Only bro

В медотсеке Гоуст продержался дней пять от силы, а потом его выперли восстанавливаться своими силами. Точнее, не его, а их — потому что Соуп дневал и ночевал у его койки, безостановочно молол языком, таскал запрещёнку из столовой и в целом был Нежелательным Посетителем Номер Один. Он подозревал, что на его дежурства у кровати Гоуста закрывали глаза только из-за распоряжения Прайса; какие бы мотивы ни двигали кэпом, Соуп был ему за это благодарен. А вот штабному медику, в конечном итоге отправившему их с Гоустом восвояси, — не очень. — Могли бы и подружелюбнее быть, — возмущался Соуп по дороге в комнату, нет-нет да поглядывая тревожно в сторону лейтенанта Райли, хотя тот шёл ровно и никаких признаков дискомфорта или боли не проявлял. Но это же был Гоуст. Да он окочурился бы молча, с гордо поднятой башкой. Чисто из принципа. — На это идут наши налоги! — Уверен, это из-за тебя, — хмыкнул Гоуст, покосившись на него исподлобья; глаза в прорезях маски были прохладными, но полными золотистых искр. С недавних пор в них пряталось много больше, чем привычная усталая пустота. — Трепло. — Я поднимал боевой дух товарища! — оскорбился Соуп. Гоуст прищурился. К тому моменту они уже добрались до своей двери, так что тот заговорил вновь, лишь когда оба оказались в комнате. Тихо. Очень тихо. Толкнув Соупа к стене с неожиданной для человека с дырой в груди силой. В самые губы, которые Соуп разомкнул — на голых рефлексах. — Ты, — прошелестел Гоуст, изучая его этим своим колюче-ласковым взглядом, — только и делал, что лез ко мне под одеяло, лапал мои колени и шутил дерьмовые шутки про рабочий рот. Ну, было и было. Как будто ты был против. — Ага, — прохрипел Соуп, почему-то растерявший последние крохи дыхания: Гоуст внезапно оказался очень, очень близко к нему — значительно ближе, чем когда-либо за последние несколько суток. Медотсек не предполагал никаких сумасбродных выходок — ничего, кроме прикосновений украдкой. И, как оказалось, пяти дней было достаточно, чтобы этого стало не хватать. Чтобы не хватать стало Гоуста. — Я ж так и сказал. Гоуст посмотрел на него так, как будто не знал, чего хочет больше — вмазать ему или… ох иисусе да спасибо большое …поцеловать. Но первого не произошло, а второе практически размазало его по этой сраной стенке возле двери: Гоуст был напористым и требовательным, жадным, почти грубым, таким-как-надо, и его горячий рот ощущался… Знакомо и незнакомо одновременно. Не первый их поцелуй — вообще. Но первый, в котором всё расставлено по своим местам. В котором Гоуст — его, а Соуп — Гоуста. Сопливая была мысль, конечно, но Соуп позволил себе эту маленькую слабость: дать ей вскружить ему голову; и атаковать чужие губы, перехватывая инициативу; и — дрожащими руками — стянуть с башки Гоуста задранную балаклаву. Зарыться пальцами в волосы, удивительно мягкие — для кого-то настолько похожего на грёбаный ледник. Подавиться мешаниной из слов, нетерпеливо вздохнуть, проглотить сдавленный стон. Прижать это твёрдое жёсткое тело к себе, ближе, и ближе, и бли… ч-чёрт …отшатнуться. Гоуст не охнул и не зашипел, не дёрнулся, не напрягся. Вообще ни звука не издал. Но Соуп уловил — по одному изменившемуся дыханию, — что переусердствовал. И упёрся ладонью в широкую грудь, когда Гоуст, недовольный заминкой, потянулся к нему сам. — Давай-ка притормозим, большой парень, — с сожалением сказал Соуп; прощупывающиеся под свободной толстовкой бинты отрезвили, заставили, вроде как, взять себя в руки. Хотя взять в руки, конечно, тянуло кое-что другое. — Не хочется объяснять командованию, какие такие физические нагрузки заставили твою рану открыться. Гоуст вскинул светлые брови, усмехнулся уголком рта и отступил. Соуп, прилипший к стенке, смотрел, как тот — непривычный и пугающе красивый без ебучей тряпки с черепом — отходит к своей кровати, как небрежно скидывает кроссовки, как ложится поверх покрывала. Ноги были ватные, а в паху тянуло — хватило одного сраного поцелуя, такой малости. С другой стороны, с момента