***
Что-то не так.
Антон так и не смог утихомирить волнение в груди. Ему бесконечно и каждую секунду казалось, что что-то произошло.
Карина не брала трубку совсем. Ни на следующий день, ни через день, ни после десяти попыток дозвониться. И всяческие сомнения закрадывались в голову, и без того забитую всем подряд. Вернее, это уже были не просто сомнения. Это начало перерастать в настоящую панику, и пускать свои корни настолько глубоко, что ни о чём ином думать не представлялось возможным. Сознание только и делало, что рисовало и подкидывало жуткие сценарии, хотя и без них тошно было.
После дежурства состояние, мягко говоря, не очень даже на второй день. Хотя, может это и не дежурство виновато вовсе. Антон не очень хорошо чувствовал себя последнюю неделю так точно, а работа просто слегка усугубила это всё, и теперь приходится мучиться от головной боли и слабости.
В любом случае, нет никакого толку сидеть и выжидать. Антон хотел приехать и забрать Карину немного позже, когда уляжется вся суматоха после праздников. Но на это уйдёт, как минимум, неделя, а он чувствовал, что ехать нужно уже сейчас, и никак иначе.
Поэтому наплевав на своё состояние, на нехватку времени до следующего рабочего утра, и на погодные условия, он просто собрался и поехал. Ведомый лишь собственными предрассудками и страхами. Антон убеждал себя, что просто проверит, как у матери обстоят дела, а там уже смотря по ситуации и состоянию можно будет отталкиваться и решать, нужно ли переносить переезд на более ранний срок. Он не был уверен, что её не придётся снова уговаривать. Нервов у него уже не оставалось, так что можно понадеяться, что всё обойдётся малой кровью.
Громкие звуки проезжающей мимо скорой помощи раздражали и заставляли нервничать ещё больше. Эти полтора часа, что нужно было добираться до посёлка, показались просто невыносимой пыткой. Антон был словно на иголках, не в состоянии успокоиться хоть какими-нибудь мыслями.
Что-то точно не так.
На середине пути, он вспомнил, что ещё и оставил ключи от дома в сумке, которую брать даже и не подумал. Чёрт подери. В таком случае можно будет только дожидаться, когда мама сама откроет дверь, если с ней всё в порядке.
Что за «если»? — пожурил он себя тут же.
Ему хотелось самозабвенно уповать на то, что не придётся ни о чём переживать по приезде, и он просто накручивает себя, как это обычно и происходит.
Из-за укороченного светового дня сумерки спустились достаточно быстро, и Антон не успел добраться засветло. Пришлось ехать по просёлочным дорогам в потёмках и по памяти. И чем ближе он подъезжал к дому, тем беспокойней чувствовал себя. Тем суматошней билось сердце в груди. К моменту, когда он добрался, его уже потряхивало, а руки натурально колотило крупной дрожью.
Он не стал медлить и секунды. Вышел из машины, тут же попадая в объятия снегопада и двадцатиградусного мороза. Дом выглядел заброшенным, холодным и отстранённым. Очертания его в сгустившихся сумерках темнели ещё больше, ведь свет не горел ни в одном из окон. Антон тут словно никогда не жил, настолько незнакомым показался темнеющий фасад сейчас. Будто он не знает и ни разу не видел ни одной дощечки, ни одной царапинки и изъяна. На холодном ветру, дом, казалось, сейчас начнёт раскачиваться, а затем рассыпется и.. всё.
Дверь словно бы тоже была чужой, и явно не собиралась поддаваться и впускать кого-либо внутрь. Антон безуспешно дёрнул ручку.
Паника неизбежно начала накатывать на него. Он всё ещё старался держать себя в руках, но делать это становилось всё сложнее.
Уличный фонарь, являющийся единственным источником освещения на этой территории, тускло моргнул в последний раз и погас. Всё вокруг будто было облито чёрной смолой, и если бы не включенные фары, то стало бы так темно — хоть глаз выколи.
Настороженно взглянув на доживший свои последние минуты и перегоревший фонарь, Антон уже не пытался успокоиться, и звучно постучал в дверь кулаком. Постучал так, что было бы слышно в любой части дома внутри. А даже если Карина и спала, то проснулась бы, потому что сон у неё в последнее время чуткий и хрупкий.
— Мам! — позвал он громко твёрдым голосом.
Но не последовало никакого ответа.
Антон повторил все эти действия три раза, но не получил и намёка на какие-либо сподвижки. Не включился свет, не послышались шаги, хоть какие-то шорохи, ничего. Дом, серый и чужой, так и продолжал стоять, поскрипывая от неугомонного ветра, нагоняя тоску всем своим видом.
