Правом победителя

      Глядя на свое отражение в черных водах пруда, Вэй Усянь сперва разозлился, а после остыл: подозревал он, что в ритуал могла вмешаться сама Тьма, но для Нее в том, чтобы придать ему этот облик, не было смысла. Или все же был?       «Моя госпожа?»       «Нет, мой маленький Повелитель», — тихий многоголосый смех наполнил пространство и его голову, — «это не было моим вмешательством. Это, если хочешь, воля судьбы — дать тебе прожить свою юность не войной, а миром, повзрослеть не в лишениях и несвободе, а на воле и так, как выберешь сам. Но, не скрою, судьба, пожалуй, куда более жестока, нежели я. Этот облик для твоей игрушки — тысячи острых клинков и сотни ударов кнута разом. Присмотрись».       Вэй Усянь медленно, все так же придерживаясь за стену, вернулся в основной зал, где за частоколом из се-ци замер заклинатель, схватившись за истекающие тьмой «прутья» своей клетки и не обращая внимания на то, что их обжигает этим леденящим прикосновением до трещин на коже. Теперь, когда все чувства к нему, в том числе и страх, и злобу, Вэй Усянь отдал в оплату ритуала, все, что он ощущал — это слабое любопытство. Не было даже желания разбираться в том, какие демоны когтят это сердце, отчего оно бьется с такой силой, будто сейчас проломит ребра и выпадет к его ногам.       В янтарных глазах напротив стояли слезы, губы, скованные тьмой, были искусаны в кровь. Но Вэй Усянь словно утратил способность, и без того небольшую, понимать, что выражали все малозаметные движения этого лица.       — Лань Ванцзи. Говори, я разрешаю.       — Вэй Ин! — голос заклинателя хрипел и срывался, словно это он целую луну кричал под пыточным ритуалом, раздирая себе горло. — Ты… Ты…       — Конечно, я, или не похож? — Вэй Усянь моргнул несколько недоуменно: в свои шестнадцать он не особенно часто утруждался заглядыванием в зеркало, да и лет минуло… Он мог забыть что-то? Или ритуал сделал из его облика сплав его черт и черт Мо Сюаньюя?       — Как тогда… в Облачных Глубинах! — выхрипел Лань Ванцзи, уже всем телом вжимаясь в свою клетку. — Словно… словно не было всех этих лет!       Ах, вот оно что! Вэй Усянь мог судить лишь по своей памяти да некоторым обмолвкам, но решил удостовериться:       — Хм, помнится мне, в то время я невероятно раздражал тебя, второй молодой господин Лань? Неужели, этого несчастного вновь ждет то же, что и тогда? Что скажешь, Лань Чжань, м? «Убожество»? «Вздор»?       Две хрустально блестящие в свете свечи слезы медленно поползли вниз по белой, словно лучший императорский нефрит, коже, а губы задрожали и скривились, словно у заклинателя более не было сил на то, чтобы держать маску. Это было знакомо… Вэй Усянь пристально всматривался в лицо напротив, пока не вспомнил, когда же ему довелось видеть его вот таким: это было на почтовой станции на границе с Цишань Вэнь.       «Какое дело до моей души постороннему человеку».       Что ж… Какое дело ему до того, что сейчас на душе у Лань Ванцзи?       — Моя госпожа, я устал. Присмотри за мной.       «Конечно, мой маленький Повелитель», — мягко прошелестела Тьма, укутывая его одеялом — и собой, словно коконом.

