружите. Не важно, похожие у вас идеи или нет. В детстве все равно, кто и какой. Он посмотрел на Бураха, и понял, что меньше всего ожидал предложение дружбы именно от него. Ведь идеи-то у них диаметрально противоположные. — Знаешь, Артемий… — Да? — Без тебя бы Город и не существовал. Удивлен, как тут вообще продолжалась жизнь, пока тебя не было, — он усмехнулся. — Давай я тебя привезу в столицу вместо Многогранника, м? Восьмое чудо света ты, нухэр. — Да не чудо я. Чудной, скорее, — он посмеялся, как-то совсем по-простому. Будто они в детском стишке, а не на эпидемии. — И «хэр» больше в нос говори. Так нежнее. Хорошие слова на степном никогда не гаркают. Даже к быкам с нежностью относятся. Вон, смотри, мой гуляет. И правда: вдали гулял бычок. Гаруспик вдруг промычал ему, и в мычании послышалось «Буха! Ухэрнэй ерээд байна гүү.», но Даниил не знал, что это значит, да и не стал спрашивать. Поймал себя на мысли, что ему нравится этот язык. Кажется грубым, но когда на нем говорил Бурах, то он так ласкал слух. Видимо, правда — подобные слова нужно говорить нежно. Даниилу же «могой!» вслед кричали совсем не нежно. В первые же дни человек из Уклада, завидев его, сказал брезгливо «Бохир нийслэлийн могой!». Тот даже из любопытства записал на бумажку и спросил позже у Бураха. Тот ответил изворотливо «не понравился ты ему», видимо, было на деле, чего похуже. Артемий встал, и бык, смотрящий на него, начал семенить к нему. Подошёл к ним с бакалавром, и последний едва сжался. Он боялся всех животных, больше собаки. В Столице были только лошади, и то те чуть было Даниилу ухо не откусили, когда его остановила конная полиция. — У! Буха, тпру! — тот взял его за рог, остановив. Бычок своими темными раскосыми глазами смотрел на них обоих сразу. — Ну, погладь его. — Он не?.. — Нормальный он. У нас быки — человечьи, — сказал гаруспик, и положил руку Данковского на нос бычку. Нос ощущался, как более большая версия кошачьего носа. Такой же мягкий, гладкий, разве что, суховат. Бычок ткнулся ему в руку. — Шүү дээ, яг ийм байна. Они любят наш язык. Данковский улыбнулся и погладил быка по носу. Затем перевел взгляд на Бураха и увидел, как нежно тот смотрел на них обоих. С гордостью. Он гордится такими простыми вещами. Бык есть, дом есть, дети сытые и одетые, сам тоже в здравии. Вот и все его ценности. Я бы хотел быть таким же, да я гладкий, как он говорит. Не получится у меня. Мне всегда нужно брать выше. Может, действительно мне нужно заземлиться. А, может, нужно бежать отсюда, как от адамового яблока. Кого ты продашь, Данковский? Себя в обмен на спокойную жизнь? Лучше изведи себя, но будь таким, до которого достать — как в небо смотреть. Он старался осекать себя, но чувства не обманешь. Он очень устал за годы борьбы в столице. Хотелось бы побыть здесь еще немного. — Я не хочу уничтожать Многогранник, — сказал Данковский. — И хорошо… — Я хочу испепелить этот город, — бакалавр сказал то, что меньше всего ожидал услышать Гаруспик. Тот как остолбенел. Даниил убрал руку от бычка, и тот фыркнул. — Он невозможен. Здесь слишком хорошо и слишком плохо одновременно. Артемий, за секунду скривишвий нахмуренное лицо, довольно расслабился. Похлопал Данковского по плечу, и, подав ему уже обсохший плащ с менгира, вынес вердикт: — Вот что, танатолог, — сказал тот. — Ты же, как и я, получается. Я не понимаю, как можно любить мужика, ты не понимаешь, как можно жить без боли и страха. Мы равны. Приду за полночь, увидимся в Машине. Купи пожрать че нибудь, деньги у меня в запасных ботинках. И ушел, оставив Данковского наедине со своими мыслями. Пошел в сторону Собора. А бакалавр так и остался сидеть на камне с плащом в руках. Бычок тоже не отходил. Даниил обернулся и посмотрел в его раскосые глаза: — Чего смотришь? Тоже считаешь меня идиотом? Бык довольно промычал и, повернувшись спиной, пошел дальше в степь. Меня даже бык бросил в дураках. Может, я и правда дурак?