Что-то не так.. Но что?
Можно было подумать уже что угодно. Можно было развернуть в голове целую сотню сценариев происходящего, что Антон неосознанно и делал от безысходности.
Она не откроет. Что-то случилось.
Что делать?
Нужно как-то попасть внутрь, но сказать легче, чем сделать. У них нет «запасного ключа под ковром», второй двери, чёрного хода. Конечно, можно было бы разбить окно, но это весьма травмоопасно.
Нет.
Есть более простой и быстрый способ, даже думать не надо.
Антон уверенно направился к машине. Из-под своего водительского сиденья он без колебаний достал пистолет.
Зачем тратить силы и время на попытки выбить такую неподатливую дверь, если можно снести замок парой выстрелов. Антону уже довелось заниматься подобным один раз пару лет назад. К тому же, он знает, каким образом работает ФСБ и ОМОН, когда нужно быстро и эффективно задержать преступника, если попытки выманить его из квартиры не венчаются успехом.
Антон глянул по сторонам, будто кто-нибудь мог находиться поблизости в такую тьму тьмущую в самой отдалённой части посёлка. Стараясь унять дрожь в пальцах и придать твёрдости своей руке, он нацелился чуть выше замочной скважины, чтобы сломать сам механизм замка.
Прогремело два выстрела. Антон не знает, для чего сделал второй — для лучшего эффекта, чтобы уж наверняка, или для собственной уверенности. В любом случае, открыть дверь после этого не составило никакого труда, теперь она послушно поддалась.
Внутри темно и холодно практически так же, как на улице, словно Антон вовсе не зашёл в помещение. Никаких признаков хоть чьего-нибудь присутствия не наблюдалось, но он всё равно оставался начеку, крепко стискивая пистолет в руке. Искусственная кожа митенок позволяла не ощущать ледяную рукоятку в ладони.
Антон осторожно шагнул внутрь. Половица скрипнула под ногами.
— Мам? — уже чуть тише попытался позвать он.
Ответа, ожидаемо, не последовало.
Антон не стал разуваться на всякий случай. Он щёлкнул выключателем на стене в прихожей. Лампа загорелась очень неохотно и тускло осветила пространство. Пора бы её уже поменять. Антон поверхностно осмотрел пол и стены на наличие каких-нибудь следов или пятен крови, например, или чего-то другого. На первый взгляд всё было чисто и вообще-то даже казалось, что обстановка осталась точно такой же, как в день, когда он уезжал.
Да. Это странно.
Точно в этом доме совсем никто не живёт.
Карина как будто ничего не трогала с тех пор, хотя прошла уже неделя. Шаль, которую она всё время носит, так и оставалась ютиться на перилах лестницы, ведущей на второй этаж. Совершенно забытая.
Что-то не так..
Дверь в комнату, где Карина обычно проводит большую часть времени, приоткрыта. Но свет там не горит.
Антон уже не предпринимает попыток позвать её. Сердце колотится где-то в глотке по мере того, как он приближается к этой комнате.
Стараясь тешить себя мыслью, что мама просто крепко спит, он делал нерасторопные шаги, сам не зная, от чего осторожничал.
Слишком тихо в этом доме. Слишком тихо в комнате, к которой подошёл Антон, дрожащими пальцами толкая дверь, чтобы она открылась полностью. Выключатель внутри очень удобно располагался рядом с дверным косяком. Чтобы можно было сразу включить свет, как только войдёшь.
Лампа загорелась, осветив самую нелицеприятную картину в жизни Антона.
Карина не спала. Нет..
Она находилась в нескольких десятках сантиметров от пола, на котором остался валяться стул.
Стул, который так предательски подкосился, выбивая последнюю опору из-под ног, оставляя тело биться в агонии.
Она висела, подобно безвольной тряпичной кукле. Безмолвной. Обездвиженной собственноручно. В той же одежде, в которой провожала Антона в последний раз. Чуть волнистые отросшие волосы были распущены и оставались в петле, но выбившиеся пряди всё равно закрывали лицо.
Антон неосознанно прижал ладонь ко рту, звучно вздохнув перед этим. Он свалился на колени в эту же секунду, прямо на входе в комнату, так и не сделав ни шага внутрь. Пистолет вывалился из руки на пол, но шум от грохота не коснулся слуха, потому что его накрыла пелена. Ладонь освободившейся руки прижалась к тыльной стороне кисти, которая уже закрывала нижнюю часть лица.
Антон зажмурился.
Сейчас он очень искренне желал, чтобы это всё оказалось очередным бредом, кошмарным сном, галлюцинацией — да чем угодно.
Чем угодно, но не реальностью.
Пусть он лучше будет сумасшедшим.
