Only bro

Сидеть в засаде было скучно. Разведка вообще была его нелюбимой частью работы — Соуп предпочитал честные и быстрые перестрелки, а не эти вот размазывания соплей, когда они даже не были уверены, что штаб даст добро на дальнейшие действия. Полуразрушенная военная база, простирающаяся перед ними, была пуста и тиха; да с чего Прайс вообще взял, что сюда, на эту уже зачищенную ими территорию в Джелалабаде, вернулись афганские силовики? Это было бы как минимум тупо с их стороны. Со стороны ОТГ-141 тупо было протирать штаны в укрытии, ожидая появления здесь хоть одной живой души. Хотя, конечно, и в подобных условиях можно было найти себе развлечение. Вот, например… — Эй, элти! — жизнерадостно окликнул он, пристроив подбородок на упоительно прохладной, ещё не успевшей нагреться при здешней жаре винтовке. — Тебе не кажется, что следует разбавить напряжённое ожидание парой блистательных юморесок? В наушнике не ответили, но его напарник — лейтенант Саймон «Гоуст» Райли, самые унылые щи по версии журнала «Таймс» — терпеливо вздохнул там, на другом конце линии. Соуп засчитал это за восторженное «да, Джонни, конечно, расскажи мне парочку анекдотов из своего золотого фонда». Справедливости ради, его шутки всегда пользовались успехом. У всех — даже у Гоуста, хотя поначалу, когда Соуп только-только попал в этот отряд, лейтенанта Райли ему разрекламировали как мрачного уебана с напрочь контуженным чувством юмора. Мрачным уебаном он звался по праву. Контуженное чувство юмора у Гоуста в целом тоже было — только совсем не в том смысле, какой вкладывали в это понятие члены ОТГ-141. Речь скорее шла о том, что… — Гроб карлика-оптимиста, — проникновенно начал Соуп, понизив голос до вкрадчивого шепота, — всегда наполовину полон. Где-то на линии крякнул Ройс или, может, Рук — остальные члены отряда, которые пасли гипотетических врагов по другую сторону холма. Гоуст не рассмеялся и даже не фыркнул. Зато после непродолжительной паузы медленно и сухо проговорил: — Что это: жёлтое и не умеет плавать? Соуп осклабился, подобрался, предвкушая продолжение: — И что же это? Тон Гоуста не изменился — остался всё таким же сдержанным и прохладным, будто бы он отдавал приказы, а не травил байки, — когда он тяжеловесно уронил: — Школьный автобус, полный детей. Заржали в унисон — Соуп, Ройс и, наверное, тоже подключившийся Роуч. Соупу, правда, ещё хватило наглости и бравады заметить, отсмеявшись: — Можешь же, когда хочешь. Гоуст хмыкнул и замолчал. Вот такое оно было — его контуженное чувство юмора. Вот такой был он сам — мистер я-не-стану-показывать-что-мне-смешно-но-всегда-пошучу-в-ответ. По крайней мере, с ним, сержантом Джоном МакТавишем, он был именно таким. Соуп не знал, как так вышло, что они с Гоустом стали, типа, лучшими друзьями. На самом деле он даже не поручился бы за то, что лейтенант Райли считал его своей бести. Может, это было односторонней хернёй. Вроде невзаимной влюблённости, только исключительно ноу хомо. Интересно, такое вообще существовало? Или они были своего рода первопроходцами в этом дерьме? Его вялые размышления о природе их взаимоотношений разорвало резкое: — На пять часов от тебя. Соуп чертыхнулся, прилип к винтовке, поймал в прицел движущуюся мишень. Потом присмотрелся и прыснул: — Это же чёртова собака. Шавка, которую он держал теперь на мушке, встревоженно озиралась и принюхивалась. Выглядела она так себе: костлявая, с грязной шерстью и тоскливыми глазами. — На ней ошейник, — мрачно возразил Гоуст. — И чё? — не въехал Соуп. Теперь и он заметил тонкую полоску чёрной кожи на тощей шее. — Хозяин может быть рядом. Умел Гоуст заставить насторожиться и собраться даже