****

И вот, мясник сделал шаг в Собор. Аглая замерла, все так же держа ствол револьвера у виска. Чувствовала, как висок под ним мокнет от слез. Сидела, смотрела и именно в тот момент она поняла, что проиграла. А он тоже смотрел. Стоял и смотрел. На его удивление намекали лишь едва расширенные глаза. — Рановато зашел, — выдал тот на половине голоса, и нервно улыбнулся. Не переживай, Вишенка! Он шутит и делает вид, что ему все равно когда переживает крайнюю степень… — Заткнись, — рыкнула Аглая, и уже почти решилась нажать, как он ответил: — Я знал, что ты ждешь меня, — внезапно, мясник перешел на «ты», и лишь одна эта фраза заставила Лилич остановиться. Ева действительно заткнулась. Наверное, поняла, что их нужно сейчас оставить наедине. Особенно Аглаю. Она слышала, как медленно переворачиваются выше огромные песочные часы. Слышала гул в стенах Собора. Слышала, как переминается с ноги на ногу Артемий. Слышала, как потрескивает старый револьвер. Слышала стук своего сердца. Слышала даже стук сердца мясника. Слышала, как остатки слез стекают с подбородка на письмо к Гаруспику. Ее чувства обострились. Она слышала о том, что мозг после смерти не умирает сразу. Что после смерти последние пять или семь минут перед забвением обостряются отделы мозга, связанные с ощущениями, чувствами, памятью, счастьем. Счастьем… Если она и умерла, то умерла явно несчастливой. Ей никогда не была знакома эта эмоция. Как сквозь сон ощущались его медленные шаги. Как он, совсем по-медвежьи, переставлял ноги, горблясь по своему обыкновению. Как подошел к ее столу, как одним глазом глянул на письмо перед ней, как встал сзади. Она уже не плакала. То была крайняя степень слабости, от того и не выстрелила раньше. Сейчас все встало комом в горле. Аглая закрыла глаза, и прислушалась ко всему вокруг. К тому, как он привычно разминает пальцы, как едва закусывает щёки изнутри, как дышит совсем рядом. Слышала, как он нависал над ней. Она уже даже не думала о том, что сошла с ума. Этот факт принят, этот факт ясен. — Чет или нечет, Артемий? — сказала она своим привычным твердым голосом, но в нем чувствовались капли слез. — Шершавое или гладкое, Аглая? — спросил он, усмехаясь, а затем вдруг мягко положил руку на рукоять револьвера, не касаясь ее руки. И медленно забрал его из хватки инквизитора. Она позволила. — Вот я ваши словечки понимаю так же, как вы мои сейчас. Хватит уже загадками говорить, сами же написали… Она распахнула глаза. Он склонился над ее плечом и посмотрел на письмо. — …что «сегодня буду для вас не инквизитор», — он закончил и положил револьвер за пояс своих мясницких штанов. — А он вам пока не понадобится. — Как вы узнали? — она искоса посмотрела на Бураха, и вдруг взглядом указала на стул напротив. — Вы пришли. Я вас не просила. — Линии, Аглая. Вы просили, я пришёл. Думать надо обо мне меньше, — он сел напротив нее. Простодушно, уже не зажато сложил руки в замок, даже слегка прилег на стол. — Замотался я. Сначала пришлось Данковскому психотерапию проводить, теперь вот вас спасаю от ошибки. Я, вроде как, недоучившийся хирург, а не врач для душевнобольных. — Это не душевная болезнь, — она скривилась, и, вдруг, смяла письмо. Гаруспик со вскинутыми бровями посмотрел на нее. — Это влияние вашего города. — Ага. Сентябрь нынче недобрый, — он одобрительно кивнул. Хватит делать вид, что не произошло ничего особенного. — Вы спите побольше, главное, а то недосып нынче до инфаркта доводит. Вон, Пепел с Лонгиным переняли большинство ваших обязательств, вот и у вас появилось свободное время… — Опустим, — она бросила смятое письмо в рядом стоящую мусорку. Вечная расслабленность Гаруспика действовала ей на нервы. — Здесь негде спать. Здесь и работать нормально нельзя. Где прикажете, тогда? — Ну, да хотя бы в Омут идите. Там сейчас все равно пусто, а обсерватория не может без человека. — Там проживает Данковкий. Не хочется видеть проявления его нервозности, — сейчас и после следующей фразы она старалась сохранять невозмутимо поджатые губы и пристальный взгляд, но внутри нее все горело. И от неудавшегося расставания с жизнью, и от искры на ее дальнейшее продолжение. — Подумала, может, вы согласитесь меня принять на некоторое время. Пока не уляжется стычка военных. Они за дверью, вы меня проводите незаметно. Сегодня к шести утра они… — Вот тут, милая, вам не понравится, — Артемий улыбнулся чуть более скромно. — У меня в Берлоге находится очаг нервозности Данковского. Он сам, если говорить проще. Мы с Ларой уже не вместе, но по прежнему друзья, могу отвести вас к ней. Она девушка добрая, не откажет, тем более, у нее свои счеты и с Блоком, и с Лонгиным… Она не смогла сдержать шумного выдоха. Dura lex. Дура. Ее глаза невольно забегали, она откинулась на спинку стула и потерла лоб. Ты теряешь контроль. Держи себя в руках. И так много позволила себе. Ее манило себе сказать — все равно. Я все равно скоро умру. После смерти не вспомню о том, как опозорилась при жизни. Я хочу почувствовать себя живой. Но ее тело дало отказ. Тело ли? Я не знаю. Я точно схожу с ума. Хоть эта девка заткнулась в голове, иначе я бы прямо тут окончательно сломалась. — Хватит. Я поняла, — взяла портсигар со стола и прикурила. Дым успокаивал. Сигарет осталось всего четыре штуки. Нужно экономить. И как следует накуриться, если я все же захочу умереть сама. Чтобы точно завершить на этот раз. — Возьмите, если хотите. — Спасибо, больше не курю, — Гаруспик отмахнулся. Есть же у него сила воли бросить в такое время. Нет, все не так… совсем не так. Он не просто сильнее меня. Он куда сильнее, чем я. — У вас приказ об уничтожении здесь? Я донесу вместо курьера. — Не подвергайте себя опасности. — Как раз таки я его донесу с большей вероятностью, — он визуально осмотрел стол, но, ничего не найдя взглядом, вновь вернулся