Only bro

То, что было дальше, Соуп запомнил урывками, набором ярких пятен. Кажется, парни ещё стреляли, наконец перехватив инициативу в ожесточённом сражении с исламистами; а он — исчез, кончился, прекратил существовать как боеспособная единица. Сержант МакТавиш был вне зоны доступа; остался только Джонни — испуганный, перепачканный кровью, не знающий, куда девать руки. Джонни-умоляющий-Гоуста-не-отключаться. Потом, когда всё поулеглось, его, конечно, от Гоуста оттащили. Соуп тогда взбрыкнул было, не сразу понял, кто схватил его за плечи; расслабился только, когда услышал зычный голос Прайса: — Ну же, парень. Ты уже помог ему чем мог. Дальше я. Он бы, наверное, никому Гоуста — в таком-то состоянии, с лихорадочно блестящими глазами и дырой в груди — не отдал, но это ж был кэп. И Соуп отвалил. Попытался, мать его. Прайс сработал оперативно и чисто. Так, как, возможно, сам Соуп в его положении не смог бы. Гоуста погрузили на один из вертолётов в шесть рук, Прайс и Ройс умотали с ним на первом из вертолётов — нужно было срочно доставить раненых в медпункт. Ройс отделался малой кровью: так, личико подпортили. А Гоуст… Прекрати, МакТавиш. Ты же знаешь, что с ним всё будет нормально. Что он жив, он б ы л жив, пока ты кудахтал над ним, как курица-наседка. Он и не через такое дерьмо проходил. Взрослый мальчик. Выкарабкается. А сердце всё равно заходилось истерическим стуком в самом горле. И ему было решительно поебать на все доводы рассудка. — Ты идёшь? — Роуч хлопнул его по плечу, а затем, не дождавшись реакции, силком уволок ко второму вертолёту. Соуп понял, что миссия завершена, а джихадисты в Латакии ликвидированы, только в тесной кабине. Они летели вчетвером — он, Роуч, Газ и Мит. Те, кто не пострадал в процессе задания, закономерно были второстепенным приоритетом при возвращении. Гоуст должен был быть наивысшим. Для Прайса. Для командования. Для штабных медиков. Соуп, блядь, на это надеялся. — Эй, — Роуч, в отсутствие Ройса внезапно заделавшийся его бести, пихнул Соупа локтем в бок. Всучил ему винтовку. Забавно, Соуп лишь теперь осознал, что даже не потрудился поднять её с земли, когда его оттащили от Гоуста. Наверное, Роуч притаранил. — Ты как? Соуп пожал плечами — вышло заторможенно. — Нормально, — хрипло сказал он. — Не гони, — не поверил Роуч. — У тебя вся рожа серая. Краше в гроб кладут. — Если знаешь, что мне хуёво, зачем спрашиваешь? — огрызнулся Соуп. Мит и Газ деликатно сделали вид, что их здесь нет. Они вообще были, ну, понимающие. Роуч, наверное, тоже был. Просто беспокоился о нём. Но вот в чём проблема: мозгами-то Соуп это понимал, а на деле не был способен на то, чтобы ощутить хотя бы минимальную благодарность. Всё, чего ему хотелось, — это чтобы от него отъебались. Чтобы Гоуст был в порядке, а Соуп был рядом с ним — в вертолёте, в медпункте, где, сука, угодно. В любой точке земного шара. Без перерывов и выходных. И много ли в этом желании дружеского? Роуч или Ройс — те вот были Соупу друзьями. Надёжными, проверенными десятками перестрелок, попоек и постыдных историй. Может, Роуч и был ворчливым говнюком, но всё равно оставался хорошим парнем — из тех, кому спину доверишь без раздумий. И всё же Соуп не ночевал бы в медотсеке, если бы его или Ройса подстрелили. И был уверен, что этого не сделали бы и они: заходили бы, ежедневно мозги бы полоскали дерьмовыми шутеечками, а чтоб дрыхнуть на раскладушке у твоей койки — не, братан, это уже как-то слишком. Почему с Гоустом слишком не было — пусть даже пока только в мыслях? Почему Соуп вообще так пересрался, когда в него шмальнули? — да у Гоуста шрамов было столько, что из них с лёгкостью удалось бы составить карту ебучего лондонского метро, а это, знаете ли, показатель. Но теперь коллекция пополнится ещё одним, и тебе это не нравится, да, МакТавиш? Ну же, признай. Тебя до усрачки пугает мысль о том, что какое-то из ранений станет последним. Что Гоуст смертен — и, как любой военный, смертен внезапно, на раз. Ты не защитишь его, когда это произойдёт. Ты нихера не сможешь изменить. И вы оба выбрали эту стезю, прекрасно понимая, как здесь всё устроено. Его затошнило, к горлу подступил ком. Соуп не без усилий подавил рвотный позыв, закрыл глаза, пытаясь уснуть, провалился в вязкое болото чего-то между дремотой и ночным кошмаром, вроде как всего на пару минут, хотя могли пройти и часы. Так или иначе, очнулся он, когда тишину в общем канале связи внезапно прервал усталый голос Прайса: — Приём, парни. Мы на подлёте к базе. Всё под контролем. И отключился. У Соупа будто гора с плеч упала: если кэп говорил, что ситуация в пределах нормы, значит, их бойцы — Ройс и Гоуст, как если бы была необходимость намеренно менять их очерёдность местами и снова лгать самому себе — были стабильны. Угрозы для жизни не было. Гоуст не умирал — там, в этом сраном вертолёте, в котором не было Соупа. По крайней мере, в данный момент. Наверное, его облегчённый вздох вышел слишком громким, слишком очевидным — потому что мгновение спустя Роуч склонился к нему и прошептал на грани слышимости, так, чтобы не услышали Мит с Газом: — Так это правда? Соуп моргнул. Повернул к нему голову. Чуть не задел губами чужое ухо, но это не вызвало в нём ни волнения, ни неловкости — абсолютное, безграничное по-е-бать. С Гоустом поебать не было. Гоусту достаточно было сверкнуть полоской голой кожи между балаклавой и футболкой, чтобы… — Что именно? — хрипло отозвался Соуп, с изумлением обнаружив, что всё ещё способен говорить. Роуч закусил губу, будто не был уверен в том, стоило ли спрашивать. Но наконец выдохнул: — Ну… про вас с лейтенантом. О. Вот что его волновало в такой момент. Серьёзно, блядь? — чуть не спросил Соуп. Тебе правда интересно, лижемся ли мы, трахаемся ли, мутим ли? Сейчас, когда у Гоуста пуля в груди? А потом до него дошло: для Роуча-то оно было совсем не так, как для него. Роуч переживал — взгляд был напряжённый, поза фонила беспокойством, — но в его вселенной это было всего-навсего очередное ранение его сослуживцев. Страшно, стрёмно, хотелось бы избежать — но такое случается, да? С их работой — регулярно. А для Соупа… О, так ты готов наконец принять, что это значит для тебя? Потребовалось всего-то проделать в Гоусте лишнее отверстие. — Слушай, — пробормотал Роуч, явно раздраконенный его молчанием, — ты ж нормальный мужик. Да и он тоже. Я просто понять пытаюсь, как и почему… — А тебя ебёт? — свистящим шёпотом перебил его Соуп. Бешенство, вспыхнувшее у него в груди, было похоже на готовящийся взрыв. — Что, руку мне не подашь, если да? Игнорировать будешь? Или, может, переведёшься в другой отряд? И вдруг — как обухом по голове — осознал: он принял решение. Здесь и сейчас, в этом трясущемся вертолёте. Сделал свой выбор. Только… Только Гоусту не сообщил. Но он ведь успел бы, правда? Успеет — позже. У них ещё будет на это время. Алли-сука-луйя. Роуч опешил от его напора, отодвинулся, посмурнел, черты его лица сделались жёсткими и злыми. Соуп вызывающе вскинул подбородок. В эту минуту он рисковал лишиться если не друга, то как минимум приятеля — и понимал это предельно ясно. Отчётливее некуда. Но, с другой стороны, нахера ему были друзья, которые отвернулись бы от него — вот так? Я всё равно выберу его, приятель. Соуп почти ждал этого. Ждал, что Роуч ему вмажет или выплюнет нечто резкое, нечто убийственное: какое-нибудь «вонючий педик», которое навсегда разведёт их по разным углам, без шанса на примирение и работу в одной команде. Даже ощущал подступающее разочарование, горькое и болезненное. Причина происходящего стоила риска, но это не делало потерю боевого товарища менее мучительной. Однако Роуч удивил его. Роуч скрипнул зубами, и сверкнул глазами, и ожесточённо потёр затылок. И произнёс — одними бескровными губами: — Да нет. Нормально, наверное. Переживу. Ты ж от этого не стал другим человеком. Просто… дай мне