Может, сейчас он очнётся?
Он не понимал, что происходит. Не заметил, как практически сложился пополам на своих коленях.
Не слышал собственного крика в свои ладони.
Не чувствовал, как неконтролируемые слёзы катятся по щекам.
Не понял, как стал содрогаться в болезненном приступе рыданий, и как глубокое, но спонтанное дыхание рвёт грудную клетку изнутри так сильно, что можно задохнуться от боли.
Совершенно пустой дом выглядел так, словно в нём никто не живёт.
Потому что так на самом деле и было.
***
Антон оставался на холодном полу, и старался хоть немного оправиться от своей недавней истерики. Он не давал себе отчёт в количестве времени, которое потратил на всё это. Он не мог заставить себя взглянуть на мать ещё раз. Вернее, на оставшееся от этого человека тело.
Антон никогда не ощущал столько боли.
Он никогда так сильно не срывался на эмоции. Так, что аж горло саднило.
Он никогда не предполагал, что ему придётся лицезреть смерть близкого человека, и что это может быть
настолько ужасно.
Антону хотелось исчезнуть. Провалиться прямо под этот пол. Схоронить себя за плинтусом этого дома.
Совершенно обессиленный, он даже пошевелиться не мог, прибитый к этому деревянному полу, и не слышал ничего, кроме своего лихорадочного сердцебиения, отдающим в ушах.
Антон рассыпался в пыль за секунду. Он сверлил взглядом одну точку перед собой, не находя в себе сил поднять глаза выше. И только сейчас понял, что всё это время в поле его видимости находился смятый лист бумаги. Он сглотнул вязкую слюну, потянувшись дрожащей рукой к этому клочку бумаги, валяющимся, почему-то около кровати.
Когда холодными пальцами удалось расправить лист, до Антона уже дошло, что это была записка от матери. Судя по заломам, изначально она была аккуратно сложена. Карина даже постаравшись, пригладила места сгибов. И по задумке, записка эта, скорее всего, должна была лежать где-то возле неё, на видном месте. На сбитых простынях постели или на тумбочке.
Но что-то произошло, и теперь этот лист небрежно смят, так и оставшись ютиться на полу.
Почерк Антон давно уже научился разбирать, но здесь сделать это оказалось сложнее. Мысли у неё, видимо, терялись, и в каких-то местах слова написаны почти каллиграфично, а где-то очень криво и непонятно. В каких-то местах вообще перечёркнуты.
Но это была последняя вещь, которую она сделала, когда была живой.
Писала свою предсмертную записку своему сыну.
И Антон не знает, как находит в себе силы читать её.
«Я лишила себя жизни в ночь 30 декабря.
И я знаю, ты увидишь меня. Как бы мне ни хотелось, чтобы ты никогда не лицезрел меня такой. Слабой, обмякшей, не способной сказать тебе отныне ни слова. Я не хотела бы так сильно расстраивать тебя..
Но я больше не могу. Я слишком долго пыталась бороться, и устала. Хотя даже не знаю, с чем боролась в итоге. С самой собой, своим больным сознанием, или против всей жизни, которая приносила немало страданий.
Нет, знаешь, страдания приносила вовсе не жизнь, а я сама. Я совершила слишком много ошибок, делала близким людям больно, и получила за это по заслугам. Сошлась с человеком, который оказался той ещё тварью, и не нашла в себе силы с ним разойтись, была у него на коротком поводке. Испортила жизнь своим же детям. Тебе и Оле. Особенно Оле.. Я не хотела.. Какой матерью я должна себя после этого чувствовать? Каким человеком? Хорошим? Я, скорее, чувствую себя монстром..
Я не ищу оправданий. Я не должна была оставлять Олю на произвол судьбы, и виню в этом полностью и целиком себя, даже не Бориса. Не должна была позволять ему командовать тобой и травмировать ещё сильнее, чем ты и без того был. Должна была лучше приглядывать за тобой. Я должна была сделать твою жизнь лучше. А вместо этого позволила Борису сделать выбор о твоём будущем за тебя. И всё пошло под откос.
В последнее время мне сильно нездоровилось, как ты заметил. Может, ты подумал, что я была сильно сломлена смертью Бориса. Но это не так. Я даже желала ему смерти на этой его службе.
Прости, что тебе приходится читать это..
Не знаю, что произошло, но он стал мне мерещиться. Не только в кошмарах, но и словно наяву. Страшный, израненный и в крови. И это происходит абсолютно непроизвольно, в разное время суток. Вот так взгляну на секундочку —
а он стоит в дверном проёме, смотрит устрашающе. Но хуже всего было ночью, когда около кровати стоял. Стоял и смотрел. Эти видения прогнать было куда сложнее.