в прежнюю позу. — Уже за полночь. С моего прибытия прошло полных девять дней, по счету десятый. Но я здесь жил двадцать лет. Поверьте, я знаю этот город. Даже если он сейчас и под контролем военных. Найду способ… — Артемий, нет! Курьер доставит! — она оперлась руками от стол, и поняла, что уже ломается. — Я хочу, чтобы на рассвете вы сели со мной на товарный поезд и уехали отсюда к чертям собачьим. Она видела, как тот опешил. Больше, чем когда увидел ее с револьвером у виска. Если так подумать, картина вполне очевидна. Число горожан, покончивших жизнь самоубийством, уже приблизилось к отметке две тысячи. Он вдруг выпрямился. Напрягся. Смотрел на нее, будто ожидая пояснений, но их не следовало. Она ждала его слово. Она знала, что он не нуждался в пояснениях. Слишком поздно поняла, что письмо ни к чему. К условному Данковскому письмо, как раз таки, и нужно было бы, желательно эссе, желательно дипломная работа «Давай все бросим и уедем из Страны», но Бурах понимал, обычно, многое без слов. Ему достаточно было желания. Чувств. Понимания, что человеку это действительно нужно. Что человеку нужен Артемий. Менху, Гаруспик, старшина, мясник и просто как Артемий Бурах. — Вы будто сговорились, — и, заставляя упасть что-то у нее внутри, он нахмурился. — Уже двое предлагают мне уехать… — Кто первый? — на ее худом остром лице было видно, как ходили желваки. Убью. — Данковский. Точно убью. Надо было его казнить, все-таки. Пожалела. Себя бы пожалела. Дура… Ее руки сжались в кулаки. Нет, спокойно. Дыши. Ты не такая. Не говори дальше. Не уточняй. Не позволяй себе… — И вы согласились? — Я думаю. Но для этого нужно уничтожить Многогранник… — Не объясняйте, — отрезала та, выбросила сигарету и, встав, подошла к витражному окну. За каждым углом около Собора стоял военный. Она знала, что по ее душу. Она знала, что, выйди она отсюда, они выстрелят. Также она знала, что около шести утра они соберутся у Лонгина. Она знала, что у нее будет шанс сбежать. Нерчик своими и чужими архитекторскими силами уже все подготовил. Ей осталось лишь сесть в поезд. Думала. Тридцать секунд. Сорок. Пятьдесят. Чувствовала, как он смотрит ей в спину. Он не поедет ни со мной, ни с ним. Или поедет, но с ним. Знаю, каких золотых гор Данковский ему мог пообещать, лишь бы эта чёртова Башня и дальше стояла бы на месте. Золотых гор я ему не обещала. Я хочу уехать только с ним, без его семьи. Туда, где у нас лишь намек на будущее. Отсюда, где то, чем он больше всего дорожит. Я бы бросила и даже не оглянулась, а он не такой. Он совсем не такой, как я. Он точно со мной не поедет. Я умру. Я уже это знаю. Одной мне не уйти. Я себе сама не позволю. Слишком долго была одна. Вишенка, я люблю тебя. Моя любовь будет оберегать тебя до самой смерти. Не отказывайся от меня, дай мне помочь тебе, ну! — снова отозвалась в костях, но она приняла уже то как само собой разумеющееся. Даже улыбнулась. — Дай ему время подумать. Сейчас у него не те эмоции, я чувствую. Я глупая, я такая глупая, но я его чувствую, поймёшь чуть позже! До утра обязательно что-нибудь произойдет, вот увидишь, и он будет на все согласен. — Артемий. — Да? — Подумайте до утра об этом, — она, сглотнув, все смотрела в темноту Площади Мост. Собор — ее защита, ее тюрьма и ее сумасшествие. — Буду ждать вас на станции в шесть тридцать. Все будет готово к отправке. Если ехать не захотите, то даже не приходите. Если захотите, придите пораньше. Поговорим, соберем провизию. Никому не говорите. Особенно бакалавру.

****

Дверь в Берлогу была приоткрыта. Артемий встал около нее и прислушался. — …Ноткин, короче, говорит, что завтра нас всех заберут отсюда! Куда-то, где мы будем в безопасности, — громко возмущался Спичка. Таким эмоциональным Бурах давно его не видел. — Папка же пропадёт без меня! Кто ему будет помогать, а?! Надо лекарства делать, надо ему анвиотики у Двоедушников выменивать, тебе, букуламру, надо объяснять все постоянно, надо нюхать, че творится в городе, надо, короче… Да много чего надо! Все на мне держится, он же пропадет без меня! И услышал расслабленный мужской смех. Не пьяно-расслабленный, а по счастливому. Данковский внимательно слушал Спичку, не перебивая, лишь умилительно смеясь. Ого. Вот чем они, оказывается, могут заниматься. Я думал, что собачатся или игнорируют друг друга. Вот оно как, на самом деле. — А я просто не хочу отсюда уезжать. Кто же будет мою куколку и Букву кормить… — Мишка говорила угрюмо и гораздо тише, чем ее приёмный брат. — Будто ты, дохтур страшный, не забудешь о них… — Не забуду. Помню, что обе в вагончике, — он, наконец, успокоившись от усилительного смеха, ответил. Гаруспик, отчего-то ясно представив, как он утирает слезу, выступившую от смеха, сидит на стуле у алембика, слушает их. Спичка стоит у стены, сложив руки на груди, а Мишка по обыкновению находит общий язык с полом. Или ковыряет его, или просто рассматривает. — К лучшему, что вас отправляют отсюда. Вы себя подвергаете опасности. — А папка же нас оттуда заберет, когда все кончится? Ноткин сказал, что там военный лагерь и там… плохо, в общем, — сказал Спичка. Даже показалось, что он сдерживает слезы. Он хочет быть взрослым. Он не будет плакать. Может, потом ночью, один. Но не при всех. Артемий чувствовал, что заходить сейчас — лишнее. Что у них свой диалог. Он, зайдя, вызовет только всеобщее молчание. — Мы вас заберём и поедем в столицу. Там вы пойдете в школу, а он будет работать. Все у вас будет хорошо, — ответил Данковский, почти ласково, и тут Артемий понял, что у него даже лицо вытянулось. Ну охуеть. Это он за меня уже решил, что ли? Надад хангалттай байсан, договорились с ним, как же. — Правда? А я смогу там тоже хирургом стать? — белобрысый тоже значительно удивился. Судя по шагам, он забегал по берлоге, задавая шквал вопросов: — А я смогу