Only bro

В первый раз это случилось, когда Соуп был в говнище пьян. Или, точнее, потому что Соуп был пьян — бухло развязывало ему руки и язык до той критической точки, после которой начинались высокоградусные умозаключения в духе «сейчас или никогда» и «один раз же живём». Конечно, нихрена хорошего вытекающие из них выборы и решения обычно с собой не приносили. Джону МакТавишу следовало бы сделать из этого некоторые выводы — как, например, после случая, когда школьный выпускной завершился проспоренным желанием побриться налысо, и его тогдашняя девчонка бросила его, заявив, что он лузер и тупица, — но Джон МакТавиш, разумеется, выводов этих не делал и с радостью пёр грудью на амбразуру, собирая в панамку щедро подсовываемые ему жизнью хуи. Так или иначе, поначалу ничто не предвещало беды. ОТГ-141 протирала жопы на базе несколько дней кряду, не получая ни новых заданий, ни отмашки свалить пожить жизнь на гражданке, и, как это часто бывает, изнывающие от безделья парни решили скрасить время несанкционированной дружеской попойкой. То ли Ройс добазарился с Прайсом, негласным батей отряда, то ли что, Соуп в подробности не вникал. Он тогда на стену готов был лезть со скуки — что прикажете делать в четырёх стенах? — и предложение нажраться воспринял с энтузиазмом. Ну, и не он один, в общем-то. В комнате у Ройса и Роуча в тот вечер было не протолкнуться. Обе кровати — скрипучие узкие койки, такие же, как в их с Гоустом конуре — оказались заняты, на сдвинутых тумбочках покоились бутылки и стопки, и из рук в руки передавалась, ходя по кругу не хуже опытной шлюшки, пачка начос. Было душевно. Ройс травил байки времён своей бурной молодости (Соуп подозревал, что большая часть из них была галимым пиздежом), Рук и Мит то и дело принимались говнить друг друга за политику (он даже не пытался въехать в предмет спора), Роуч вяло бренчал на загадочным образом протащенной им на базу гитаре (он знал ровно три аккорда, но остальные не знали ни одного, что в конечном итоге делало Роуча звездой вечера). Гоуст, отбуксированный на попойку насильно (хотя Соуп подозревал, что если бы элти действительно не хотел принять участие в культурном вечере, то его и за шкирку сюда не затащить было бы), сидел на кровати в каких-то дюймах от него и молча потягивал дешёвый вискарь, хмыкая на особенно удачных пассажах Ройса. Периодически кто-то из парней вставал отлить и пёрся к толчку, обязательно передавливая остальным ноги — попробуйте разместить полдюжины мужиков на двух полуторках! — и, когда это делал делящий пространство с ним и с Гоустом Мит, Соуп ойкал, ругался и заваливался на Гоуста, въезжая в его плечо своим. Гоуст воспринимал эти удары судьбы стоически — иными словами, подчистую игнорировал и Соупа, и его посягательства на священное личное пространство лейтенанта Райли, и кривобокие юморески, которые заменяли Соупу извинения, вроде: — Прошу прощения, не устоял на ногах при виде такого мужчины! Или: — Ауч! Какой же ты, мать твою, твёрдый, ебучий Бен Гримм! Или: — Я лечу, Джек? Нетрудно догадаться, что на поссать Мита пробивало довольно часто. На последнем таком турне до сортира Соуп, в котором плескалось уже порций десять чистейшей неразбавленной текилы (мексиканцем он не был, но вполне мог бы быть!), покачнулся особенно сильно. Пытаясь удержаться ровно, он рефлекторно схватился за чужую руку, прохладную и привычно каменную, будто вместо мышц у Гоуста была грёбаная сталь, но даже это не уберегло его от позорного падения: носом — прямо Гоусту в шею, для разнообразия не укрытую закатанной сейчас до переносицы балаклавой. От Гоуста едва уловимо пахло армейским мылом, и дезодорантом, и немного потом, и ещё — углём, которым он затемнял область вокруг глаз, виднеющуюся в прорезях маски. Наверное, к тому моменту