***

      Вэй Усянь проспал трое суток кряду (об этом он узнал уже после), а проснулся голодным, здоровым и готовым к самой последней части своего плана по возвращению. И если с едой проблем не возникло — у Лань Ванцзи наготове оказался целый котелок густого супа с овощами и, главное, с наваристой свининой, то вот с этим самым Лань Ванцзи — как раз да.       Заклинатель не был дураком. Ему хватило пары ши, чтобы понять: что-то кардинально изменилось в отношении Вэй Усяня к нему. Все-таки натаскан он был, как хороший охотничий пес, неискренность чуял лучше, чем яо-гоу чует кровь и темную ци. А единственным искренним чувством, которое Вэй Усянь сейчас к нему ощущал, было равнодушие. Даже опаска отступила: с печатью и ошейником Лань Ванцзи был для него не страшнее котенка.       Рано или поздно эта ситуация вышла бы на стадию расспросов, так что после плотного завтрака, по времени больше смахивающего на обед, он устроился у входа в пещеру, рассеянно играя с ластящейся под руки тьмой, жестом пригласил Лань Ванцзи присоединиться и сказал:       — Ты можешь спросить меня о чем угодно, Лань… Чжань, я обещаю ответить искренне в той мере, что мне не навредит.       Крошечную заминку между именем рода и личным заметил бы даже не каждый заклинатель, но Лань Ванцзи — да. Он нахмурился, но не стал пока ничего говорить об этом, лишь устроился напротив, тщательно расправив свои безупречные белые одежды, даже теперь не отмеченные ни малейшим пятнышком грязи. Вэй Усянь, внимательно следя за ним, понял, что таким образом он не тянет время, как можно было бы подумать, а заставляет себя успокоиться. Вэй Усянь видел, как едва заметно дрожат кончики его пальцев, а обостренное восприятие позволило услышать тяжелое биение сердца и с трудом сдерживаемое дыхание. Когда же он заговорил, его голос был все так же надорван и хрипл, как и три дня назад.       — Вэй Ин… Чем ты заплатил за этот облик?       Вэй Усянь фыркнул, отчасти удивленно, отчасти досадливо. Слишком умный!       — Ты ведь уже догадываешься сам, верно? — приподнял бровь, глядя прямо в волчьи глаза второго Нефрита Лань. — Считаешь, цена чересчур высока?       Искусанные, запекшиеся губы Лань Ванцзи задрожали, а по бледной в синеву щеке покатилась слеза. Да, он явно так считал.       — Давай начистоту, Лань Чжань. Покуда я был мертв, меня все устраивало. Пусть и не перерождение, но я обрел покой и наконец смог залечить все раны моей души, я переосмыслил всю свою жизнь и на многие поступки взглянул с иных сторон, трезво и без эмоций. И, может быть, однажды я стал бы одним из многих духов, растворившихся во тьме Луаньцзан. Моя госпожа защищала меня от ваших светлых техник призыва, но кто же мог предположить, что следовало защищать еще и от темнейших, способных потягаться даже с силой этого живого артефакта? Думаешь, я был счастлив тем, что из покоя меня вырвали в чужое тело, да еще и обязав при том сразу же совершить четыре убийства? Думаешь, я был рад узнать, что мое имя все так же служит пугалом для всех, хотя тем, что я изобрел, пользуются беззастенчиво даже кичившиеся своей праведностью Лани? Думаешь, мне не было больно от того, что человек, ради которого я пожертвовал самым дорогим для заклинателя, в итоге оказался никчемным, мерзким, неспособным даже через столько лет отпустить свою зависть и ревность, лгущим даже самому себе истериком, пустившим свое совершенствование на уничтожение в первую очередь меня же и мне подобных? Думаешь, то, что меня использовали, как инструмент мести за человека, без раздумий пришедшего убивать меня и моих подопечных, не должно было меня разозлить? Так вот, Лань Чжа-а-ань, не впутай Незнайка в свой грандиозный план меня, я остался бы всего лишь одним из множества духов этого места. Но мне даже посмертный покой оказался недоступен из-за ваших внутренних дрязг, интриг и грязной возни. Желаю ли я тащить на своей душе груз прошлых обид и привязанностей? Помнить буду, переживать — нет. И я даже мстить не буду. Не смотри так, Лань Чжань, — Вэй Усянь рассмеялся вполне искренне. — То, что я сделаю с этим миром, не будет местью. Я просто… — он постучал пальцем по кончику носа, делая вид, что подбирает слова, — …просто наведу в нем порядок.       — Вэнь Жохань тоже хотел навести порядок, — выдавил из себя заклинатель, не отводя от него взгляда.       — И жаль, что он ошибся в методах, — кивнул Вэй Усянь. — Он поставил в приоритет силу, а не хитрость, но силой объединить цзянху не выйдет — это же не императорские земли, здесь живет чересчур свободолюбивый народ, который и заклинателей над собой едва терпит. Самыми успешными в управлении подконтрольными землями всегда были Цзяны и Цзини. Знаешь, почему, Лань Чжань? Ну, с Цзинями все понятно: они вгоняют народ в кабалу не силой, а золотом. И у Цзинь Гуаншаня, и у Цзинь Гуанъяо не отнять было того, что они оба умели давить людишек с ювелирной точностью: за все века правления Цзиней над Ланьлином и провинцией Шаньдун случилось всего три голодных бунта и два восстания из-за повышения налогов, и те — лет так около ста назад, когда тогдашний глава Цзинь повел себя неосмотрительно и неумно. Ну, он и правил недолго, если мне не изменила память, пять лет всего, а потом — какое несчастье! — подавился рыбной костью, — Вэй Усянь ухмыльнулся со всем доступным ему ехидством: он теперь знал, что за «рыбная кость» то была и каким особым ядом была смазана. — С Цзянами все еще проще: этот клан основал весьма удачливый разбойник и контрабандист, и Цзяны свои связи с темной стороной цзянху не теряли никогда. Правда, до войны. А вот после… Не уверен, сумел ли Цзян Чэн восстановить их в полной мере, но знаю, что народ им недоволен. И если мой бывший шиди не возьмется за ум, то Юньмэн Цзян ждут не лучшие времена. Все остальные… Хм, о том, как ведут дела Лани, тебе должно быть известно куда больше моего. Но если я все правильно понял, то политика твоего клана — это политика опосредованного управления. Все крупные землевладельцы на территории Шудуна — ставленники клана. Родичи, неодаренные дети заклинателей. Верно?       Ему не требовался ответ, но Лань Ванцзи все же кивнул.       — Им прекрасно известно, что за покой на их землях надо платить — и они платят. Не… Там ситуация примерно такая же: все землевладельцы — из клановых, но кроме того, это северная граница, и если на северо-западе земли Вэнь более-менее защищали труднопроходимые горные кряжи, то на севере и северо-востоке такой защиты нет, и крестьяне знают, что от кочевников их могут спасти только летучие отряды Цинхэ Не и им же подчиненные наземные отряды пограничных гарнизонов. Платить за защиту куда лучше, чем гореть, умирать или быть угнанным в рабство чужаками, потому им платят, не скупясь. А вообще, я страшно удивлен, Лань Чжань, — сказал и примолк, словно бы в задумчивости постукивая пальцем по носу и не спеша продолжать.       — Чем? — заклинатель проглотил приманку, не моргнув и глазом.       — Тем, насколько все кланы оказались слепы на счет нашего дорогого друга Не Хуайсана.       — Слепы?       Вэй Усянь рассмеялся, склонил голову к плечу, рассматривая Лань Ванцзи.       — Неужели, в самом деле не понимаешь?       — Нет. Объясни.       — Тринадцать лет. Ладно, не тринадцать, но как минимум десять. Были ли за эти годы набеги кочевников?       Заклинатель нахмурил лоб, и Вэй Усянь даже чуть подался вперед, жадно вглядываясь в его лицо, чтобы не упустить ни единой эмоции, все еще отражающейся на нем весьма скупо. И захохотал, уловив изменения:       — А, теперь ты понял? Что там болтали про Цинхэ Не? Орден ослабел? Незнайка привел его к краху? Идиоты!       Этот день прошел довольно странно: одновременно и забавно, полезно — в обсуждении орденской политики и ситуации в цзянху в целом, и настороженно для Вэй Усяня, который постоянно ловил на себе непонятные взгляды Лань Ванцзи и пытался понять, что за ними скрывается. А закончился и вовсе тяжелым разговором после приказа говорить начистоту. Не слишком приятно было узнать, что вот такой ты, юный и не выглядящий слишком опасным, в чужих глазах кажешься легкой добычей, и только ошейник и печать удерживают от осуществления всех обуревающих фантазий.       — Ты понимаешь, что сейчас — тем более сейчас, Лань Ванцзи! — если ты хоть пальцем меня тронешь, это будет чистейшей воды насилием? Забудем пока о том, что я способен постоять за себя. Просто вдумайся: я не хочу тебя, не испытываю по отношению к тебе никаких добрых и теплых чувств. А теперь вспомни, что тебе наверняка рассказывали о твоих родителях. Ты действительно желаешь идти по стопам отца? — не жалея, ударил по больному Вэй Усянь.       Заклинатель отшатнулся, часто заморгал, словно разбуженная не ко времени чисю. В его глазах стыли недоумение и боль.       — Твой сюнчжан был довольно откровенен со мной тогда, в Юньшэне. Правда, я не понимал, за каким таким гуем он рассказывает мне то, что ваш клан достаточно успешно скрывал много лет и похоронил вместе с виновником и жертвой. Дошло только в храме, иногда я туплю, особенно если ситуация не располагает к размышлениям на подобные щекотливые темы.       — И зачем же? — процедил сквозь зубы Лань Ванцзи. То ли ему не нравилось поведение брата, то ли что-то еще.       — Навязать мне вину и ответственность за твои решения, конечно же. Ты ведь сам все слышал тогда, во дворе храма. Ты был там, я чувствовал твою ци.       Лань Ванцзи отвел глаза, уши его покраснели. Значит, действительно был и все слышал. Но теперь это не имело для Вэй Усяня никакого значения, о чем он и сказал прямо и без утайки. Сейчас он вообще предпочитал говорить со своим недобровольным спутником именно так, пока это не касалось напрямую его планов — коварных и темных, как и полагалось будущему темному повелителю цзянху. Он, конечно, был уверен в том, что Тьма уничтожит Лань Ванцзи скорее, чем тот успеет что-то выболтать кому-нибудь, например, своему дядюшке или братцу, но перестраховка не помешает. Уж за сколько-то лет (и еще много-много чужих жизней, впитанных с памятью духов Луаньцзан) это стало ему совершенно очевидно.       — Я пойду за тобой, куда бы ты ни направился, — упрямо наклонил голову заклинатель.       Вэй Усянь хмыкнул:       — Конечно, пойдешь. Я тебя ведь не отпускал. — Для него разница была очевидна. Для упертого Ланя — кто действительно мог знать? — И пойдем мы в Цишань, а точнее, к горе Муси. Помнишь ее?       Заклинатель широко распахнул глаза, в которых на удивление явственно отразились тревога и страх.       — Зачем? Зачем нам туда, Вэй Ин?!       Он так забавно перепугался, что Вэй Усянь не смог решить, чего ему хочется больше: еще помучить неизвестностью или не доводить до искажения и без того текущей неровно ци. Пожав плечами, он решил ответить честно и коротко:       — За мечом.       Глядя на то, как заклинатель заливается просто мертвенной бледностью, он подумал, что стоило хотя бы пояснить: получить вместо надежного прикрытия труп не входило в его планы. Так что пришлось в самом деле объяснять, после того как отпоил гуева Ланя и кое-как успокоил его ци, наигрывая выученную на слух ланьскую мелодию «Очищения сердца». Правда, эффект был странным: от вложенной в мелодию се-ци вместо традиционной янской, золотое ядро заклинателя словно бы уснуло, замедлив ток ци до едва заметного мерцания. Вэй Усянь взял это на заметку, а пока попросил Тьму не касаться ставшего разом совершенно беспомощным человека, чтобы не отравить его еще больше, чем это уже произошло.       — Видишь ли, Лань Ванцзи, я всегда любил свой меч за то, что мог летать на нем, более, чем за что-то иное. Но сейчас Суйбянь для меня потерян навсегда. Этот меч силен и дух его праведен. Он не примет се-ци и не подчинится мне, пока мое золотое ядро горит в даньтяне Цзян Чэна. Несмотря на сильный дух, меч — не разумное существо, он не поймет нюансов и объяснить ему что-то невозможно. Так что мне пришлось смириться с его потерей еще в первой жизни. Но летать я хочу даже сейчас. И летать самостоятельно, а не за чужой спиной. И я все еще могу это делать, если получу новый меч. Но не каждое духовное оружие может принять се-ци так же, как принимает обычную ци заклинателя. Мне придется создать его самому. И это должен быть действительно меч. — Покусав губы, он досадливо фыркнул: — Тогда, в юности, я был таким дурным позером! Мог бы еще тогда обзавестись нормальным мечом и не наживать себе слишком много врагов формальным пренебрежением заклинательским этикетом. Но я же думал не разумом, а… даже не скажу теперь, чем я думал. Мне же хотелось символизма! — в его голосе было много ядовитой насмешки над самим собой, а вот глаза заклинателя полнились неожиданным пониманием. Так что продолжать разжевывать Вэй Усянь не стал, только махнул рукой. — Впрочем, не думаю, что изменилось бы что-то слишком кардинально. Цзинь Гуаншань захотел бы и меч так же, как захотел обладать Печатью. Просто манипулировал бы чем-то еще, например, попытался бы переманить меня в свой орден, упирая на то, что так я смогу защищать шицзе лучше. И, знаешь, он мог бы добиться успеха. Тогда я бы сделал все, чтобы Цзян Яньли была счастлива и в безопасности. И вся история с моими Вэнями могла пойти иначе… — оборвав себя, снова хмыкнул и тряхнул головой: — Впрочем, все это — сны желтого проса. Все уже случилось так как случилось, и реку времени вспять не повернуть.       — Ты… сделаешь меч из тех мечей, что остались в озере? — подал голос Лань Ванцзи, все еще бледный и теперь слегка подрагивающий в ознобе: влияние се-ци на человека с заблокированными духовными силами было сродни лютому зимнему холоду. Уж Вэй Усянь-то знал.       — Нет, повторять собственные ошибки я не стану. У меня есть другая идея. Но тебе я о ней пока не расскажу, — он рассмеялся, глядя на вытянувшееся от разочарования лицо. — Потерпи, скоро узнаешь все. А сейчас нужно отдохнуть. Завтра отправляемся.       