потом работать с ним? А ты что будешь делать? А ты, получается, тогда сможешь к нам в гости приходить? А будешь конфеты нам приносить?.. — А мы куколку и Букву заберем? — с надеждой спросила Мишка. В груди снова как катушка кетгута скрутилась. Весь этот шквал восторженных вопросов, сами вопросы… Может, им действительно будет лучше в Столице? Может, тут я действительно хочу остаться только ради себя? И… они, что, уже привязались к бакалавру? Ко мне-то дольше привыкали, особенно Мишка. Нянька из него плохая, говорит. А из меня тогда врач ни к черту. — Ну хватит, не так много за раз, — и снова посмеялся. — Заберем всех, Мишка. Хирургом стать сможешь, и работать ты с ним тоже сможешь. Чем буду заниматься я? Танатики уже не выйдет, переключусь на… кое-что другое. В гости приходить смогу, и приду, если отец ваш впустит меня… И, Артемий, не выдержав, зашел в берлогу. Как и предполагалось — моментальная тишина. Гаруспик молча подошел к шкафу. Снял робу, надел отцовскую рубашку. Закатал рукава. Подошел к варочной стойке, открыл мешок со стеблями твири, начал складывать их в кастрюльку. Налил воды в жестяную кружку и поставил кипятиться. Чувствовал на себе взгляды всех. Что я сейчас чувствую? Почему так больно? Отец, как бы ты поступил?.. Да я и так знаю. Остался бы здесь. Следовал бы долгу таглура. Был частью Уклада. Выбрал бы их, потому что они твоя семья. Какую семью мне выбрать? Детей или несколько тысяч человек, что теперь считают меня своим мозгом, своими нервами и своими руками? — Бать… — начал было Спичка, но его осек Данковский: — Подожди, я сам с ним пого… — Я все слышал, — поворачиваясь к ним затылком, ответил он. Стоял, опершись на стол, прямо как Аглая час назад. Но она смотрела на него, старалась заглянуть прямо ему в голову. Он же… боялся. Боялся их всех. Боялся, что снова ранит, но теперь даже не понимает, зачем. Отец, тебя уже нет. Что я могу сделать? Я знаю, чтобы ты сказал… но как бы мне хотелось верить в то, что ты бы выбрал меня, а не Уклад. Он слышал, как Данковский встал с кровати. С кровати Бураха, не со своих мешков, накрытых простынями. Еще снаружи он ошибочно полагал, что бакалавр сидит у алембика. А бакалавр подошел к нему, выдерживая дистанцию, но, все же, подошел. Замялся, но сказал: — Давай все обсудим спокойнее, чем в прошлый раз. Ты же сам понимаешь, что… — начал тот говорить мягче, чем обычно, но Артемий, отчеканивая каждое слово, резко отрезал: — Мы останемся здесь. Моя семья останется здесь. Я и мои дети. Мой город будет жить. Нашел в себе силы обернуться. Данковский, видимо, ожидавший такого исхода, но надеевшийся на иной, стоял с приподнятой рукой. Хотел, что ли, на спину мне ее положить? Сочувствует мне? Или манипулирует? Он глядел Гаруспику в глаза, не выражая ни недовольства, ни гнева, ни чего бы то еще. Затем, поджав губы, обернулся к детям: — Мне кажется, вам нужно покормить куклу и Букву перед отъездом. Спичка, погрустнев, кивнул, взял Мишку за руку и повел ее прочь из берлоги. А та… смотрела широко распахнутыми глазами на них обоих. С надеждой, постепенно ее теряя. Смотрела, семеня за белобрысым задом наперед, хотя тот и попытался разворачивать ее за руку в свою сторону, пока они не вышли за дверь. Бурах, мигом выключив горелку и отпрянув от рабочего стола, широким шагом прошел до кровати и сел на нее, подпирая лоб. Болела голова и потели ладони. Идиот. Зачем ты им рассказал? Зачем? Нахрена им было давать надежду? — Артемий, — он присел рядом. Хотелось отшвырнуть его в стену. — Им нужно будущее… — Тебе нужен хренов Многогранник! — рявкнул на него мясник, не дав закончить предложение. — Ты, Иуда, блять, что вообще несешь перед детьми?! Они же тебе на слово верят! Тебе, столичному… — Ты тоже можешь мне на слово поверить, — лишь с усталостью и грустью в глазах ответил Даниил. — Да как я тебе?!.. — Ну, ты же мне тогда не поверил на слово. Когда я говорил, что болен. Хотел сам во всем убедиться. И гляди, как некрасиво вышло, — Данковский скривился, но не с презрением. Скорее, с обидой. — Cui bono, Артемий, этот Город? Кому он вообще на пользу? Детям твоим? Или тебе? Очнись уже, Тема, и доверься мне. Тебе этот Многогранник покоя не дает больше, чем мне… — Вот уж точно нет. И называй меня лучше Ворахом, — Артемий отпрянул от Даниила, как от чего-то мерзкого. — Некрасиво вышло тогда, когда я у себя дома из-за чувства вины пригрел столичного содомита, называя его другом. Лучше бы здесь сейчас была Аглая. Данковский не стал пререкаться. Не стал кричать или жестикулировать. Взгляд его мгновенно изменился. Он встал, взял свой дипломат, накинул пальто на плечи и уже готовился уходить, как сказал напоследок: — Спасибо, Нухэр, но плохого о тебе говорить не буду. Не хочу опускаться до твоего уровня, — он посмотрел на карманные часы, и, кивнув самому себе, продолжил: — Благодарю за теплый прием и спасение жизни. Вынужден покинуть вас, Ворах, вследствие того… — Что говорю правду, да? Что защищаю свою семью? — Что обидели вы меня до глубины души своей лицемерностью. Я думал, что все, что вы делали для меня до того — искренне, а вы, как оказалось, просто чувствовали себя виноватым, как врач перед пациентом. Что ж, я вас не виню, Ворах. И не винил и раньше. Однако, удачи жить в проклятом мире, который вы сами себе и создали. Аглая вам в этом поможет, — и он пошёл из берлоги, и уже где-то около выхода сказал: — Si vis pacem, para bellum. И Бурах сидел так еще десять секунд. Каждую секунду отсчитывал. Боялся, что вскочит и… и сам не знает, что сделает. Почему так больно? Он не знал. Он знал, что поступает правильно, так почему же? Почему мне ТАК больно? Почему я хочу встать и вернуть его? Я не хочу больше думать. Я не хочу больше ни о чем задумываться. Все слишком сложно. Слишком много неоднозначных выводов. Хочу сбежать, да. Но