Я понимаю, что я ненормальная. Но мне кажется, он так давал мне понять, что мне никуда уже от него не деться. Что я не увижу спокойной жизни больше никогда.
Я желала ему смерти. И он мне —
тоже.
Поэтому я не могла уехать с тобой. Не могла оставить этот дом. Как только мы с тобой заводили речь о переезде, как только стоило мне допустить мысль, что так действительно будет лучше.. Он мучил меня. Он —
мой кошмар. Я не могла дышать по ночам, и всё тело сводило ужасными судорогами. Больно и страшно. Он смотрит на меня. Он не даст мне уйти. Он убьёт меня.
А я решила опередить его. Возможно, так у меня получится освободиться от этих оков.
Я всё равно потеряла главный смысл моей жизни —
своих детей. Я устала мучиться от нескончаемых кошмаров. Я не хочу становиться тебе обузой. Не хочу видеть разочарование в твоих глазах, когда веду себя откровенно ужасно и неадекватно. Я это перестала контролировать.
Я не справилась.
Прости меня, если ты сможешь это сделать. Но даже если не сможешь, я всё равно люблю тебя.
Пожалуйста, не думай обо мне. Живи и делай свою жизнь такой, какой бы ты сам хотел её видеть. Пожалуйста, не кури. Это вредно.
Знаю —
ты сможешь отпустить меня. Так сделай это.
Люблю. Целую.
Мама.»
***
Переварить всю эту ситуацию всё равно не представлялось возможным. Антон ощущал себя, как под водой. Он смог более-менее разгладить записку и сложить её по сгибам, как это изначально сделала мама, убирая к себе во внутренний карман.
Подняться на ноги оказалось куда сложнее. Антон просидел на коленях около часа так точно. И предпринимая попытку встать, он чуть не свалился обратно на пол. Но удержался благодаря тому, что навалился на дверной косяк. Поднял с пола пистолет, с трудом сдерживаясь от желания прострелить себе висок.
Всё остальное он делал как на автомате. Нашёл в кармане телефон, чтобы позвонить. Хотел позвонить во все спасательные службы, будто они смогли бы помочь мёртвому человеку. Но позвонил только в полицию и скорую. А поскольку время их ожидания растянулось бы, по меньшей мере, на несколько часов, учитывая месторасположение, пришлось козырнуть своим званием и надеяться, что время ожидания сократится хотя бы на пару часов.
У Антона беспощадно раскалывалась голова, и тошнота подступала к горлу после такого сильного эмоционального скачка и стресса. Дожидаться в доме он не мог, не хотелось выворачивать желудок наизнанку из-за увиденной жуткой картины и специфического запаха, который она несла за собой.
Он вышел, закрывая за собой сломанную дверь — результат собственных стараний, — но дальше крыльца не ушёл, опустившись на одну из заснеженных ступенек. Положил пистолет рядом, и достал сигареты, не задумываясь больше о них, как о вреде собственному здоровью, вопреки словам мамы из письма. Антон находился в некотором трансе, не ощущая холода и знобящего ветра. Позволял снежинкам опускаться на волосы и плечи, трогать разгорячённое лицо, слушал тарахтение мотора заведённой машины, так и оставшейся смиренно ждать своего хозяина.
Контактировать хоть с кем-нибудь хотелось меньше всего. Но когда он дождался приезда вызванных служб, пришлось контактировать не просто с людьми, а с очень недовольными и раздражёнными работниками, выполняющими своими обязанности из-под палки. Антон за это на них не злился. Он и сам не рад всему, что происходит.
Он смог взглянуть на мать во второй раз только когда помогал возвращать её тело на землю. Он не знал, что чувствовали при этом сотрудники скорой, в которых уже не оставалось ни капли сострадательности, но сам Антон старался всё делать так осторожно, будто Карина живая ещё.
Все несколько последующих часов ушли на разбирательства, подпись бумаг, обратную дорогу до города, и ожидание, ожидание, ожидание.. Антон уже не знал, который час, да и, честно говоря, это было как-то по боку. Дожидаясь освидетельствования вместе с другими сотрудниками полиции, он незаметно для себя начал заниматься самокопанием и анализом произошедшего. В мысли крепко засели строчки из записки:
«Я не хочу становиться тебе обузой. Не хочу видеть разочарование в твоих глазах, когда веду себя откровенно ужасно и неадекватно. Я это перестала контролировать.»