Соуп окончательно окосел и перестал контролировать собственные действия, раз его почему-то потянуло ближе, захотелось пройтись по этой жилистой шее, куснуть, вгрызться, ощутить сопротивление мышц. — Первобытные инстинкты пробудились, а, МакТавиш? — весело спросил заскучавший без возможности сраться с Митом Рук, и Соуп торопливо отпрянул, скорчил гримасу, ухмыльнулся криво: — Проверяю, не пиздит ли элти мой дезик, пока я не вижу. Рук заржал, зато самому Соупу сразу же стало не до смеха: Гоуст медленно повернул голову к нему и, судя по прищуру, нахмурил брови там, под балаклавой. Учитывая его вечную мрачную молчаливость и постоянно закрытое чёрной тканью с дебилоидным рисунком черепа лицо, приходилось ориентироваться по одним глазам. Тёмным, как крепкий чай, и холодным, как ёбаная Аляска. А потом Гоуст отставил в сторону стакан, из которого неторопливо — намного неторопливее самого Соупа — цедил виски весь вечер, вернул балаклаву на едва не осквернённую Соупом шею, поднялся на ноги и еле уловимо кивнул ему на дверь. — Некоторым уже хватит, — сказал он этим своим хрустким ледяным голосом, в котором и эмоций-то не было, одно большое Нихуя. — Эй, время же детское! — возмутился было Соуп, но Гоуста неожиданно поддержал посерьёзневший Ройс: — Реально, парни, давайте расходиться. Кэп обещал открутить мне башку, если из нашей комнаты донесётся хоть один звук после отбоя. До уставных десяти часов вечера оставалось, насколько Соуп смог понять, поднеся к лицу запястье с часами (в глазах безбожно двоилось), ещё целых тридцать минут, в течение которых можно было надираться и куролесить, однако остальные почему-то согласились с Ройсом и засобирались к себе. Соуп нехотя встал тоже — и его занесло вбок, наверняка оступился бы, не придержи его вскочивший с соседней койки Роуч. Блядство, пока он находился в сидячем положении, мир не скакал и не переворачивался, как на ебучей карусели! И как он упустил тот критический момент, в который уровень его опьянения соскочил со стадии «можно цитировать устав» на стадию «присутствуют риски обоссать ободок унитаза»? Лживая сука-текила! — Э-э-э, да ты совсем хорошенький, — заявил Роуч с обидной снисходительностью. Как будто он тут был самый трезвый. Соупа — лишь капельку — утешил тот факт, что язык у говнюка заплетался. — Я вообще по жизни секси, — невпопад ответил Соуп и сбросил чужую руку со своего плеча. — Ты не потянешь. Роуч со смешком отвесил ему подзатыльник, толкнул в сторону Гоуста: — Он весь твой, лейтенант. Не дай ему опиздюлиться у Прайса на пороге. Ах, вот как? Соуп фыркнул, выпрямился и гордо продефилировал мимо Гоуста, всем своим видом выражая намерение добраться до их комнаты самостоятельно, без помощи всяких там. Но это оказалось сложнее, чем предполагал его пьяный мозг, — уже в коридоре Соупа повело в сторону, и он, неловко оступившись, въехал в стену. Даже башкой приложился — до звона в ушах. И чертыхнулся — Гоуст дёрнул его за шиворот, вынуждая встать ровно (что без поддержки стены было не так уж легко), сухо осведомился: — Порядок? Это было его фирменное слово. Если бы Соуп пережил его (чего вообще-то не хотелось бы), то голосовал бы за то, чтобы на могиле лейтенанта Райли вместо всяких там слезливых эпитафий выгравировали одно это короткое «Порядок?» — вечная, типа, память. — Да, заебись, — ершисто отозвался Соуп, попытавшись высвободиться и, естественно, не преуспев: хватка у Гоуста была бульдожья. — Хотел провести состо… со-пос-та-ви-тель-ный анализ. Что больше похоже на булыжник: твоё ебало или стена. Гоуст терпеливо вздохнул и потащил его дальше, благо их комната была совсем близко — какие-то несколько десятков шагов. Или это пьяный мозг Соупа намеренно исказил, сократил расстояние, пока его конвоировали до койки? Столкновение с ней