время к этому привыкнуть. Дайте нам всем время. Соуп вылупился на него во все глаза, и Роуч кисло добавил: — Но я не гарантирую, что меня не стошнит, если я когда-нибудь застукаю вас в подсобке облизывающими друг другу мор… — Я понял, — торопливо перебил его Соуп. И слабо, дрожаще ухмыльнулся. — Никаких лизаний морд. Придётся ограничиться яйцами. Мученический стон Роуча, должно быть, было слышно с земли — они как раз приступили к снижению. А вечером — спустя несколько часов, один рапорт с подробностями ранения лейтенанта Райли и головомойку от Ласвэлл за «совершенно безрассудную тактику» (которую эта сука и одобрила!) — Соуп наконец-то смог вырваться к Гоусту. Выклянчил, буквально наныл пропуск в медотсек у Прайса, который, в отличие от Роуча, неудобных вопросов задавать не стал и выводы не озвучил — хотя, судя по задумчивому прищуру, выводы эти у него всё-таки имелись. Соупу было на это до пиздищи. Теперь, когда Гоуст валялся там, на койке, с перемотанной грудью, Соуп не понимал ту версию себя, которую ебало, что о них подумают пацаны. И которая позорно, жалко ссала признать, что никакого «онли бро» у них с Гоустом уже очень давно нет. Что есть зато — нечто другое, много большее, чем пиздодельный Кодекс Братанов. Соуп собирался упразднить его сегодняшним числом. Соуп вообще много чего собирался сделать и сказать, пока шёл по коридору, сжимая в руке заветный пропуск. А как завалился в палату — башка сделалась пустой, лишённой мыслей, планов, отрепетированных реплик. Нихера в ней не было, в этой его башке. Нихера, кроме Гоуста. Тот полулежал на кровати, и всё вокруг было таким белым — стены; простыни; подушки; бледная кожа в розовых следах рубцов; бинты, стягивающие широкую грудную клетку, — что чёрная балаклава казалась на этом стерильном фоне ещё более жуткой. Соуп никогда не думал, что будет пялиться на неё с таким одержимым, болезненным восторгом. С таким облегчением. С таким отчаянием — напополам с жаждой прикоснуться. Гоуст не спал. В руках у него была какая-то книга, но Гоуст захлопнул её, стоило Соупу прикрыть за собой дверь. Медотсек представлял собой такие же крошечные комнаты, что и их спальни, но интерьер был совсем другим, и в этой обстановке лейтенант Райли казался незнакомым и чужим. Вернее, Соуп так думал — пока их глаза не встретились. — Джонни, — тихо сказал Гоуст. Голос у него ещё был слабый и ломкий, весь — одна хрипотца, но Соуп знал по себе, что это прошло бы за считанные дни. И ещё — знал, что на Гоусте всё заживало как на собаке. Нечеловечески быстро. Но это не означало, что его нельзя было убить. Или что тебе, кусок болвана, надо было подставляться из-за меня. — Привет, — сдавленно ответил Соуп. И попытался усмехнуться. — Покажи-ка мне, куда тебе можно въебать без риска усугубить твоё состояние. Гоуст сверкнул глазами. Сейчас они были значительно более живыми, чем там, в пыли и песке Сирии. Слава, блядь, Богу. — Ты пришёл добить умирающего? — спросил Гоуст с чем-то вроде насмешливого вызова. Соуп пожал плечами: — Ну, мне сказали, что ты пока не отъезжаешь на тот свет. Ничего жизненно важного не задето, да? Он и сам не понял, откуда в его интонациях взялась эта тупая мольба; зато её явно уловил Гоуст — потому что нахмурился всей своей невыразительной маской и медленно кивнул: — Пустяковая рана. Скоро буду как новенький. Соуп облизнул губы. Оглянулся на дверь, будто мрачный медик, неохотно пустивший его к Гоусту, мог греть уши по ту сторону коридора. И, решившись, пробормотал: — Меня вполне устраиваешь старый ты. Во… всех отношениях. Это не было признанием — не было им в полном смысле, — но… Ты же всегда понимаешь меня лучше, чем я сам. Гоуст прищурился. Отложил книгу на тумбочку. И поманил его к себе — одним едва уловимым движением головы. Соуп приблизился. Ноги были ватные, подкосились у самой койки, и он тяжело опустился на краешек матраса рядом с коленями Гоуста. Неуверенно опустил ладонь