Тьма печально всколыхнулась, словно море в прилив, оплела своими щупальцами, будто не желая отпускать.       — Моя госпожа, вы же знаете, что это необходимо. И знаете, что я вернусь.       «Знаю. Но каждый раз, когда ты уходишь, мой маленький Повелитель, я вновь ощущаю пустоту в своем сердце».       Вэй Усянь растерялся, впервые не зная, что сказать, как отреагировать. Он не думал, что столь короткое пребывание на могильных холмах, пусть даже наполненное плотным общением с Тьмой, даст так много. Когда он впервые попал сюда, Она не была столь разумна. Ее сознание не было структурировано и упорядочено, тогда это были хаотично слитые воедино остатки чужих душ и много-много энергии обиды, пропитавшей эту землю до самых корней гор. За те два года, что они обитали здесь после, Тьма впитывала в себя уже иное — как живут и общаются нормальные живые люди. После гибели Вэней она забрала себе их души целиком, а не жалкие огрызки, как у тех, кто прежде попадал сюда уже мертвым или раненым. И это очень сильно сказалось. Порой в Ее поведении Вэй Усянь замечал что-то, похожее на бабулю Вэнь, на тетушку Луянь, на других женщин. Только от Вэнь Цин не было ничего, и это… наверное, больше радовало. Сейчас он бы не стерпел криков в свою сторону, даже если бы они были показателем заботы. В его жизни — в обеих жизнях — уже хватало криков и обвинений. Хотелось иного. Даже теперь, когда все старые привязанности рухнули. Или… именно потому? Хотелось, чтобы кто-то заботился. Но не так, как это делал Второй Нефрит Лань — без грязи и желаний вторым-десятым слоями.       Конечно же, он прекрасно понимал, что нельзя ждать заботы от этого… существа? Артефакта? Он пока так и не понял, к чему отнести Луаньцзанган, который обрел сознание и подобие разума. Возможно, это был новый вид гуай, то есть, нечто изначально не живое, но что обрело подобие сознания под влиянием скопления ци, или человеческих страхов, или поклонения, или же от времени, многократно превышающего обычный срок существования подобного предмета, как, к примеру, пэн-хоу, рождающиеся из тысячелетних деревьев, или светильники, обретающие самосознание, простояв столетия в наполненных ци храмах. Здесь же сами камни пропитались се-ци и породили Ее — то, что он назвал Тьмой за неимением иного имени.       И Ее «забота», и ее «печаль» были лишь ловушкой для его духа. Он не верил им. Пока не верил. Пока он держится за остатки своей человечности, помнит о том, ради чего начал свое возрождение — он не поддастся. И хорошо бы не возвращаться сюда еще долго, но он понимал, что придется. Здесь, погребенные под толщей вод Кровавого пруда, все еще ждали его приказов мертвые воины.       Да, они в самом деле были здесь — его экспериментальные образцы, созданные уже после войны, заклятые на исполнение исключительно его приказов. Стоило ему взять в руки Чэньцин и сыграть тот особый сигнал, что должен был их пробудить, и они встанут и выйдут из вод пруда. Но пока что они спали — и тревожить их сон Вэй Усянь не считал нужным. Сила должна вступать в дело в самую последнюю очередь, когда исчерпаны все иные варианты. Да и показывать свое могущество Лань Ванцзи он все еще не спешил. Тот и уже увиденным был впечатлен по самую ленточку.       Так и не подобрав слова, Вэй Усянь молча улегся спать, решив не забивать себе голову тем, что пока не существенно. А наутро, оставив в пещере Фу-Мо все, что не нужно было тащить с собой, он закрыл ее новым барьером, заклятым исключительно на его собственную живую кровь, чтобы никто более не смог войти, если он сам не проведет. И они поспешили вниз, провожаемые многоголосыми стенаниями Тьмы, которой все еще не было ходу за границы стены, охраняемой Стражами-шиши.       В Илине их ждал Яблочко, оставленный на попечении у хозяина постоялого двора. За минувшие месяцы осел весьма присмирел — Вэй Усянь оставил его с разрешением использовать для каких угодно посильных работ, и кормить упрямое животное свежайшей луговой травой никто бы не стал, разве что ему перепадали пыльные репейники и жухлая трава с придорожных украин. Так что к хозяину, с насмешливой улыбкой подкидывающему в руках спелое яблоко, осел потянулся, как отчаявшийся паломник к святыне, жалобно ревя и натягивая привязь.       — Что, соскучился по воле? — скормив ему сочный, хоть и кислый плод, Вэй Усянь отвязал повод и взгромоздил на вычищенную, но слегка отощавшую спину седло.       Яблочко, насторожив уши, вскинул голову, но даже не попытался показать свой поганый норов. Бессловесная скотина чуяла сейчас того, кто был в разы сильнее и мог легко задать трепку. И была права, конечно: в родном, пусть и юном, теле Вэй Усянь чувствовал себя намного увереннее.