его. Соуп понятливо затих, пристально наблюдая за собакой. Та, будто почувствовав, что на неё смотрят, запрокинула голову. Судя по всему, взвыла, но с такого расстояния слышно не было. Зато прекрасно видно было, что на базе началось какое-то оживление. — Вижу людей на три часа, — напряжённо сообщил Ройс. — По моей команде, — низкий голос Гоуста, лишённый каких бы то ни было эмоций, было не спутать ни с чьим другим. Соуп сглотнул. Палец лёг на спусковой крючок, балансируя в дюйме от нажатия. Собака бросилась куда-то вправо, он проследил за ней в прицел — и сдавленно ругнулся. Гоуст, определённо заметивший то же, что и он сам, выплюнул: — Не стрелять. Ну конечно. Теперь-то ясно было, что об открытии огня речи не идёт. — Ебучие дети! — в голосе Роуча, наверняка тоже подзатрахавшегося торчать в засаде, прозвучало искреннее разочарование. Группа оборванных подростков, выскочивших со стороны разбомблённого рынка, рассредоточилась по базе, пара мальчишек влезла на крышу ликвидированного склада, остальные рассредоточились по территории. Собака восторженно носилась за ними, пытаясь сбить с ног. Идиллия по-афгански. Соуп убрал палец с крючка. Ни о какой повторной зачистке базы теперь можно было и не мечтать. Гоуст в наушнике уже связывался с Прайсом, запрашивая вертолёт. Сержанту МакТавишу оставалось лишь покинуть позицию. Он не знал, что именно ему следует испытывать по этому поводу: с одной стороны, долгие часы, проведённые в засаде, оказались бессмысленными, по всей видимости, поступившая им информация о силовиках оказалась ложной; с другой — если их здесь не было, Джелалабад оставался под контролем союзнических войск. Не станут же малолетки играть там, где им могут прострелить башку. Правильно? Правильно. Но Соуп всё равно ощущал себя обделавшимся с ног до головы, пока в унисон с остальными отвечал на гоустовское «Выдвигаемся» дежурным «Так точно, сэр». Путь до посадочной площадки занял не меньше получаса — они всегда осторожничали, не рискуя сажать вертолёты там, где их могли засечь, и приходилось петлять и топать милю за милей по этой блядской жаре. Вертолёта Прайс прислал два. Из соображений безопасности — небо над Афганистаном по-прежнему оставалось той ещё горячей путёвкой в ад, и по отдельности у них было больше шансов добраться до собственной базы целыми и невредимыми. Циничная правда всех заебавшей войны. Гоуст забрался в первый вертолёт молча, ни на кого не глядя. Не очень-то он был общительным вне миссий, даже с Соупом. К этому было непросто привыкнуть поначалу — уж сержант МакТавиш потрепаться любил, — а теперь, гляди ж ты, это вызывало странное малопонятное чувство, которое можно было переложить на английский язык примерно как «да, это говно идёт со мной в комплекте». Ну, не силён он был в словесности, против правды не попрёшь. Так или иначе, по негласной договорённости, которую в ОТГ-141 никогда не озвучивали вслух и которая, тем не менее, за последние месяцы не нарушалась ни разу, всегда происходило… Да, именно это. То, что Соуп взобрался на подножку того вертолёта, в кабине которого уже находился Гоуст. — Увидимся на базе, парни, — помахал он Роучу и Ройсу, направившимся к соседнему. И закашлялся: от вращения лопастей вокруг них поднималась настоящая песчаная буря. — Постарайтесь… кх-х… не сдохнуть. — Вам того же, — откликнулся даже не обернувшийся Ройс. Соуп запрыгнул в вертолёт, упал напротив Гоуста. Тот был мрачен. Естественно, мрачен он был вообще всегда, но вот конкретно сейчас — казался взъёбанным. Взъёбанный Гоуст грозил обернуться мучительной болью в его, Соупа, заднице. Как-то двусмысленно прозвучало, наверное, да? — Чё такое? — спросил он, пристроив