Он вдруг обнаружил, что не было смысла злиться на Карину тогда, когда она ещё была живой. Она делала глупости — он раздражался, отчитывал, пусть и волновался, но всё же ругался с ней. Он думал, что старался ей помочь, пресечь на необдуманных поступках, тем самым спасая от последствий. А на самом деле, надо было просто
выслушать, сразу же показать врачу, психиатру, как только он про эти чёртовы таблетки узнал. Как только он увидел изменения в её поведении. Он был просто в ужасе от того, что так халатно отнёсся к состоянию матери. Подолгу не приезжал, не подумал о том, как её
действительно вытащить из болота, в котором она оказалась.
Он не помог ей при жизни. Поэтому ему пришлось увидеть её смерть.
Антон соединил кончики пальцев друг с другом, сидя на жёстком стуле, упираясь локтями в коленки. Подступающих слёз больше не было, оставалась только горечь, и она даже ощущалась на кончике языка. Мысленно он возвращался к тем дням, что ему удалось провести с мамой в последний раз. Как глупо он злился на неё, так глупо.. Не смог нормально провести с ней время.
Виноват. Как же он виноват.
Он невольно судорожно вздохнул. Мышцы грудной клетки отозвались болью.
— Иногда некоторые люди в таких случаях сходят с ума, — доносится сбоку женский голос.
Антон неохотно обратил своё внимание на девушку, которая когда-то успела подсесть к нему, пока он находился в прострации. В ответ он лишь вопросительно нахмурился, не скрывая болезненного своего вида в данный момент.
Девушка сострадательно сложила брови домиком, поймав его взгляд. Сидела она, как какая-нибудь отличница-студентка, закинув ногу на ногу и сложив аккуратные маленькие ручки у себя на коленке. Почти чёрные и гладкие блестящие волосы собраны в высокий хвост, а одета она в белую блузку и широкие тёмные брюки. Ну прям с пар из университета сбежала.
Девушка слегка склонила голову набок. Отвечать ей Антон пока не собирался. Ему как-то не до светских разговоров сейчас.
— Я про потерю близкого, — решила уточнить отличница, — Это очень сильно давит на психику и заставляет чувствовать вину.
— Ты решила похвастаться своей проницательностью? — не выдерживает Антон. Пусть она и говорила беззлобно, но выбрала для этого какой-то вообще не подходящий момент, поэтому вежливостью Антон отличаться сейчас не намерен.
Девушка виновато улыбнулась.
— Нет, конечно. Я всё понимаю, это очень тяжело, — улыбка сошла с её лица, и она стала выглядеть немного более собранной и серьёзной, чем до этого, но всё такой же доброжелательной, — Я консультативный психолог нашей клиники.
Подбираешь себе клиентов, что ли, блять? — чуть не вырвалось из Антона, но он тактично промолчал вместо этих слов.
— Не подумайте, мне не хотелось давить на больное, и тем более навязываться. Я искренне прошу прощения за то, что подошла без предупреждения и потревожила. Но.. Я просто не могла и дальше смотреть на то, как страдают Ваши пальцы из-за переживаний в голове.
Антон перевёл хмурый взгляд на свои руки, которые до сих пор била мелкая дрожь. Он даже не замечал, что, пока варился в собственных мыслях, неосознанно сдирал заусенцы. Да так увлёкся, что пальцы уже саднило, а кое-где даже выступала кровь.
Он фыркнул и сцепил руки в замок, выпрямляя спину.
— Знаете, психотерапия в таких случаях помогает большинству людей. Если не держать проблему в себе, а делиться ею и искать решение — то вероятность справиться возрастает, и становится легче. На тринадцать процентов обратившихся приходится девять процентов тех, кому психологическая помощь помогла.
— И что мне это даёт? — мрачно и без интереса отзывается Антон, не глядя на свою нежелательную собеседницу — девочку-отличницу.
— Ничего, — в голосе послышала лёгкая улыбка. Она дождалась, когда Антон снова на неё посмотрит, и продолжила: — Всего лишь факт того, что нельзя переживать такие серьёзные жизненные ситуации в одиночку. Как правило, ничем хорошим это не заканчивается, к сожалению.
Антон растерянно окинул её взглядом.
— Я вовсе не хотела вводить Вас в заблуждение. Но если вдруг всё-таки захотите обратиться за помощью, я смогу помочь.
Девушка протянула лощёную белую визитку из прочного картона. И она, почему-то, не сомневалась, что Антон её примет. Антон сам не знал, зачем взял эту вещь, которой даже не собирался воспользоваться. А девушка, посылая короткую светлую улыбку, поднялась со стула с какой-то удивительной лёгкостью, которой явно не хватало Антону, и ушла. Стук её каблуков разносился по коридору эхом.