***

      Определенно, в родословной Яблочка отметился какой-то надменный и гордый императорский скакун, но, к сожалению, передал потомку не свои стати, а свой дрянной характер. Надолго устрашения этой скотине не хватило, хотя Вэй Усянь на подобное в принципе и не надеялся. Он вообще подозревал, что в эту серую тварь криво проведенный ритуал закинул часть души недоучки-Мо, больно уж сообразительным был осел… Ну, в некоторые моменты. В другие же демонстрировал устрашающую тупость и отсутствие инстинкта самосохранения, свойственного нормальным животным.       Так что, едва только Яблочко принялся снова за свои шуточки и попытался укусить, лягнуть и сбросить его со спины, Вэй Усянь принял окончательное и не подлежащее пересмотру решение. Упрямого осла он подарил первому же попавшемуся на дороге бедняку — по виду, сельскому гончару, спешившему на рынок со всей своей семьей, нагруженной переносным лотком и устрашающими корзинами с готовыми изделиями. Ни самого горшечника, ни его усталую и словно пылью присыпанную жену ему не было жалко, а вот их сына, на вид лет восьми, вынужденного наравне со взрослыми переть на горбу корзину лишь немногим меньшую, — да.       Он мог забыть многое из прошлого, особенно, то свое раннее детство, что осталось в памяти лишь ненавистью к холоду, собакам и голодовке. Но уже в Пристани Лотоса он старательно изучал быт и заклинателей, и простых людей, и, как бы сильно он ни завидовал тем, у кого были живы родные родители, он видел и понимал, что у них, этих «счастливчиков», никогда не было и не будет свободы распоряжаться собой до той мяо, как их родители не покинут эту юдоль скорбей. Сяо, сяо, сяо! Оно, словно поднятый над головой жернов, довлело над каждым, кто не был сиротой. И даже над сиротами, у которых были прочие родичи, оно все равно довлело. Он, согласно сяо же, обязан был чтить память своих родителей, но как чтить тех, кого ты не помнишь, о ком тебе ничего не рассказывают прямо, вынуждая собирать слухи или довольствоваться злобными словами госпожи клана? Отец был высокий, сильный и теплый, мама обожала белые одежды и алые ленты, носила вэймао и заразительно смеялась, а еще любила поддразнивать своих мужчин. Помилуйте боги, ему было четыре! Для такого малыша любой взрослый мужчина, тем более заклинатель, будет высоким и сильным! А для ребенка его мама всегда самая красивая и добрая. Ну, почти всегда. Так что ничего толком он о них не помнил и не знал, а на вопросы ему просто никто не отвечал, пока он не перестал их задавать вовсе. А он быстро смекнул, что такое положение вещей снимает с него груз сяо, дарит ему волю.       Стыдно за эти мысли не было даже теперь, когда он осознал, что сам себе вырыл яму, в которую его с удовольствием и столкнули все, кто только пожелал. Для А-Юаня он такого не хотел, но так же не хотел вешать над ним камень сяо. Впрочем, порывистый, как вся его кровная родня, Вэнь справился с этим самостоятельно, и пока еще неизвестно, насколько плохо все обстоит теперь, после принятия им памяти младшей ветви. Хорошо хоть, не старшей!       Занятый своими мыслями, он почти не слушал, что там лепечет ему изумленный и готовый целовать землю у его ног крестьянин, только отмахнулся:       — Яблочко — удивительно упрямая скотина. Ты думаешь, я тебе оказываю благодеяние? Потом тысячу раз проклянешь меня, когда этот осел покажет свой дрянной характер!       В глазах у мальчишки, с чьей спины на ослиную сгрузили корзину, ясно читалось: «Ну ты и дурак, дядя! Просто не умеешь обращаться с животными, а уж я-то!..». Вэй Усянь подмигнул ему и бросил еще одно яблоко:       — Владей, малыш. Может, тебе с ним повезет больше.       Так и не проронивший за все время ни слова, Лань Ванцзи, повинуясь его жесту, последовал за ним, приноравливаясь к энергичному шагу. И лишь через ли заговорил:       — Зачем?       — А зачем он мне? Скоро у меня будет меч, Лань Чжань, а этим людям осел явно был нужнее.       — Ты все же не потерял человечности…       Вэй Усянь рассмеялся, ничего не отвечая. Боги и будды, до чего же… слепой. И упертый. Слепой упертый дурак.