отправки в Сирию между ними не было и этих крох. Сержант МакТавиш был молодым растущим организмом с определёнными потребностями, однако сейчас потребностям этим следовало завалить ебало. До полного выздоровления лейтенанта Райли. Так он думал. Пока Гоуст — широкоплечий и внушительный даже с такого ракурса — не сощурился, глядя на него с расстояния в эти несколько футов: — Долго будешь тупить? Соуп шумно прочистил горло и приблизился. Замер у кровати, не решаясь ни присесть, ни нагнуться. Гоуст выбрал за него — сверкнул весельем в тёмных глазах, выдохнул: — Иди сюда. — Не уверен, что тебе можно… — начал было Соуп — и его перебили одним этим мягким: — Джонни. В устах Гоуста его имя всегда приобретало оттенки и нотки, которыми не обладало ни в чьих других. Соуп прерывисто вздохнул, впился зубами в нижнюю губу и, тоже избавившись от кроссовок, осторожно оперся коленом о матрас. Подался — ближе, навис над Гоустом, выставив руки по обе стороны от его лица. Стараясь не соприкасаться своей грудью с чужой. По шее мазнула тёплая сухая ладонь, Гоуст стиснул его загривок — до сладких мурашек, — привлёк к себе, поцеловал снова, теперь медленнее и вдумчивее. Соуп покачнулся, вклинил колено между его ног, чтобы не упасть и не сделать больно, а вышло — слишком тесно, вплотную, очень, очень двусмысленно. До крошечного задыхающегося звука, который в этом тягучем поцелуе издал не Соуп. А впрочем, может, и он сам — с Гоустом всегда было оглушительно громко, поди разбери, чьё сердце сбивается с ритма и кто именно хрипло стонет в чужие губы. И всегда крышесносно, до помешательства — как тут сдержаться? с-с-сука Соуп облапил его ляжку ладонью, перенеся весь вес тела на одну руку, сорвался губами на крепкую шею, вылизав рельефный выступ кадыка, прикусил, оттянул зубами кожу, притёрся бедром к паху, надавил — и чужое тело откликнулось, и дрогнуло, и шевельнулось навстречу, и, господибожеправый, Гоуст тоже был твёрдый, охуительно твёрдый и готовый для меня, Саймон. Блядство, Соуп-то думал — ещё когда держался за своё «онли бро», — что в конце концов это всё ему приестся, наскучит, заебёт. А было — только ярче и сильнее. С каждым разом. — Пиздец, — выдохнул он сквозь зубы, вжавшись дрожащими влажными губами в шею Гоуста, слегка солоноватую от пота, и проехавшись своими бёдрами по его, стояком по стояку. — Клянусь, элти, ты меня когда-нибудь… Осёкся: рука Гоуста соскользнула с его шеи ниже, по напряжённой спине, легла на задницу, сжала — до лёгкой боли, практически вынудив качнуться вперёд, ещё одним толчком, ещё одной имитацией фрикции, почти-проникновением, уверен, в тебе было бы ещё охуеннее, и Соуп, подавившийся скулящим стоном, прохрипел: — Су-у-ука, как же я хочу… Загнанное дыхание — в губы, ещё один поцелуй, ещё одно движение бёдер. Стальная хватка чужих пальцев. Упругая крепкая задница под собственными — Соуп не сдержался, нырнул пальцами за эластичную резинку спортивных штанов, теперь балансируя сверху каким-то чудом. Тонкая ткань боксеров, не скрывающая ни-хе-ра. Шёпот — после мокрого мазка языка по челюсти: — Чего ты хочешь, Джонни? Иисусе, да кто наделил его этими мурлычущими интонациями? — Соуп готов был запретить их на законодательном уровне, чтобы никогда и ни за что, никому, кроме меня. Гоуст был горячим и твёрдым — там. Когда он чуть сдвинулся на кровати, ёрзая, подставляясь под прикосновения, пружины под ними надсадно заскрипели, и в скрипе этом потерялось беззвучное ругательство Соупа: пальцы проехались по ложбинке, откровенно и бесстыдно, так, как это мог бы сделать его член. Ад и черти. — Засадить тебе, — глухо ответил он, часто и прерывисто дыша. — По самые… м-мать их… яйца. В глазах Гоуста — блядски-чёрных, голодных, порочных — мелькнула и угасла эмоция, которую Соуп не успел уловить. господи боже только не отталкивай меня ну хочешь трахни меня сам выдери уткни лицом в подушку мне ведь всё равно понравится с тобой мне понравится всё что угодно Саймон …он понял её лишь мгновение спустя. Когда Гоуст — гибкое