на обтянутое тонким покрывалом бедро — и Гоуст накрыл его пальцы своими, сжал легонько. Сверкнули золотистые искорки веселья в карих глазах: — Только не начни шмыгать носом, как девчонка. — Пошёл ты! — возмутился Соуп, легонько стукнув его по плечу. — Ты хоть знаешь, как я за тебя пересрал? Гоуст прикрыл глаза: — Знаю. И это было глупо. — Глупо?! — чуть не заорал Соуп. Правда, почему-то шёпотом. — Мы военные, — спокойно ответил Гоуст. — Ловить пули — часть нашей работы. И ещё — после паузы, будто пытаясь подсластить горькую пилюлю: — Со мной ничего не случилось бы. Ты беспокоился зря. С-с-с-сука, да как он мог говорить об этом с таким равнодушием? Он, задыхавшийся и истекавший кровью в грёбаной Латакии! — Ой, ну прости! — завёлся Соуп, скрипнув зубами. — Ты-то, конечно, на моём месте вёл бы себя иначе! Был бы образчиком сраного спокойствия! Даже не почесался бы, если бы я готовился откинуться прямо у тебя на ру… Прервался — Гоуст стиснул его запястье до лёгкой боли, сейчас принёсшей Соупу почти физическое удовольствие от простого осознания того, что у Гоуста были на это силы. И прошелестел: — Я этого не говорил. Соуп уставился на него растерянно, но Гоуст больше ничего не сказал. Похоже, он вообще исчерпал свой сегодняшний лимит на общение — потому что откинулся обратно на подушку и закрыл глаза, глубоко и размеренно дыша. Только его пальцы, ещё сжимающие запястье Соупа, говорили о том, что он не уснул. Что он здесь — сделавший свой шаг и дожидающийся ответного хода. В Соупе поднялась волна какой-то тупорылой нежности, которой он не замечал за собой никогда прежде, и он проворчал: — В следующий раз, когда ты решишь организовать себе турне в больничку, чтобы откосить от ближайшей миссии, просто попроси меня сломать тебе ногу. Гоуст издал короткий хриплый смешок. Его большой палец скользнул по коже Соупа, подушечка прошлась по выступу косточки в чём-то очень похожем на неловкую, неумелую ласку. — Не уверен, что тебе хватит на это смелости, — мягко заметил он. — Охуел? — набычился Соуп. Гоуст открыл глаза и улыбнулся — ими одними. А потом — выстрелом, взрывом, ударной волной — произнёс, убирая пальцы с его запястья: — Сними с меня маску. Соуп сначала подумал, что ослышался. — Ч-что? — переспросил он, запнувшись, запутавшись в выдохах. Готов был биться об заклад, что почудилось — но Гоуст смотрел уверенно и прямо. Требовательно. Выжидающе. Не повторял и не торопил его, просто — терпеливо ждал. Если подумать, Гоуст весь был в этом. В том, чтобы принять решение — и остаться на позиции, пока Соуп не примет своё собственное. Как долго он оставался на ней, наблюдая за сержантом МакТавишем, ходящим вокруг да около с этим своим «онли бро»? Грёбаный ты мудила, подумал Соуп с чем-то вроде восторга. Можно ведь просто — словами через рот, как все нормальные люди. Но… Где нормальные, а где — мы, верно? Сглотнул. Облизнул пересохшие губы. И, подавшись вперёд, взялся обеими руками за края чужой балаклавы. Подушечки мазнули по холодной коже. Гоуст весь был — ледяной, как чёртова лягушка, только глаза неожиданно потеплели, когда Соуп неловко потянул ткань вверх. Пальцы дрожали. Он хотел медленно, честное слово, дюйм за дюймом, но то ли выдержка подвела, то ли проснувшаяся в нём вдруг жажда увидеть пересилила здравомыслие — и маску с Гоуста он стянул одним махом, за раз, в торопливом рывке. Замер, залип — глазами — на губах. Он уже видел их. Наизусть выучил рисунок шрамов на челюсти, строгую линию неуступчивого, но удивительно отзывчивого рта, крестообразный рубец на щеке, крылья носа. Каждый дюйм этой бледной, гладко выбритой кожи. Видел, конечно, и глаза эти в окружении светлых ресниц, и затемнённую углём область вокруг них. Да даже затылок светловолосый успел заценить! Так-то, если по существу, с большей частью лица Гоуста Соуп был знаком уже давно. Почему же теперь не осмеливался подняться взглядом выше подбородка?.. — Джонни, — шепнул