позорно. Чтоб в ушах звенело от того, как хочу себя извести со свету. Это он называл «проблемами с эмоциональным фоном»? Это он сказал, после того, как я рассказал о том, что убил Оюна сразу после слов о том, что он сделал с моим отцом? Что я даже не выслушал причину? Что я даже не подумал о том, что Оюн был мне все детство, как второй наставник? Что он был лучшим другом, почти братом отца? Что у него возможно были на то причины? У меня ведь тоже есть причина сохранить город. Была причина выгнать его. Так почему мне так больно? Почему я уже виню себя за оба исхода? Может, Оюн тоже сам себя пожирал внутри? Нет. Больше никаких мыслей. Просто дождаться, пока уничтожат Многогранник. Вернуть детей. Учить Уклад заново всему, после того, как умрет сама Земля. Жить здесь… в проклятом мире. Я вообще, наверное, не хочу находиться здесь. Я не хочу делать этот выбор. Он слишком жестокий. И Гаруспик уже не помнил, в какой момент он встал, взял листок и карандаш. Не помнил, как его руки выводили надпись «Позаботьтесь о моих детях. О Спичке и Мишке. Я ушел в степь и вряд ли вернусь. Бурах». Не помнил, как ватными руками натянул робу мясника, как выключил свет в Берлоге, зная, что больше сюда не вернется. Не помнил, как шел по рельсам, оказавшись уже на полпути к пассажирской станции. И осознал происходящее ровно в тот момент, когда увидел одиноко стоящую Аглаю на платформе. Она курила, смотря на него. Она изначально смотрела в сторону заводского корпуса «Машина», чьи трубы разрезали небо не хуже Башни. — Вы пришли, — сказала она, как только Артемий подошел ближе. Курила, и осматривала его с ног до головы. — Вы потерян. Достала портсигар, закурила вторую и передала ее Бураху. Он затянулся, совсем не разбирая ни вкус табака, ни зачем курит. Сигарета не отрезвила. — Почему молчите? — Потому что говорить нечего, — огрызнулся он, и она даже слегка удивилась. Посмотрел на нее искоса, чувствуя, что закипает. — А что я должен делать, по вашему? Бежать к вам с объятиями и поцелуями? Вы неинтересны мне. Сбегаю с вами только потому, что хочу сбежать. С позором. Вы для этого годитесь. Ее рука дрогнула, и она отвернулась. Смотрела на поезд, на артиллерию, стоящую на соседних путях, на Марка, что затаскивал провизию на шесть суток в вагон. И вот он, закончив, помахал ей рукой. Оба молча сошли с платформы. Подходя к вагону, Артемий обернулся на город в последний раз, и… увидел, как из вагончика Мишки высовываются две головы. Одна светлая, другая темная. Мишка тут же соскочила и побежала к Бураху, как вдруг за ней спрыгнул Спичка и придержал за плечо. Он ей что-то объяснял, она молча стояла и слушала, а затем обняла его и уткнулась в плечо. Нет, не плачь, не надо… Мальчишка подхватил ее на руки, поднялся по коробкам в вагончик и, зыркнув в последний раз на приемного отца, закрыл дверь. Вас снова бросили. Ненавидьте меня всю жизнь. Я не заслуживаю прощения. — На кого смотрите? — спросила Аглая. Бурах не ответил. Он на ватных ногах зашел в вагон, и за ним закрылась дверь. Так и не двинулся с места, оперся лбом в деревянную стену. И поезд тронулся.

****

«Позаботьтесь о моих детях. О Спичке и Мишке. Я ушел в степь и вряд ли вернусь. Бурах» Руки задрожали. Даниил, сжимая в руках записку, осел на стул. Как же… так? Мысли роем вились в голове, и их постепенно заглушал гул страха. Перебирая сотни вариантов в голове, Данковский понимал, что ни один из них не ложится картой прямо. Если бы он хотел сбежать, вряд ли бы он бросил детей. Тогда он… В голову лезли самые страшные мысли. И тот факт, что это произошло после ссоры… — Impossibile. Est impossibile. Вернулся он в берлогу практически сразу — дошел лишь до кабака, но, увидев, как оживленно разговаривают Стаматины и Нерчик, понял, что подходить к ним не хочет. Это не то. Общение с Андреем было, как бы это ни звучало, многогранным. Он переходил то от высокопарных речей о пределе человеческих возможностей, о перспективах мышления, о чувств до низкосортной брани и сетований на жизнь. Американские горки. Но достаточно миролюбивые. Между ними не было сколок, ведь их мышление похоже. Скандалов, вплоть до самоубийства одного. Не было рукоприкладства, но… они оба гладкие. Даниил все больше чувствует, что тянет его, таки, к шершавому. Потому даже на предложение Андрея подойти, тот вдруг круто развернулся на месте и пошагал к Берлоге, словно спасаясь бегством. Да, бегство — вот то, что преследует Данковского. Возможно, не сбеги он тогда из берлоги, ничего бы и не случилось. Тогда Гаруспик не сбежал бы в степь… зачем? Размышление прервал стук входных дверей. Круто развернувшись, он вздохнул с напряжением. На пороге стояли Спичка и Мишка. Они молча прошли в берлогу. Стояли и смотрели на него. — Послушайте… — начал Даниил, но его перебил Спичка: — Получается, теперь ты — наш отец? От такого вопроса сердце упало вниз. Поперхнувшись, тот прокашлялся, но дети так и смотрели на него, как смотрели. Он, понимая, что те все знают, не мог смотреть на них. Как ты вообще мог… Мишка, подойдя сзади, подергала его за рукав плаща. Бакалавр едва повернулся к ней. — Пожалуйста, — сказала та. — Но пообещай, дохтур, что не сбежишь от нас, как он. — Я… ладно, — на эмоциях сказал он. — Тогда точно поедете со мной в столицу… Да что я с вами сделаю? Как на вас оформить документы, чертята? Куда я вас? А если меня опять сошлют, и на этот раз в алмазные шахты? Может, Ларе вас?.. Да что она с вами сделает, у самой эмоции вперед головы. Рубину? Как в концлагере расти будете. Куда я вас без него?.. черт, Бурах, да какого… Дети с замиранием следили за потоком мысли Даниила. На каждом повороте его мысли Мишка сильнее сжимала штанину брюк приемного брата. — Ты знаешь, почему он уехал? Почему бросил нас? — Спичка серьезно посмотрел на Даниила, и тот, вскинув