сильное тело под его собственным, влажные губы напротив его, пульсирующий больной сумасшедшей чернотой взгляд — прошелестел: — Так засади. Предвкушение — вот что это было. Соуп болезненно застонал. Он мог бы кончить — от одних этих вибрирующих интонаций, спустить в штаны, как чёртов школьник, прыщавый девственник, которому внезапно перепало. Но… Его взгляд зацепился за чужую грудь — бинты были надёжно скрыты под толстовкой, но Соуп знал, что они там, и знал почему. — А твоя… — отрывисто начал было он. Гоуст перебил его коротким движением головы — этот невыносимый, нереальный, неповторимый Гоуст, умудряющийся командовать им даже в такой ситуации. — Придётся поменяться местами, — произнёс он, и в его голосе была изумительная бархатная хрипотца, от которой у Соупа яйца зазвенели. — Я буду сверху. — Ты будешь… — Соуп поперхнулся то ли вздохом, то ли стоном. И судорожно сглотнул. — О. Ладно. Хорошо. Как скажешь. Я… Гоуст легонько пихнул его в плечо — Соуп покорно отодвинулся, привстал на кровати. Отпустил его. За-ды-ха-ясь. Гоуст поднялся на ноги — высокий и широкоплечий, белокожий, с тёмными провалами глаз. Ёбаное совершенство. Небрежно стянул через голову толстовку — Соуп прикипел взглядом к полоскам бинтов, и к рельефу мышц, и к рваным росчеркам шрамов. А затем Гоуст приспустил с бёдер спортивки, и Соупу пришлось пережать себе хер у основания, чтобы не обкончаться. Их глаза встретились. Теперь на Гоусте были только чёрные боксеры, предельно подробно повторяющие очертания сильного тела. Каждую деталь. Некоторых весьма выдающихся его частей. твою ж мать Глаза Гоуста были двумя бездонными безднами. — Раздевайся, Джонни, — под шёлком просьбы прятался приказ. — И ложись. Соуп закашлялся, хлебнул кислорода и рванул футболку вверх. Наверняка новый мировой рекорд установил, пока сдирал с себя шмотки: так торопился. Руки дрожали, как у заправского алконавта, а сердце колотилось в самом горле, тук-тук-тук, скулежом из чужого имени. Стояло так, что хоть вой, и, когда он избавился от трусов и поправил пульсирующий хер, взгляд Гоуста повторил это лихорадочное движение. Покрывало немного кололо лопатки. А может, это было лишь его собственное напряжение, волнение, что-то между страхом и животной жаждой. Гоуст избавился от белья тоже. Шагнул к нему, жилистый, крепкий и абсолютно голый. Со стояком наперевес. Соуп нервно хихикнул — а потом ему резко стало не до смеха. Когда Гоуст твою мать твою мать твою ма перекинул через него ногу и оседлал его. Этот чёртов Гоуст, огромный и тяжёлый, как медведь. Позволяющий ему всё. Соуп вцепился в чужие бёдра, Гоуст пошевелился, чуть сдвинулся, проехался — пахом, яйцами, промежностью — по его члену, и Соуп, честное слово, целое мгновение был уверен, что сейчас сдохнет от перевозбуждения. — Бля… — голос дрожал; дрожали и руки, судорожно шарящие по чужой коже, выглаживающие, ерошащие светлые мягкие волоски. — Бля, элти… смотришься просто огонь. Гоуст приподнял одну бровь: — Когда сижу на тебе? — Когда готовишься стать моей сучкой, — хрипло ответил Соуп. Гоуст сверкнул глазами. И — как обухом по голове, ударом под дых — шепнул: — Смазка в тумбочке. су-у-у-ука Соупа переебало дрожью. Ч-чёрт, он так забылся в Гоусте и в том, что ему было позволено, что и не подумал о, ну, подготовке. Но лейтенант Райли, конечно, ею озаботился. Ещё бы. Трясущаяся рука дёрнула на себя ручку ящика, едва не выдрав его с корнем, но сграбастать тюбик сумела лишь с третьей попытки. Упаковка была не вскрыта, но, когда Соуп взглянул на неё, его накрыло странным, почти болезненным осознанием. — Как… — голос дал петуха, Соуп кашлянул. — Как давно ты… планировал рассчитывал надеялся на то что мы действительно зайдём так далеко и что кому-то из нас это понадобится думал об этом х о т е л э т о г о Гоуст подался вперёд. И в самые губы ему выдохнул, мягко забирая тюбик из ослабевших пальцев: — Достаточно. Соуп беспомощно застонал: — Ну какой же я… еблан что тянул так долго Гоуст усмехнулся одним намёком жёсткого