Гоуст, почуявший его смятение. Этим своим бархатным тоном-призывом, чем-то между приказом и просьбой, первый из которых Соуп не осмелился бы нарушить, а вторую — не исполнить. — Посмотри на меня. И Соуп посмотрел. Лицо у Гоуста было… Странное. То есть, конечно, дико говорить так о человеке, которого ты двадцать четыре на семь лицезришь в дурацкой балаклаве с черепом — но в этом же и весь ебучий смысл. Соуп так привык к его маске, что… у меня сердце сейчас остановится к хуям …оказался застигнут врасплох — тем, кто прятался под ней. У Гоуста были тонкие неулыбчивые губы, твёрдая челюсть и волевой подбородок — это Соуп уже знал. Ещё у него были карие глаза, холодные, как Мёртвое море — это Соуп знал тоже. Нос оказался не слишком широким, но с горбинкой на переносице, как если бы когда-то очень давно Гоусту его сломали, и он сросся вот так, не совсем правильно — это можно было предположить. По отдельности эти черты не были чем-то… гоустовским. Но если сложить их вместе… Рождался Саймон Райли — такой, каким Соуп знал его. Такой, каким Соуп его… так блядски сильно …в нём была какая-то жёсткая, колкая, хищная красота, что-то на грани то ли со звериным, то ли с неживым. И здесь — на тех участках лица, что обычно были спрятаны за тканью — тоже красовались шрамы. Соуп сходу смог найти два особенно крупных: первый — на правом виске, там, где начинались светлые, мягкие на вид волоски; и второй — перечеркнувший левую бровь, разделивший её надвое и оборвавшийся у самого века. Ещё немного, и эта рана лишила бы Гоуста глаза и, возможно, жизни. Сколько ещё смертей, которых ты избежал, ты носишь на своём теле? Под пальцами вдруг оказалось прохладное, знакомо-гладкое — и Соуп поймал себя на том, что обхватывает лицо Гоуста руками, что пристраивает пальцы у него под челюстью, что гладит, отчаянно и бездумно. Гоуст сощурил глаза. Теперь зачернённая область вокруг них выглядела как ещё одна маска, поменьше. Закрытая дверь за закрытой дверью. — Порядок? — спросил он. Это его тупое словечко. Соуп покачал головой, подался навстречу, вжался своим лбом в чужой. Шепнул: — Нам определённо не понадобится бумажный пакет, детка. Гоуст хмыкнул — возмутительно холодный и очень живой. Соуп не удержался: бегло поцеловал его, отпрянув, едва тот — придурок! — потянулся навстречу, уложил обратно, на подушки, рявкнул: — Лежи, твою мать! Всучил Гоусту балаклаву. И добавил мрачно, восстанавливая дыхание, которому хватило какого-то мимолётного соприкосновения их губ, чтобы сбиться: — Вот удружил, блядь. Спасибо огромное. Тебе в койке валяться ещё неделю, и под «валяться» я имею в виду не «трахаться до потери пульса», а «пить таблетки, жрать овсянку и дрыхнуть по двадцать часов в сутки». И ты показываешь мне свою рожу сейчас? Чтобы я что, ладошки в мясо стёр, наяривая на твой светлый образ? Гоуст надел маску — мелькнула и пропала под чёрной тканью бледная кожа с росчерками шрамов. Но глаза — гипнотизирующие и влекущие — остались. Соуп знал их до последней прожилки в радужке, а всё равно снова и снова проваливался в них, как в ебучую бездну, и тонул, и совершенно точно не хотел, чтобы его спасали. — Уверен, что мы сможем решить эту проблему, — хрипло сказал Гоуст. Так теперь мы всё же?.. Соуп ухмыльнулся, подначивая, вроде как пытаясь взять на понт: — Новый пунктик в Кодексе Братанов? «Физические нагрузки при восстановлении после ранения»? Гоуст посмотрел на него очень серьёзно, но — чёрт его знает, как умудрился совместить — и очень мягко в то же время. — Нахер Кодекс, — тяжеловесно уронил он. — Нахер Кодекс, — торжественно согласился Соуп. И, как оказалось, это ничего ему не стоило. Принять и признать, что он любил этого ёбнутого на всю тыкву говнюка. Что теперь всё между ними было иначе — даже оставаясь прежним. Что у них больше не было никакого «онли» и ни намёка на «бро». И что это — удивительным образом — не ебало его от слова совсем. Ни одного из них.