Антон взглянул на стандартную прямоугольную визитку, надпись на которой гласила:
«Консультативный психолог государственной городской клиники №7
Морозова Полина Сергеевна
Запись ведётся по тел. +7 ***-***-**-**»
Он нервно усмехнулся, убирая визитку во внутренний карман дублёнки, куда до этого спрятал предсмертную записку. Просто выкинуть сейчас некуда. Вся эта ерунда и девочка-отличница с прилизанным видом ему не помогут. Ему уже нужен не психолог, а психиатр. И скорее всего, где-нибудь в психушке, а не в клинике.
***
Запирая за Антоном дверь и послушавшись его наказания не выходить на улицу, чтобы проводить, Карина ещё раз вытерла влажное лицо ладонями. Тишина дома внезапно задавила её, когда звук уезжающей машины за дверьми стих.
Карина не боялась оставаться одна. Но она боялась тишины. С тех самых пор, как дом опустел, этот страх начал потихоньку закрадываться в её сознание. Поначалу она старалась не зацикливаться на этом. Потом пришлось включать радио, чтобы тревога отступила. Специально задерживаться на работе в аптечном пункте как можно дольше, лишь бы дом не давил её своей звенящей зловещей тишиной.
Теперь работы нет. Штат сократили, и Карину уволили. Бежать от тишины стало некуда, а радио уже не помогает. Дом приноровился к надоедливой музыке, и тишину можно было услышать даже поверх звучащей-хрипящей радиоволны.
Карина лежит в кровати целый день, сбивая простынь и одеяло в одно целое. Она думает обо всём, что рассказала Антону и терзается сомнениями о том, стоило ли вообще это делать.
Отчасти — да.
Антон уже взрослый. Антон имеет право знать о существовании своей родной сестры. Имеет право знать о своём прошлом. Но некоторые подробности, наверное, всё же стоило опустить. Например, про его детские видения всяческих зверей и прочей нечисти. Да, этого точно не стоило бы упоминать в рассказе.
Карина лежит до самого позднего вечера. Смотрит в окно, за которым полностью стемнело уже в пять вечера. В тусклом свете уличного фонаря около их дома блестит и кружится снег. Красиво, но ужасно тоскливо.
Карина знает, что этой ночью он опять придёт к ней. Будет пристально смотреть из угла комнаты немигающими глазами и тяжело дышать. Карина ненавидит тишину этого дома, но в такие моменты предпочла бы её этому тяжёлому полуночному дыханию.
Она не может уснуть до трёх часов. Отвернулась от стенки и не смотрит в тот угол, где он стоит. Но не выдерживает и гневно бросает туда подушку, желая, чтобы он поскорее уже перестал так дышать и мешать ей спать.
На две секунды всё затихло. Но Карина ложится обратно, и теперь это чучело стоит около её кровати, напугав до смерти. Карина жмурится до звёздочек в глазах, едва ли не вскрикивая от этой картины. К такому сложно привыкнуть, хоть она и наблюдает это уже практически каждую ночь.
Раньше с этими галлюцинациями хоть немного помогали справляться успокоительные. Но Антон забрал все таблетки, разозлившись, что она от них сама не своя, и делает всякие глупости. Карина на него не злится, она знает — Антон просто переживает и хочет помочь. Она самостоятельно упрямо отпирается от его помощи, бежит от неё, как от огня. Но если она попробует принять эту помощь, согласится уехать —
он не даст покоя не только Карине, но и её сыну.
Не оставляй дом.
Ты что, забыла? Ты должна его охранять.
Да иди ты к чёртовой матери.
Карина наотмашь вскинула руку, чтобы прогнать надоедливый призрак. И тяжёлое дыхание возобновляется в углу комнаты. Спать теперь придётся ещё и без подушки.
Она уже пробовала оставлять свет включенным, чтобы не так жутко было, но каждый раз просыпалась среди ночи в абсолютной темноте, а он специально стоял ближе, чем обычно, чтобы проучить. Последний раз ей пришлось проснуться из-за того, что лампочка лопнула и осколками разлетелась по полу. После этого она больше не пробовала оставлять свет включенным в любой части дома на ночь.
Карина живёт по его правилам даже после его смерти. Вот же скотина. При жизни помыкал ею, вертел, как хотел, а теперь ещё подохнуть до конца не может, всё равно продолжает изводить и душу выматывать.
Она не может перестать думать об Оле. Воспоминания о том, как проходили роды, до сих пор живы в памяти, будто это недавно произошло, и рубцы до сих пор свежие, так и не зажившие. Карина винит себя в том, что оставила девочку в роддоме. Даже если она не любила этого ребёнка, нельзя было уходить вот так, бросив его, как котёнка бездомного. Теперь же ей безумно хочется увидеть Олю. Или хотя бы поговорить. Хотя бы голос услышать.