рта — теперь, без маски, понимать его было чуть проще, но не то чтобы намного. Отвинтил крышку тюбика — и Соупа вдруг подкинуло на кровати, переебало лихорадочным: — Подожди. Подожди, дай я. я хочу сделать это сам сделать с тобой всё что ты мне позволишь Гоуст прищурился, но — после короткой заминки — кивнул. Соуп приподнялся на кровати, забрал смазку обратно, потянул Гоуста на себя, вынудил привстать, практически усесться к нему на грудь. Перед лицом тяжело покачнулся толстый налитый кровью член, Соуп подался навстречу, широко и мокро лизнул рельефный, увитый венками ствол, и Гоуст там, над ним, глухо выругался и качнул бёдрами. Господи, какой же он был охуенный. Жёсткий, твёрдый, горячий — везде, где Соуп трогал, сжимал, царапал, прикусывал, вылизывал, дюйм за дюймом. И ещё шёлковый, тесный, жаркий — там, вокруг смазанного пальца, неловко и почти робко толкнувшегося внутрь. Соуп захрипел. Гоуст ухватился за изголовье, дёрнулся, дрогнул, едва не зажался, но Соуп не позволил ему: подтащил к себе свободной рукой, поцеловал в шрам в паху, а потом — раньше, чем Гоуст успел бы воспротивиться — взял в рот. Так пошло легче. Гоуст был охуительно узкий, тугой, как перчатка, и, когда Соуп протолкнул внутрь второй палец, добавив смазки, гладкие стенки стиснули его так сильно, что, будь на его месте его член, он точно позорно финишировал бы, не успев начать. Яйца ломило от возбуждения, голова шла кругом, хер Гоуста был у него во рту, скользил по языку, натягивая изнанку щеки, а он сам был — в Гоусте, и это оказалось просто охуительно Саймон лучше всего на свете потрясающе. Соуп на пробу пошевелил пальцами, втолкнул ещё, глубже, продавливая сопротивление мышц. Качнул головой, насаживаясь на член, пропуская в горло. Чуть вывернул руку в запястье, подбирая нужный угол, и — вот оно — Гоуст там, над ним, издал изумительный маленький звук, недоверчивое «Джонни». Такое взволнованно-уязвимое. Соуп поёрзал: стояло до боли, на живот уже натекло несколько капель предэякулята. Снова жалобно заскрипела кровать: Гоуст вильнул бёдрами, то ли толкаясь ему в глотку, то ли, боже правый, насаживаясь на пальцы. Принимая — третий. С трудом и с нетерпением. ты просто создан для этого не правда ли Саймон для меня Соуп сглотнул — с его членом во рту. Голова кружилась, спина и грудь были мокрые, мокрый был он весь, мокрый — и жаждущий, и помешавшийся, и готовый умолять о большем. Когда Гоуст пошевелился, отстраняясь, выскальзывая из его горла, соскальзывая с его пальцев, в Соупе осталась одна эта бесконечная речитативная мольба. пожалуйстапожалуйстапожалуйстанупожалуйстасаймон — Прошу… — кажется, он произнёс это вслух, бездумно и обессиленно, почти на грани со скулежом. — Дай мне… Их глаза встретились. В чужих была непроглядная голодная тьма. Так хорошо совпавшая с его собственной. И Гоуст — дал. Спустился ниже, и оседлал его бёдра, и сплюнул на ладонь, пройдясь по гиперчувствительному подрагивающему стволу влажным прикосновением пальцев. И — одним красивым движением, помогая себе рукой — насадился на член. Соуп взвыл: головка вошла туго, Гоуст был невозможно узкий, и очень горячий, и немного влажный от смазки. Не толкнуться навстречу, заполнив его собой до предела, получилось на голой силе воли. На ней — и ещё на прерывистом: — Тиш…ше. У Гоуста тоже дрожал голос. Гоуст сейчас дрожал — весь, напряжённый и потный, словно бы боящийся дышать. И у него было такое лицо, Иисусе… я бы сдох за тебя и по твоему приказу Соуп зажмурился — до невольных слёз, в горле застрял ком, животная жажда опрокинуть, подмять, подчинить, сделать своим, чтобы скулил и подмахивал, парадоксальным образом сочеталась в нём с глухой исступленной нежностью. — Блядство, — просипел он вместо этого, судорожно выглаживая изгиб чужой спины — широкой и мокрой. — Блядство, элти… Саймон…. Сай… как же в тебе… нереально… тесно… Гоуст вздрогнул — на нём, пропустил в себя ещё несколько дюймов, едва не лишив рассудка. Глаза у него были больные и бешеные. Самые, сука, красивые в