брови, тут же вскочил. Он не ушел. Он… уехал? УЕХАЛ? В голове все разом перевернулось. Данковский схватил мальчика за плечи и склонился к нему. В глазах мальчика читалось отвращение и чувство предательства, естественно по отношению к Артемию. — Что ты сейчас сказал? — не веря своим ушам, повторил Бакалавр. — Он сел на поезд с теткой из Собора, — стойко ответил мальчишка, не обращая внимание на то, как невольно сжимаются руки танатолога у него на плечах. — Мы видели из вагончика. Минут через пять за ними отправился конвой военных на локомотиве… — Бурах, блять! Nothus homo! — Данковский, не дав себе и минуты на обработку информации, побежал в сторону выхода. Уже выходя, следующее восклицание растворилось в эхо подвала: — Semper in excremento, sole profundum qui variat! Даниил, запыхавшись, пробежал так вплоть до складов. Там уже, сбавляя темп, но все также идя быстрым шагом, он добрался до станции. И, действительно, рядом с ней стояли… Блок, Стаматины и Нерчик. Подбежав к ним, он, запыхавшись, оперся на плечо Андрея. Тот нежно похлопал его по спине. — Вот теперь-то мы в сборе, — сказал он, выкидывая окурок под ноги. — Я уж думал, Даниил, что ты не получил мое письмо. — Что?! — Давайте без лишних разговоров, — Блок посмотрел вдаль, отсчитывая время по карманным часам. Его строгое лицо вдруг расслабилась. — Уже должны были нагнать их вагон. Давайте, садимся. Другая группа поедет следом… — Да что вы!.. Андрей, удивившись шокированному лицу Бакалавра, мягко погладил его по спине. Думает, что я тронулся, что ли? Петр глядел также обеспокоенно. Лишь Нерчик стоял гордый, как индюк. Это он их сдал. Нерчик, кретин. Лучше бы они уехали. — Вы, что, отправили за ними бригаду военных?! — Побег карается расстрелом… — начал было Блок, но Даниил, чуть ли не плюнув в него, бросил: — Так расстреляйте же сами себя! Стаматин, убери от меня свои руки! — Даниил, что с тобой… — Perite! Canis matrem tuam subagiget! Он скинул руку Стаматина и, спрыгнув с платформы, побежал вдоль рельс. В голове туман, не было осознания происходящего. Только действия. Иногда и гладкие так поступают. Голоса архитекторов и полководца остались позади. Бежал не прямо по рельсам, но около, и Степь, в прошлый раз вселяя лишь легкое спокойствие и во многом сопротивление. Теперь она впускала его в себя. Не ставила преграды, травы доходили ему лишь до лодыжек. Удивительно, что кто-то вытоптал вообще здесь ее. Или она действительно живая? Может, это действительно мать Бодхо? Может, так она ему говорит верни мне Менху. Он нужен здесь. Данковский не задумывался. Впереди лишь отдаленный шум локомотива, и его внезапное прекращение. Где-то вдалеке они остановились. Уже невмоготу бежать дальше. Данковский сбавил шаг и чувствовал, что проигрывает. Когда вдалеке раздались выстрелы, отчего-то он не остановился. Стреляют не в него. Стреляют в нее… Новой очереди не последовало. Мимо, по соседней линии рельс, проехал другой локомотив. Там Стаматины. Вскоре, гул от него тоже стих. Их тоже остановили? Выстрелов не было. Мог слушать только звуки. Мог лишь идти дальше. Надежда терялась. Вспоминались разговоры с Артемием в течение предыдущего дня. После рассказа о боен — совершенно обычный день. Они пообедали, ненасытный Гаруспик съел целую булку хлеба, консерву и вяленое мясо. На намёки о том, что даже бюджет бакалавра не окупит его аппетиты, тот лишь смеялся и говорил в ответ нечто колкое. День казался таким… впервые, наверное, счастливым. Можно было легко представить, что на улице не эпидемия. Можно было легко представить, что они не врачи. Можно было представить, что даже друзья. Даже не друзья. Угораздило же тебя. Ты и правда дурак, бакалавр. От воспоминаний шаги казались тяжелее. Но ноги перестали ощущаться лишь тогда, когда он увидел на небольшом подъеме рельс сгорбленный мужской силуэт.

****

Плечо горело. Сначала пуля, попавшая в него, ощущалась как удар кулаком. Даже мертвая Аглая, упавшая от серии выстрелов, не сообщала плечу о том, что в нем пули аналогичного калибра. — Иди давай, мясник, — бросил ему военный. — В Город, пока рядом с ней не улегся. На первый раз прощаем. — Нет. Это я вас на первый раз прощаю. Что-то делать было бессмысленно. Она сама знала, что ехала на смерть. Сама знала, что военные даже при важнейшем поручении не оставили бы патруль Собора. Что это все спланировано. А вот Бурах не знал многого. Например, как смотреть теперь в глаза собственным детям. Степь ругала. Степь колола ноги даже через ботинки. А если Многогранник будет уничтожен, она будет приглашать или наказывать? Глупый вопрос. Конечно же нет. Она умрет от потери крови после того, как будет вынут нож из ее сердца. Простите все. Единственное, о чем он мог подумать. В остальном голова была пуста. Болезнь сводила с ума даже тех, кто ей ни разу не болел. Она выживала людей из них самих же. Вскоре, после небольшого пригорка, он увидел… — БУРАХ, Я ТЕБЯ УБЬЮ! И гаруспик встал на месте. Бакалавр подбежал к нему и дал самую звонкую пощечину, на которую был способен. Артемий, в принципе, большего не ожидал, но то было обманом — тут же последовал удар в челюсть другой рукой. Симметричный уже почти зажившей ссадине Даниила на том же месте. Он ошатнулся, потирая челюсть. Только лишь тогда Данковский, что все это время на него бешено смотрел, увидел, как по Мясницкой робе стекает струя крови из ключичной впадины. Он тут же подошел ближе, попытался оттереть перчаткой место скопления крови, видимо, чтобы рассмотреть рану, но ничего не вышло. Спецовка впитывала в себя кровь, словно она ее и потеряла. — Сколько раз стреляли? — строго спросил тот. — Один. Он пристально посмотрел в глаза менху: — Где она? — Осталась в вагоне. — Чего же ты вышел? — Данковский стоял, сложив руки на груди. Отчитывал, и был прав. Бурах сглотнул. — Она мертва.