***

      Несмотря на то, что на Луаньцзан было потеряно так много времени, Вэй Усянь не торопился. Сейчас, полностью свободный, в первую очередь, от довлевших над душой прошлых привязанностей, сожалений и переживаний, в собственном теле, благодаря ритуалу — идеально здоровом и сильном, с развитыми меридианами, только вмещающими в себе не янскую ци, а се-ци, с даньтянем, в котором теперь пульсировало не теплое солнышко золотого ядра, а обжигающе-холодный сгусток Тьмы, он наслаждался каждым сяоши своего пути. Жадно вдыхал осенний воздух, пинал первые опавшие листья, играл на Чэньцин в свое удовольствие, объедался сладостями и пил вино в любом попадающемся на пути селении, где был рынок, трактир или цзюгуань. Приказал Лань Ванцзи съесть пару палочек куриных шашлычков и копченую куропатку, впрочем, милостиво выбрав для него те, что не были красны от перца, а после выпытывал, понравилось ли, и хохотал над тем, как ланьский святоша вынужденно признавался, что да, ему понравилось.       С шашлычков разговор свернул на Лань Цзинъи, самого нетипичного ланьца из возможных, который при любой вылазке за стены обители норовил наесться мясом впрок, а с него, что не удивительно, на прочих членов клана. Лань Ванцзи не был ни сдержан, ни вежлив, кажется, решив полностью отпустить себя, яд из его рта буквально изливался, а описания и характеристики, несмотря ни на что, оставались в рамках пристойности, хотя и живописали его соклановцев в самых неприглядных подробностях.       — И когда же ты начал видеть это все, Лань Чжань? — лукаво прищурился Вэй Усянь, дождавшись, пока этот фонтан на время иссякнет.       Заклинатель посмотрел на него сумрачно, но не стал отмалчиваться:       — После моего наказания и твоей смерти. У меня было много времени.       После этого разговор как-то сошел на нет, и в следующие пару дней пути они перекидывались лишь десятком слов за день. Впрочем, все разговоры в любом случае пришлось бы прервать, потому что окрестности горы Муси Вэй Усянь, как оказалось, не забыл и за минувшие с его последнего здесь появления семнадцать или восемнадцать лет.       Здесь ничего не изменилось: все так же журчала по камням широкая, но мелкая речушка, становящаяся узкой и с десятком вымытых течением омутов лишь ближе к ущелью между горами Муси и Минси, все так же горели алыми кострами клены у подножия. И все так же попахивало от воды се-ци, только теперь он различал этот запах куда более явно, чем в свои настоящие семнадцать.       — Вот мы и пришли, — предвкушающе улыбнулся он. — Лань Чжань, ты будешь ждать меня здесь. Обустрой лагерь.       — Вэй Ин!       — Это приказ, — жестко осадил вздумавшего возражать заклинателя Вэй Усянь.       Еще не хватало вертящегося под руками чужака в момент сотворения меча! Не говоря уже о том, что в пещере Сюань-У наверняка и по сей день стоит такая концентрация се-ци, оставшаяся после сотворения Печати, которая Лань Ванцзи если и не убьет (три месяца в окружении Тьмы на Луаньцзан должны были дать ему хоть толику привычки), то изрядно отравит и ослабит. А ему потом возись с ним, да? Ну уж нет!       Так что в пещеру, ход в которую за эти годы почти заплели корни баньяна, он спускался в одиночестве, и ему для этого не понадобилась ни веревка, ни меч: плети тьмы опустили его плавно и мягко, позволяя приноровиться к давлению се-ци, которая действительно плескалась едва не под самым сводом, словно густая придонная вода, и опускаться в нее — ледяную, ощущающуюся как-то неправильно и чуждо — было нелегко. Но он справился, родная тьма укутала защитой, пока шел к озеру, прощупывал эту ци, на ум пришло странное сравнение: она была как брошенный пес, одичавший и не доверяющий после предательства даже тому, кто когда-то был хозяином. Хотя, честно признать, Вэй Усянь ее хозяином как раз и не был.       Мысленно он посмеялся над собой: смерть и небытие сыграли с ним забавную шутку — он перестал бояться собак, но теперь почему-то упорно думает о них. Вот Лань Ванцзи ему видится псом, и здешняя се-ци. Этак он однажды возьмет да и заведет себе свору собак? Цзян Чэн сойдет с ума от зависти и злости, если узнает!       