оказалось неожиданным и резким: Соуп, типа, прошляпил момент, в который Гоуст отпер дверь их конуры, так что влетел лицом в подушку в полной уверенности в том, что умудрился наебнуться ещё в коридоре. Но под губами было мягко, знакомо пахло порошком для белья, а в рёбра сразу же впилось несколько особенно неприятных пружин, не смягчаемых даже тонким матрасом, так что путём нехитрых размышлений Соуп пришёл к выводу о том, что находится на кровати. Бог знает почему это открытие показалось ему волнующим; Соуп завозился, переворачиваясь на лопатки, и налетел взглядом на широкую спину Гоуста, снимающего футболку. — О, — бездумно брякнул Соуп, — бесплатное порно? Гоуст повернулся к нему. В полумраке комнаты было толком не разглядеть нихрена, кроме общих очертаний его плеч — и белого рисунка черепа, проступившего в темноте особенно чётко. Но Соуп всё равно, конечно, знал, что и спина, и плечи, и грудь, и даже живот у лейтенанта Райли покрыты шрамами разной степени пиздецовости — от мелких, едва различимых даже на свету, до размашистых клякс особенно крупных рубцов. Наверняка и лицо у него — та часть, которой Соуп никогда не видел — было тоже… — Спи, — раздражённо сказал Гоуст и отвернулся обратно. Но спать Соупу не хотелось. Напротив, теперь Соупа потянуло на постельные подвиги. Не надо было столько пить: глядишь, реально отрубился бы, а тут уже вроде и никак. Зов природы, мать его. Напоминание о необходимости размножаться и продолжать род. Нажрись он в каком-нибудь баре, и попросту нашёл бы себе компанию на ночь. К пятой заполненной до краёв стопке любая девчонка начинала казаться красоткой; к десятой — сошёл бы кто угодно, у кого были презики и дырка. Там, на гражданке, Джон МакТавиш был человеком широких взглядов, открытым для экспериментов; но на службе у него была только стёртая до мозолей ладонь. Он печально вздохнул и, пошире расставив ноги на предательски скрипнувшей развалюхе, полез рукой в трусы. Храни Господь спортивки. Мягкий член дёрнулся и окреп в кулаке — потребовалось несколько рваных движений. Пиздаболы, утверждающие, что по синьке не встаёт, просто не бывали в армии: когда видишь вагину раз в полгода, у тебя вскочит по стойке смирно даже при контузии. Не то чтобы Соуп проверял. Но, эй, а если с сексуальной медсестричкой? Контузия, впрочем, была сомнительным контентом для дрочки, так что Соуп закрыл глаза, вообразил себе буфера своей бывшей, Мэнди — натуральная четвёрка, знаете ли! — и, довольно замычав, задвигал рукой усерднее. Несколько мгновений, наполненных только его тяжёлым дыханием, звуками скольжения и скрипами кровати, Соуп наслаждался процессом в благословенном одиночестве. А потом Гоуст — ох, с-сука, здесь же всё ещё был Гоуст — недовольно поинтересовался: — Ты серьёзно? Сиськи Мэнди пошли рябью и истаяли из его памяти. Соуп неохотно разлепил ресницы и столкнулся взглядом с чёрными провалами в прорезях чужой маски. Глаза Гоуста были двумя блестящими точками, сосредоточенными на нём. — Что? — с вызовом спросил Соуп. Стыдно ему будет завтра; здесь и сейчас париться не хотелось, хотелось — кончить. Желательно хорошо, но и плохо тоже сошло бы. Гоуст уставился на него так выразительно, что осуждающей стала даже тишина. Этим своим Ты-Полный-Кретин взглядом. Вообще-то так было не принято. То есть Соуп, понятное дело, в душе не ебал, как там оно происходило в остальных двушках, но подозревал, что схема была одна и та же: тот, кому не терпелось, или сваливал в толчок, или елозил ладошкой под одеялом, пока его сосед по комнате самозабвенно дрых. Если кто и становился случайным свидетелем дрочки напарника, то это не обсуждалось. Ну, или становилось предметом для шуточек и подъёбываний, так что всяко лучше было дождаться, пока с другой койки не донесётся храп. Но Соуп