****

Лишь спустя недолгие пререкания они пошли обратно. После молчания Артемия, после многочисленного данилова «Morologus es!». После этого они шли обратно молча. Степь теперь ласкала. Обхватывала лодыжки травами, уже вставшее солнце отбрасывало тень на ее поля в виде двух фигур. Высокой, крупной и чуть пониже и поменьше. Шершавого и гладкого. Лишь когда впереди показался город, они остановились. На вокзале уже не было никого. Неизвестно пока, что стало с полководцем и архитекторами, но Даниил об этом решил пока не задумываться. Гаруспик присел на упавший менгир, и посмотрел на трубы Машины, что терялись в облаках рассвета. — Что скажешь детям? — спросил Данковский, подойдя к нему со спины. — Что я идиот. — Ну это они и без тебя поняли, — бакалавр присел рядом. Закурил. Протянул Бураху. Тот отказался. — А мне ты что скажешь? Гаруспик полуобернулся на него. Его щетина покрывала острые скулы, мягкий подбородок. Голубые глаза были ярче в рассвете, светлые волосы сверкали ярче. Он отвел взгляд. Не смог его задержать надолго. — Простишь меня? За то, что я тогда сказал… — Прощу, — не дослушав, ответил он. — Я испугался за тебя. И тут, Артемия тронула улыбка. Он сорвал бурый стебель, скрутил его, и получилась птичка. Хотел положить между ними, но увидел, что места не осталось — сидят вплотную. Положил ее ему на колено. Ну и кретин. Полный кретин. Однако, Данковский улыбался. — Наверное, это просто нервный срыв, — сказал он Гаруспику. — Ты же сам понимал, что отсюда не убежать. У тебя есть дела, да и Нерчик вас сдал. Что, свернешь ему шею? — Нет. Он правильно поступил, — Артемий взял у Даниила почти сидевший бычок, смял его и положил в карман. Снова чуть не подпалил пальцы. — Для своих полномочий правильно. Отомстил ей. — Не хочу о ней, — сказал бакалавр, мысленно подметив, как менху заботится о его пальцах. — Что ты будешь делать дальше? Над городом раздробленной в неимоверных плоскостях возвышался Многогранник. Вдалеке слышалось мычание, исходящее от боен. А город только начал просыпаться — совсем скоро он либо проснется окончательно, либо уснёт навсегда. Все зависит от одного решения. Решение у него сейчас в кармане робы. Он достал приказ об уничтожении Многогранника и тут… передал его Данковскому. Тот, не веря своим глазам, взял его. — Решай сам. Я тебе доверяю, — сказал Бурах. Лист был слегка окраплен кровью из его плеча. Он вел себя настолько непринужденно, словно его не подстрелили, а действительно легко ударили в плечо, что Данковский даже забыл о ране. Он просидел так еще секунду, а затем аккуратно сложил лист, положил во внутренний карман плаща и встал с менгира. — Вот что, так дела не делаются, — он потянул за собой Бураха, и они направились к Машине. — Сначала мы придем в Машину, я осмотрю тебя, окажу медицинскую помощь, ты поговоришь с детьми… — Так ты решил по поводу башни-то? Данковский остановился. И Бурах остановился. Даниил посмотрел ему снисходительно в глаза и улыбнулся. Периодически взгляд опускался на рану в плече. — А как ты думаешь? — ответил тот с явной хитрецой в глаза. — Оставишь его? — Если бы я этого хотел, то разорвал бы его еще у менгира, — ответил бакалавр и видел, как Гаруспик одновременно удивился и заулыбался. — Донесу его лично с условием, что тебя пару раз стукнет Спичка, как приедет с лагерей. И, Гаруспик, рассмеявшись, приобнял его за плечо. И все-таки, нет, alea jasta est. Это никуда в себе не деть. Я ничего с этим не сделаю. С собой я никогда ничего не умел делать, никогда не умел идти наперекор себе. Умел перечить всем, но мне же самому. Я знаю, что я ему не нужен в таком контексте, но все же… я не могу отказаться от этого. Это мое. Я хочу остаться здесь. Испепелил бы дотла этот Город, да он ему нравится. Значит — никогда.

****

Дети, кажется, только их и ждали. Однако, пришел только Бурах. Спичка, с облегчением выдохнув, действительно разок пнул по ноге Артемию и сказал, что они уже опаздывают на сборы. Не успел тот и извиниться перед ними, как мальчишка подхватил Мишку под руку и повел ее прочь из берлоги. Она лишь успела пробурчать Артемию: — Если дядя Даня тебя увидит, он тебя… — и дверь захлопнулась. Он присел на койку. Бакалавр побежал в аптеку за бинтами и морфином, не желая слышать, что можно воспользоваться и улмарами. «Да они же сварены из органов! У тебя вообще есть холодильник?! Сомневаюсь!» — и убежал в аптеку, что была неподалеку от кабака. Артемий снял робу и рубашку, бросив их куда-то в угол берлоги. Сел на импровизированный операционный стол, сделанный еще его отцом, и осмотрел плечо. Пуля дальше мяса не вошла. Не оказалась рядом с органами. Вытащит. Даже резать не придется. Спустя несколько минут в берлогу вбежал Данковский. Он достал из карманов пальто бинты и морфин, затем снял его и кинул в тот же угол, куда и Бурах бросил свою одежду. Раньше бы аккуратно повесил. Перенимает мои привычки, что ли? — Нигде нет нитей и иглы! Мне твой свитер распускать что ли и шить?! — ворчал бакалавр, снимая перчатки и закатывая рукава. — У тебя спирт-то хоть есть? — Твирин в ящике, не пей только, — на ядовитое замечание Даниил лишь закатил глаза. — Там кетгут и игла швейная. Пока бакалавр готовился к процедуре, Артемий взял в руки морфий, подумал и отложил. Сегодня с обходом пойду. Понадобится еще. Даниил, подготовившись, обернулся и вопросительно посмотрел на целую ампулу морфия. — И? Кого ждем? — строго спросил тот. — Шей давай. Сейчас лекарств мало, — Артемий подставил плечо. Данковский поджал губы, подумал и дал ему бутылку с твирином. Гаруспик сделал столько глотков, что