мире. — Тебе нравится? — низким вибрирующим тоном спросил он. Соуп — без шуток — подумал, что сейчас точно произойдёт что-то непоправимое. Или сердечный приступ, или, ну, знаете, сперма из ушей. — Мне… пиздец как нравится, — кислорода в лёгких не было — одна похоть. Пересохшие губы отказывались шевелиться. — Просто… охуительно. Хочу… растянуть тебя… под свой член… и чтобы ты… глотал стоны и подставлялся… и ещё… Осечка — Гоуст склонился к нему, к его лицу, вгрызся болезненно-злым поцелуем-укусом, душу нахрен вынул этими своими проклятыми губами. А когда отстранился — задыхающийся, взбудораженный, возбуждённый ничуть не меньше, чем он сам, — прошептал: — Тогда покажи мне. Как. Ты. Это. Делаешь. Соуп захрипел. Это была очевидная отмашка, приказ, разрешение, и этих нескольких слов оказалось достаточно, чтобы у него окончательно снесло крышу. Чтобы отказали тормоза. Чтобы осталась — одна эта жажда прикоснуться, и втиснуть в себя, до синяков сжав бёдра, и толкнуться внутрь, в эту тугую глубину, ему так нравилось, ему было так, с-с-сука, классно, и Гоусту — Саймону, Саймону, Саймону — было классно тоже, потому что он запрокинул голову, и застонал, и расслабился ещё, ещё, ещё, пока не начал подмахивать, судорожно цепляясь влажными ладонями за грудь и плечи Соупа в поисках опоры, господи боже какой же ты нереальный мне стоило сделать это раньше взять тебя дать тебе как угодно что угодно только чтобы вот так до взрыва до помешательства до безрассудства хорошо как никогда и ни с кем не было и уже не будет только с тобой Гоуст Саймон Сай мой хороший моя тугая жадная до члена детка самая охуенная лучшая на свете текущая для меня вот так Сай да именно так боже бля-а-а-адь я сейчас Соуп не знал, что из этого он говорил вслух, что лихорадочно шептал в перерывах между судорожными толчками, царапая твёрдые бёдра и насаживая Гоуста на пульсирующий член снова и снова; не знал, что тот — безумные глаза на белой маске лица — отвечал ему, отвечал ли хоть что-то, или были только глухие рычащие стоны, и разделённая на двоих нехватка кислорода, и пошлые шлепки кожи о кожу, и удовольствие, острое, как сраное лезвие. Если и так, то неважно, неважно, похер, Соуп скажет ещё, Соуп будет говорить каждый раз — в любой из позиций и поз, — пока лёгкие не откажут. А пока он был способен лишь на то, чтобы… — Ч-ч-чёрт, Сай, я… — Да… — мёд для ушей — эти изломанные интонации. — Да, я… тоже. Давай, Джонни. Сей…час. …кончить, толкнувшись в последний раз, глубоко, размашисто и жадно. Внутрь, в эту тесноту, на какой-то периферии сознания отмечая судорожную дрожь, блядь, как же ты сжимаешь меня в себе, и липкие брызги на груди и животе, и два стона, слившихся в один. Обмякший член выскользнул из горячего тела, Гоуст приподнялся, Соуп — на каких-то инстинктах, честное слово, рационально мыслить он сейчас способен не был — подвинулся, помог ему устроиться рядом на тесной для двоих полуторке. Обнял — задыхающегося, потного, принадлежащего-только-ему. Пробормотал: — В следующий раз… выдерешь меня сам. Чтобы… честно. хочу знать каким ты будешь когда натянешь меня на свой болт как ты это сделаешь куда спустишь в меня или на бедро а может на лицо тебя хочу под кожу тебе залезть и остаться там навсегда Гоуст прижался к нему под аккомпанемент скрипа пружин, усмехнулся едва уловимо: — Будет сделано. Соуп оскалился. Притёрся, ластясь, под трясущимися губами оказался мокрый висок, он поцеловал Гоуста туда, ещё задыхаясь, погладил по животу, размазывая сперму по коже. Проверил бездумно состояние бинтов — порядок, чистые. Мокро лизнул оставленный им самим росчерк на крепкой шее. Почти озвучил это глупое, детское, выжигающее ему язык: я реально тебя… И замер — в стену замолотили кулаком с другой стороны. С той, с которой находилась комната Роуча и Ройса. — Вы, блядь, закончили, или где? — раздражённо осведомился голос за стенкой. — Люди тут уснуть пытаются, уёбки! Трахайтесь потише! Они с Гоустом переглянулись. Соуп не сказал бы наверняка, кто заржал первым.