был в говно. И Соупу было можно. Ага? — Я быстренько, — на кой-то чёрт пообещал он. — Может, поставлю мировой рекорд. Гоуст тяжело вздохнул, но воздержался от ответа и, судя по шелесту одежды, избавился от штанов. Соуп снова зажмурился и попытался сосредоточиться на Мэнди. Выходило хреново — то ли из-за содержания алкоголя в его крови, то ли из-за издаваемых Гоустом звуков. Ничего особенного, конечно. Просто жалобный скрип кровати, мужественно принявшей на себя вес чужого тела. Шорох одеяла. Размеренное дыхание в паре футов от него. Подчёркнуто ровное. О, Гоуст злился. К гадалке не ходи. Наверняка будет теперь морозиться, как будто его тонкую душевную организацию способен пошатнуть такой же мужик как он, наяривающий в двух шагах от него. В первый раз, что ли? В жопу. Хуй с ним, извиниться можно и завтра. Соуп стащил провонявшую бухлом футболку (он умудрился облиться пару раз за вечер), приподнял бёдра, избавляясь от мешающейся одежды, выпутался из трусов, стряхнул с щиколотки спортивки. Повинуясь остаткам рассудка, залез под одеяло — под ним сразу же стало жарко. Поднёс руку к лицу, щедро сплюнул на ладонь и вернул своё внимание уже твёрдому, пульсирующему прибору. Проехался вверх-вниз по всей длине, с едва уловимым, но совершенно однозначным влажным звуком. Гоуст там, на кровати по соседству, хранил гробовое молчание: то ли отрубился, то ли терпеливо дожидался, пока он не закончит. В какой-то момент Соупу подумалось: а что, если он слушает? Он бы на месте Гоуста слушал? Да с чего бы? Много радости — следить за тем, как твой сослуживец полирует себе ствол. Хотя… Соуп рвано вздохнул, сгрёб в кулак тяжёлые яйца. Облизнул пересохшие губы. Хер его знает, почему его ужравшийся и окислившийся мозг решил окончательно отключиться именно в этот критический момент — ничем иным не могло объясняться то, что Соуп вдруг брякнул, неожиданно для самого себя: — Эй, элти. — Чего тебе? — спросил Гоуст таким тоном, что Соупу стало предельно ясно — ещё немного, и ему открутят башку. И он, конечно, не придумал ничего более оригинального, чем ляпнуть: — Спишь? Очередной скрип резанул ему по ушам. Соуп открыл глаза и повернул голову. Гоуст, приподнявшийся на одном локте, пялился на него — теперь абсолютно нахрен голого под тонким покрывалом и очень, очень возбуждённого — со своей кровати этими двумя смертоносными точками прицелов. — Ты ебанулся? — пугающе ласково, будто разговаривал с душевнобольным, спросил лейтенант Райли. Он так редко ругался, что у Соупа от этого грязного словечка аж сердце дёрнулось. Сердце — и член в кулаке. Вероятно, именно эта не свойственная Гоусту реплика была целиком и полностью ответственна за ту срань, которую Соуп выкинул в следующую секунду. Блядь, МакТавиш, приди в себя, верни мозг, стёкший в нижнюю головку, обратно и перестань творить хуету, — вот что, по чесноку, должно было прийти в абсолютно пустую и вместе с тем удивительно тяжёлую голову сержанта МакТавиша в этой неоднозначной, весьма пикантной и крайне нежелательной ситуации. Но в голову ему пришло нечто совершенно другое. — Хочешь, — прохрипел Соуп, возобновляя движения руки, — подрочим вместе? Пауза. — МакТавиш, — предупреждающе начал было Гоуст, в интонациях которого читалось отчётливое «ещё одно слово, и тебе крышка», но потерявший берега Соуп перекрыл возможное продолжение его реплики рваным: — Да ладно тебе. Это ж старая тема. Ничего такого. По-дружески. Просто… — большой палец потёр чувствительную щёлочку уретры, сползшее одеяло щекотно мазнуло по дрогнувшему животу, Соуп сбился с ритма дыхания, — …попробовать. В лицо бросилась краска. Гоуст ничего не ответил, только снова скрипнул кроватью — когда Соуп, превозмогая себя, покосился на него снова, тот уже лёг обратно на подушку и в его сторону больше не