его осталось лишь на дне. Горло сводило от едкого вкуса, похуже водки. Остальное бакалавр вылил на рану. Щиплет. Не говоря ни слова, тот взял щипцы и вставил в их рану. Пуля нашлась сразу, но схватиться было трудно — еще кровоточило. — Почти на поверхности. Даже жировой слой не пробила, — удивленно вскинул брови Даниил. — У тебя, что, мышцы титановые? — Нет. Один раз крови Бодхо глотнул, пока был в бойнях, — ответил Артемий, слегка морщась. Вскоре, пулю подцепить удалось. Вышла с небольшим хрустом, пришлось прокрутить. Не раздробилась, целая. Данковский выбросил ее куда-то на пол и принялся вытирать кровь марлей. Кровотечение слабое. Затем, воткнув нитку в кетгутовую иглу, проткнул кожу в одном месте. Мускул не дрогнул ни на чьем лице. Сделал первый шов. Второй. Третий. — Вроде, все, — сказал он, отрезая иглу ножом. — Сейчас только… Он взял бинт и начал обматывать рану, проходя бинтом подмышкой и сбоку от шеи. Делает так, чтоб я сам не смог поменять. Не смогу одной рукой. Специально, что ли? Артемий понял, что улыбается своим мыслям. — Тебе приятно, что ли? — язвительно брякнул Данковский, завязывая узлы. — Боль нравится, что ли? — Нет. Руки у тебя и правда нежные. Тебе бы хирургом пошло быть, а не танатологом, — невольно припомнились слова Андрея. Данковский нахмурился, остановился, будто что то вспоминая, но затем мотнул головой. — Помню, как Стаматин мне рассказывал, а я потом сам в этом убедился. — Не понял, — завязав узел, бакалавр отстранился и, сложив руки на груди, присел на стол для выделки твири. Артемий постарался сделать такой многозначительный взгляд, какой только мог, но, вероятно, вышло плохо. А Даниил ждал пояснений. — Сам же говорил, что все запомнил, — сказал Гаруспик, и бакалавр, поджав губы, сделал еще более непонятливое лицо. Потому тот решил пояснить: — Той ночью, когда… — Ой, даже слушать про свои пьяные выходки не желаю, — он поднял руки в жесте сдаюсь, затем собрал медицинский инвентарь и небрежно сложил все в ящик. Забегал по берлоге, не зная, куда себя, деть, в итоге полез в шкаф и достал булку хлеба и копченую рыбу. — Есть хочешь? Давай позавтракаем, и я пойду отнесу… — Так ты не помнишь или слушать не желаешь? — Для чего ты давишь на меня сейчас? — огрызнулся Данковский, подставил два стула к рабочему столу, достал нож и нарезал хлеб на ломтики. Резал криво. Никогда не готовил, что ли? Ну конечно, представляю, по каким он там ресторанам в столице ходил. Даже хлеб ровно не может отрезать. Этот факт его позабавил. Даниил сел за стол и похлопал по стулу рядом. — Интересно мне, - с ухмылкой сказал Гаруспик, все также не сходя с места. — Лучше бы про многогранник поговорили… — начал было бакалавр, но сам же проглотил язык, когда Бурах, встав с операционного стола, подошел к нему сзади. Оперся двумя руками на стол и едва докоснулся носом чужой макушки. Пахло твирью. Не твирином, а твирью. После столь долгой прогулки в степи она оставила на нем сотню своих запахов, и впервым делом они всегда впитываются в волосы и пальцы. Данковский сидел, стараясь не двигаться. Даже почти не дышал. Его рука как зависла с ножом, так и осталась в воздухе. Бурах мягко забрал у него нож и положил рядом. — Голову помой. А то я-то думаю, от кого травой сильнее меня разит. Вон, бабский шампунь у тебя в сумке, кажется. Пойду воду в корыто наберу, — сказал тот, и действительно, отстранившись, вытащил из-под операционного стола корыто, взял его одной рукой и пошел было из берлоги, как вдруг сзади к нему подбежали, развернули, и прижали к стене за плечи. Это было так странно. Тот факт, что это сделал бакалавр. Бакалавр, который еле как свою же сумку на одном плече тащит. Который в жизни не поднимал ничего тяжелее кипы бумаг или книг. Развернул, прижал и даже как-то злобно посмотрел в глаза. — И что это было? — Голову твою понюхал, — не понимая, в чем дело, простодушно ответил Артемий. — Нет. Не так, — Данковский помотал головой. — Почему я завис от этого. Ты знаешь? Гаруспик еще с секунду похлопал глазами, а затем рассмеялся: — А говорил, я не в твоем вкусе… — Нет, я серьезно, — его перебили. — Это ваши степные штучки? Магия, или как вы ее там называете? Ab oculo oritur, in cor cadit. Что за фокусы? Артемий хотел мягко его оттолкнуть, но рука задержалась на даниловой груди. И тут… Линия. Прямая. Несгибаемая. Непрохудившаяся. Как током дернуло. Гаруспик даже чуть не поперхнулся. Нет, Бодхо, нет… Ну не с ним же, ну? Но линия именно вот такая давала вполне ясно утвердительный ответ. Замешкавшись, он его, все же, оттолкнул от себя. Нежно, да можно больше сказать, что он скорее вылез из его хватки, чем отпихнул. Линия не разорвалась. Не показалась. После прикосновения стала только крепче. — Нет, все проще, — сказал Артемий, снова беря в руки корыто и продолжил подниматься по лестнице. — Просто хотел тебя понюхать. — И зачем?! — Не знаю. Запах понравился. Он вышел за дверь берлоги. Не помнил ни путь до колонки, ни обратный. Внутри все мысли только о линии. И это не было ни судьбой, ни каким-либо провиденьем. Его пугал лишь только тот факт, что он провел ее сам. Захотел и провел, даже не успел задуматься. Лишь на секунду захотел, даже больше где-то на подсознании, а Бодхо уже одобрила так, будто то было написано. Ценнее та судьба, что ты сам выбрал. И Земля это знала. Дала согласие, пока еще жива. В голове уже не было мыслей о том, правильно оно или нет. Были лишь мысли о том, что это просто невозможно. Только вот руки дрожали. Пока нес воду в целой руке обратно, половина вылилась. Что делать с этим согласием — Гаруспик не знал.