Ей приходится собраться с силами и мыслями, чтобы не просто глупо смотреть на контакт сестры в телефоне, а набрать номер и позвонить. Карина терзается сомнениями, что Адель просто сбросит вызов, или наговорит ей много лестного, а потом уже сбросит вызов. Карина давно уже не звонила ей и не спрашивала, как дела. Но ей казалось, что Ада очень нехотя берёт с неё трубку и отвечает на такие вопросы.
Тем не менее, она всё же решается и набирает номер сестры, выжидая и считая тяжёлые гудки. Этим гудкам Карина тоже предпочла бы тишину.
Спустя пять размеренных и громких гудков, раздаётся короткое и неохотное «Алё?».
Карина облегчённо выдыхает.
— Ада.. Привет.
— Привет, привет, — судя по звукам, Адель прижимала телефон к уху плечом, явно чем-то занятая, в отличие от Карины, — Что-то случилось?
— Да нет.. — Карина теребит кончик пряди волос, не зная, как получше подступиться к разговору, — Просто позвонить решила. Узнать, как там дела.
—
Проша! Брысь со стола! Я кому говорю?! — Проша — это кот Адель. Почему именно такая кличка — непонятно. Карине всегда было смешно с этого кота и его имени. Ада вернулась к диалогу, — Что говоришь?
— Говорю.. — подобралась Карина, — Как дела у вас?
— А, да всё, как обычно, — она как будто махнула рукой, — Опять этот придурошный половины контракта лишил весь отдел. Слова ему лишнего не скажи — обиженка, надо же. По дому верчусь, как савраска, ничего не успеваю, ей-богу! А ты там как? Как жизнь?
Карина не знала, куда себя деть на этом своём стуле, на котором сидела, подобрав под себя обе ноги.
— Да ничего, — отвечает уклончиво, не стараясь вдаться хоть в какие-нибудь подробности, подбираясь к главной причине своего звонка, — А как там.. Оля?
В трубке послышались какие-то шорохи. Ада недовольно щёлкнула языком.
— Карин, ну опять ты начинаешь..
Проша! Я тебя в приют сдам! — по звукам, Ада согнала, наконец, своего несносного и непослушного кота со стола, — Зачем звонишь? Снова старую песню заводить? — пожурила она.
— Слушай.. Я просто не могла позвонить раньше. Я.. Мне правда хочется узнать, как она там. Я же не прошу встретиться.
— Ну ещё бы! — возмутилась Ада, — Я бы и не повезла её к тебе в эту глушь. Как только ты туда нос сунула? Ещё и жить осталась. И света белого не видишь, господи.. Да даже если бы ты была в городе..!
— Адель.. Я тебя прошу..
— Не знаю, — чуть тише отвечает, словно не хочет, чтобы её услышал кто, — Она даже не знает о твоём существовании. О чём вам говорить, а? О погоде?
Карина ничего не ответила. У неё что-то упало внутри, и ей стало невозможно горько и противно от себя и от последних слов Ады.
Словно бы заметив эту загнанность и неловкость, сестра всё же решает сжалиться. Она протяжно вздыхает.
— Ладно, — звучит неохотно, — Но только пять минут.
Карина моментально вытягивается по струнке и даже от спинки стула отлипает. Сердце гулко забилось в груди от нахлынувшего вдруг волнения. Показалось даже, что ладони похолодели ещё больше от нервов. Карина услышит голос Оли впервые. Впервые обмолвится с ней парой слов.
—
Солнышко, подойди ко мне! Тебя кое-кто хочет услышать.
Спустя минуту Оля подбегает к Адель, и недоумённо спрашивает, кто это может быть.
—
Это твоя тётя, — без колебаний отвечает ей Ада.
Она передаёт трубку Оле.
— Алло?
Девичий голос прозвучал так по-детски наивно, и отозвался невозможным трепетом в груди.
— Привет, Оль, — доброжелательно здоровается Карина, и уголки губ ползут вверх.
— Здравствуйте, — отзывается Оля, — А как Вас зовут?
От этого очевидного и простого вопроса почему-то становится грустно, и влага начинает застилать глаза. Оля даже не знает её имени.
— Меня — Карина.
— А почему мы никогда не виделись?
— Видишь ли, я далеко живу. Но я знаю тебя ещё с младенчества, — Карина старается контролировать свой дрогнувший голос, — Поэтому, на самом деле, мы виделись. Просто ты этого не помнишь.
Оля понятливо протянула «А-а».
— Как у тебя дела? Как в школе? Хорошо учишься?