смотрел — похоже, чаша его терпения была окончательно переполнена. Ну и ладно. Не очень-то и хотелось. Да поебать вообще. Мало ли, что в пьяном бреду сказануть можно? Гоуст-то трезвее, чем он. Гоуст, кажется, вообще ужранным не бывает. Настолько суров, что спирт, попадая в его тело, сразу же перерабатывается в чистое незамутнённое Мне Похуй, из которого Гоуст состоит на девяносто девять, мать их, процентов. — Тогда я сам, — зачем-то сказал Соуп, облизнув губы. Глубоко вдохнул. Выдохнул. Погладил себя свободной рукой по горлу, ключицам, груди, ущипнув правый сосок. Прокрутил кольцо пальцев вокруг основания, глухо выругавшись сквозь зубы, когда налившаяся кровью головка влажно шлёпнула по животу. Повозился на сбившейся простыни, выискивая наиболее удобное положение — такое, в котором пружины не впивались бы ему в задницу, добавляя острых ощущений. Чуть ускорился, жмурясь до цветных пятен под веками — как назло, в сиськи Мэнди упорно не складывающимися. Глухо охнул на особенно удачном, резковатом, практически болезненном движении, от которого яйца поджались, а во рту стало сухо. Сколько времени он провёл вот так, ёрзая, задыхаясь и гоняя в кулак, прежде чем… ох блядь …произошло это? Шевеление там, справа. Едва уловимый, тихий, почти застенчивый шорох и скрип со стороны Гоуста. Не такой, какой бывает, когда неосторожно повернёшься на расхлябанной койке. Принципиально иной — такой, какой помножен на скупой отголосок движения рукой. Соуп впился зубами в нижнюю губу и, забывая жмуриться, невидяще уставился в потолок. Проверять, действительно ли Гоуст, типа, согласился на его безумную затею, было откровенно стрёмно — что, если Соуп ошибся, навыдумывал себе, а элти просто-напросто ляжку почесал или там шею потёр, мысленно проклиная весь его род до седьмого колена за пьяную выходку с дрочкой? Стыда ж потом не оберёшься — объясняться перед ним наутро. Но шум повторился. Ещё, ещё и ещё — чаще, быстрее, злее. И, когда Соуп осторожно шевельнул пальцами, продолжая себе надрачивать, он слился в один — общий, одинаковый — звук с его собственной рукой, и с бёдрами, толкающимися в кулак, и с мокрой спиной, елозящей по простыне. Гоуст реально… Гоуст реально. Там, на соседней койке. С членом в ладони и, очень может быть, той же непонятной мешаниной недоверия и веселья, которой от этого простого осознания накрыло Соупа. Ничто не объединяет так, как состязание «кто быстрее обкончает себе покрывало», а? Ноу хомо, онли бро, да все братаны так делают — перед настоящими друзьями не стыдно засветить причиндалами. Походу, Гоуст — Гоуст, который, судя по скрипу пружин, трахал свой кулак часто, размашисто и молчаливо, в отличие от хрипящего и задыхающегося Соупа — разделял его спорное мнение на этот счёт. Этой ебанутой, тупой, немыслимой херни оказалось достаточно, чтобы Соуп спустил себе на живот спустя несколько сбивчивых торопливых движений; он не смотрел на Гоуста и не знал, смотрел ли тот на него, но это было и неважно. Гоуст провозился чуть дольше: скрип его кровати затих только через минуту после того, как Соуп кончил. И всю эту нескончаемую минуту Соуп лежал неподвижно, придерживая пальцами вялый хер, и даже не тянулся за салфетками, чтобы обтереться от вязкой, успевшей стянуть кожу подзасохшей плёнкой спермы. Из солидарности, что ли. Или просто постепенно трезвея. Хуй его знает. Суть была не в этом; не в том, что, кончая, Соуп напрочь позабыл представить себе буфера бывшей; и даже не в том, что Гоуст — по одному только Гоусту известным причинам, потому что спрашивать об этом у него Соуп не рискнул бы, ему всё-таки ещё хотелось жить — внезапно поддержал высер его угашенного подсознания. Суть была в том, что в его наливающейся свинцом башке мелькнула одна-единственная мысль. Прикольно. Надо повторить.