Се-ци, словно принюхиваясь, кружила медленным водоворотом, порождая в черной, прежде неподвижной воде озера волны. Она же не дала останкам Сюань-У разложиться до конца, и расчлененная туша, которую искромсали единственно затем, чтобы извлечь панцирь, в мертвенно-зеленом свете талисманов казалась одновременно и устрашающей, и жалкой.       Здесь невозможно было дышать. В прошлый раз, спустившись сюда за проклятым мечом, он сумел адаптировать под собственную се-ци юньмэнскую технику «дыхание под водой», сейчас он воспользовался ею же. Направил свою тьму, как огромный тесак, вырубая из рыхлого месива некогда каменно-твердой плоти передней лапы Черепахи-Убийцы одну из костей. Кости этой твари были намного крепче любого, даже духовно закаленного металла. Если бы не безумное везение, сопутствовавшее им-семнадцатилетним тогда, в самый первый раз, направившее струну, созданную из стальных тетив вэньских луков, между сочленениями позвонков на шее Сюань-У, они бы не убили ее. Хрящи и остистые отростки позвонков оказалось возможным прорезать. А вот сам позвонок, захлестнись струна на нем, остался бы цел. Ну, может, тварь бы все же сдохла — горло-то у нее было перерезано… Хотя у таких созданий почти божественной мощи и восстановление едва ли не мгновенное. Так что здесь все было зыбко.       Вэй Усянь знал, что никакой резец, даже заклятый, не сможет выточить ему меч из этой кости. Но у него было кое-что посильнее резца.       Эта работа по кости Сюань-У не была легкой. Вэй Усянь помнил, что создание Печати выпило из него уйму сил, но для меча их потребовалось в разы больше. Дух демонического зверя сперва требовалось усмирить и приручить, привязать к его части так, чтобы он стал основой для будущей души его личного оружия. И все это — в ужасающей атмосфере пещеры, без возможности хоть на мяо отпустить контроль над всеми заклятьями и печатями, что он держал.       Несмотря на почти божественную мощь, Сюань-У так и не обрела полноценного разума, донести до ее духа хоть что-то, обращаясь, как в юношестве, к Суйбяню, было невозможно. Скорей уж, здесь требовалось действовать, как с обычным диким животным, подавить сопротивление, показать свою силу, показать, кто хозяин. И удержать эту позицию несмотря на активное сопротивление духа, который прекрасно помнил, кто участвовал в его убиении. Наверное, именно это и сыграло решающую роль, ведь однажды он уже оказался сильнее и успешнее, и это дух тоже запомнил.       А еще — и это было поистине странно! — перелом в борьбе с духом Сюань-У наступил в тот момент, когда Вэй Усянь подумал о полете. О том, как научит свой новый меч летать выше путей птиц и драконов. В его сознании промелькнуло размытое воспоминание-картинка грозового неба, кусочка, видимого словно из какого-то провала, который к тому же становился все меньше и меньше. Сюань-У много лет — сотни! — провела в пещере, куда ее то ли загнали, то ли она сама забралась в поисках места, где можно было бы залечить раны и переварить обильную добычу. Эта пещера и стала для нее ловушкой: за время спячки тварь выросла и не смогла выбраться наружу. Но очень хотела, как он теперь понимал. Она хотела на свободу, и этот крючок Вэй Усянь вогнал в ее дух так же крепко, как некогда тот проклятый меч — в ее глотку.       Кость, бывшая прежде обычного серовато-коричневого цвета, вместив и впитав в себя дух, приобрела глубокий черно-серый цвет и стала ощущаться несколько иначе. Вэй Усянь решил, что поймет, как именно иначе, потом, когда закончит: его силы, несмотря на подпитку личной тьмы эманациями смерти и разложения, были все же не бесконечны. И когда тьма наконец придала кости нужную форму, как мастер-гончар придает форму сырой глине, вылепливая меч по образу и подобию Суйбяня, как того оружия, что идеально подходило его руке, сил у Вэй Усяня едва хватило на то, чтобы покинуть пещеру.       Упав у самого края отверстия, он долго пытался восстановить дыхание, до боли в руке сжимая костяную рукоять. А после снова сорвал его, смеясь и не в силах остановиться:       — Сюаньэнь! Теперь твое имя — Сюаньэнь!