— Ой, я не очень люблю школу. Но я стараюсь хорошо учиться и получать пятёрки. А ещё я участвую в олимпиаде по русскому языку, и сдала контрольную по математике на четыре, но у меня у одной такая хорошая оценка, а у остальных двойки!
Карина хохотнула сквозь слёзы.
— Но меня бесят мальчишки. Один из них — самый взрослый и достаёт нас. И мне всё время приходится прогонять его из класса. И ещё я познакомилась с двумя полицейскими! — Оля перевела дыхание, — А ещё у нас будет ёлка на Новый год. Это через два дня. А Вы придёте?
— Оля, это
очень классно, — Карина вытерла тыльной стороной кисти влагу с щёк, — И я очень рада, что ты делаешь успехи в учёбе. Продолжай в том же духе, ты умничка. Вырастешь — будешь умной и красивой. Но нет, солнце, я не смогу приехать к тебе на ёлку, ты уж прости.
— А почему-у? — расстроенно протянула Оля.
— Ну, потому что, знаешь, у меня командировка далеко-далеко от вашего города. И я не смогу успеть к тебе.
— А когда мы тогда увидимся? У нас ещё будет масленица, потом весенний праздник.. — начала перечислять она, — О! И ещё мы ставим танец! Но это ни с чем не связано, просто..
—
Так, всё, Оль, давай трубочку обратно маме, — перебивает Ада.
Карина тут же встрепенулась.
— Ну ма-ам! Я же не договорила!
— Оль! — спохватилась, пока Адель не отобрала у Оли телефон, — Оль, мы обязательно как-нибудь увидимся. Я очень тебя люблю!
Послышались шорохи, и Карина не знает, услышала ли дочь последние слова. Слёзы нахлынули по новой.
— Ну что вот ты.. — запричитала Ада, вздохнув, — Обещаешь то, чего дать не можешь? Ты опять ревёшь? Прекрати это дело, слышишь? Вот вечно ты.. Что, недовольна, что я дала тебе со своей дочерью поговорить?
— Нет, я очень рада услышать её..
— Ну вот и всё. Довольна.. А мне теперь вечно врать ей, что тётя Карина обязательно приедет..
— Прости..
— Да ладно уж, — обречённо произносит сестра, — Сопли-то подбери, так может и сил наберёшься из своей деревни выбраться и нормально Олю повидать. Ладно, всё, давай. Карин, вот реально, некогда это всё!
Адель сбросила вызов, заставляя тишину звенеть в ушах после этого разговора.
Карина проводит остаток дня в слезах. Она вдруг поняла, что всем становится обузой. Тяжёлым грузом, от которого хочется побыстрее избавиться. Карина желает Оле только лучшего. Она хочет, чтобы Антон не терзался больше тщетными попытками увезти её в город и помочь.
Карина не хочет больше охранять этот дом. Она не сторожевая собака.
Она лежит в смятой постели, глядя в потолок, не испытывая больше ни малейшего желания прожить ещё хоть один день. Сопение продолжает доноситься из угла. Карина устала.
Наплевав на прихоти этого приведения, бесстрашно встаёт и направляется к кладовке, где не без труда, но находит верёвку. Потом идёт на кухню, довольствуясь только тусклым светом из окна от уличного фонаря на улице, достаёт из ящика стола ручку и чистый лист бумаги. Она не будет включать свет, раз уж так угодно призраку и этому дому.
Кое-как собрав все свои мысли в кучу, Карина пишет длинную записку, и очень жалеет, что Антону в самом деле придётся читать её. Но это лучшее, что она может сейчас сделать для себя и для других. Она аккуратно складывает листочек вчетверо, проглаживая сгибы. Она больше не плачет. Слёз уже нет. Только предвкушение перед свободой.
Карина поднимается из-за стола, разворачивается, и опять видит его. Только ещё более перекошенного, ещё более устрашающего. По всему телу и загривку пробегает целая стая мурашек. Записка комкается в ладони, но остаётся в руке.
Чучело поганое.
Она хватает стул, на котором только что сидела, и игнорируя своё видение, проходит в комнату. Она это сделает прямо у него на виду. На виду у своего страха. Пусть знает, что она больше не станет потакать ему, не станет подчиняться прихотям, не станет терпеть его гадское дыхание среди ночи.
Сгинь, и больше никогда здесь не появляйся.
Карина делает последнее движение — и стул падает, опора уходит из-под ног. Записка, которую она до сих пор держала в ладони, падает на пол, когда тело бьётся в последней агонии.
Карина сделала всё, что могла.
Она не задавалась вопросом о том, насколько она слабая или сильная, совершая этот роковой шаг.
Она видит перед собой темноту и с удовольствием проваливается в свой глубокий, но на этот раз спокойный сон.