тяжёлую снайперку у себя под боком. — Выглядишь так, будто у тебя любимая тётушка отъехала. На тот свет, в смысле, а не в какое-нибудь путеше… — МакТавиш. Лейтенант Райли нечасто обращался к нему по фамилии — на самом деле он был единственным из команды, кто предпочитал звать Соупа по имени, чёртовой формой Джонни, как, типа, придурочного младшего братца. Обращение «МакТавиш» всегда переводилось с гоустовского диалекта английского языка примерно как «завали ебало». Стоит ли говорить, что Соуп никогда его не заваливал? — МакТавиш — это я, — оживлённо подтвердил он. — А ты давай кончай дуться. Подумаешь, силовиков на базе не нашли. Ты так хотел кому-нибудь въебать? Гоуст не ответил, но как-то так утомлённо прикрыл глаза, что это дало Соупу повод проникновенно предложить: — Давай я подыщу тебе парочку придурков в Кабуле? Будет, типа, жертвоприношение. Или ритуальное ухаживание. Как мёртвый олень. То есть технически они, конечно, будут живы, но олени ещё те. Гоуст, не выдержавший потока его бреда, покачал головой, однако в его голосе было что-то вроде усмешки, когда он выплюнул: — Завязывай языком молоть. — Я думал, тебе нравится мой язык, дорогая, — не обиделся Соуп. И поиграл бровями: — Этот рот способен на многое. — Я предпочитаю видеть его закрытым, — хмыкнул Гоуст. Соуп потыкал языком в собственную щёку в древнем как мир намёке: — Ты упускаешь массу возможностей. Все лучшие друзья просто обязаны шутить гейские шутки, разве нет? По крайней мере, сержант МакТавиш определённо перевыполнял ежедневный норматив по их количеству. Взгляд Гоуста, до этого раздражённый, смягчился, сделался почти позабавленным. Он остановился на губах Соупа, спустился ниже, на подбородок, на укрытую бронежилетом грудь. — Ладно, — невыразительно сказал Гоуст. — Если я когда-нибудь настолько отчаюсь, я тебе сообщу. — Эй! — возмутился Соуп. — Это было грубо! — Мне казалось, тебе такое нравится, — парировал тот. Соуп всегда испытывал какой-то особенный восторг, когда лейтенант Райли — этот булыжник с человеческими глазами — включался в их маленькую игру; и теперь это тоже заставило его растянуть губы в широченной улыбке и просюсюкать, таким высоким голосом, на какой он только был способен: — Конечно, нравится, папочка. Я твоя послушная нежная девочка в розовом платьице. Гоуст издал странный звук, очень похожий на приглушённый смешок, и склонил голову набок: — Ты моя лучшая девочка. Бля-адь, Соуп просто обожал это дерьмо. Он как раз собирался сказать что-то ещё, может, что-нибудь про кружевные чулочки, но… — Парни, мать вашу, — простонал в это мгновение в наушнике кто-то подозрительно похожий на Роуча, и Соуп с некоторой долей ужаса осознал, что забыл отключиться от общей линии связи, — вы заебали. Возьмите увал, снимите напряжение. Подрочите друг другу, что ли. Сил уже нет выслушивать ваши спермотоксикозные заигрывания. На мгновение воцарилась гробовая тишина. А потом Соуп, пришедший в себя, отбрил его легкомысленным: — Ты просто завидуешь, потому что тоже хочешь быть чьей-нибудь девочкой. — Да реально борщите уже, — вскипел Роуч и отключился. — Какие все впечатлительные, — буркнул Соуп, почему-то ощущая себя неловко. И, почувствовав взгляд Гоуста на своём лице, вскинул брови: — Что? Гоуст поморщился и закрыл глаза, всем своим видом демонстрируя отсутствие интереса к продолжению диалога. Сама, блядь, невинность, в сердцах подумал Соуп, невесть почему раздраконенный этой тупорылой реакцией. Оскорблённый в лучших чувствах Мистер Натуральность. Чего Роуч не знал — и о чём, вероятно, узнать не захотел бы, — так это того, что его рекомендация передёрнуть на брудершафт уже несколько недель как устарела.