Minor difficulties

***

Благодаря своей очень удачной ночной вылазке можно, наконец-то, завершить наполовину готовое творение. Ох, эти рога так идеально будут смотреться на нём. Они — венец. Они — корона. Не меньше. Но и не больше, пока не встанут на своё почётное место. Только изначально придётся привести их в порядок, отмыть от крови и грязи, обточить.. На это уйдёт какое-то время. Но он и не собирался спешить с этим. Торопиться некуда. Это же как прелюдия. А она должна быть достаточно продолжительной, чтобы потом всё получилось так, как надо. Он уже видел в новостях результаты своих похождений, и не скрывал довольство. «Неизвестный» — говорилось там, в телевизоре. «Оставил мало зацепок» — лилось в уши. «Полиция ведёт расследование» — врали они. Глупая, глупая полиция. Немного жаль, что они не смогут по достоинству оценить его старания. Он даже задумался, не оставить ли им нарочно какую-нибудь подковырку, чтобы они себе всю голову сломали. Но нет. Нельзя. Он читал много историй про людей, которые так делали, играя с полицией, но в итоге оказались пойманными именно благодаря своим бездумным действиям в погоне за собственной славой. Он такую ошибку ни за что не совершит. Он уже сжёг обувь и сумку, с которыми выбирался на дело, очистил все инструменты и бережно спрятал их у себя в амбаре. «…Лейтенант Антон Петров, который прежде участвовал в спасении девочки из окна девятого этажа жилого дома, побывал на месте преступления…» Улыбка с лица пропала. Он встрепенулся и живо вернул внимание новостям, где мелькали кадры происшествия в той самой девятиэтажке, которые успели заснять прохожие. О-о. Как он мог пропустить эти новости раньше? Так значит, вот как это происходило. Вот о чём говорила мать Оли. Та самая Оля. Точно, она. Ухмылка вернулась на лицо. Олю он помнит. Она ему понравилась своими рассказами о сове у него в кабинете. И эта её истерика в середине сеанса.. Да, всё работает, как и должно. И скоро он сделает первоклассный материал для своих экспериментов. Стоп-стоп. Он взял пульт, чтобы отмотать запись новостей назад, и внимательно прослушал голос диктора ещё раз. Лейтенант? Не такой уж глупый, судя по всему, да ещё и молодой. Неужели в полицию приходят работать не только тупицы? Через несколько кадров ему приходится замереть, и поставить запись на паузу, где этого мальчика показали крупным планом, как смог снять криворукий оператор. Удивительно, что он вообще смог что-то заснять. В любом случае, переживать сейчас нужно не о качестве съёмки. Имя и фамилия говорили о многом, как и цвет волос. Кажется, кое-кто будет ему мешать. *** Антону сложно было игнорировать Пятифанова. Сложно не смотреть в его сторону, когда он буквально находится в поле зрения большую часть времени. Сложно заставлять себя не обращать внимания на то, как Рома временами смотрит прожигающим взглядом. Сложно убеждать себя, что это был правильный поступок. Сложно это всё, блять. Рома теперь работает в паре с Евсеевым, как Антон и хотел. Дима больше всего подходит ему на роль напарника и наставника, пусть они и вздорят временами из-за своих характеров. Однако, это всяко лучше, чем если бы Рома и дальше продолжал работать с Антоном. К тому же, они с Димой, вроде как, поладили уже, а значит, это самый лучший исход ситуации. Но неприятное, странно-тянущее ощущение в груди всё равно не давало покоя. Антон сначала не понимал, откуда оно, и почему возникло. А потом как-то внезапно осознал. Он привязался. Чёрт возьми. Ведь он клялся никогда не смешивать работу с личной жизнью, и держать людей, с которыми работает, на расстоянии вытянутой руки. Он никогда не должен был привязываться к Роме. Не должен был всё больше позволять ему вторгаться в своё личное пространство, позволять видеть свои слабые стороны, перекидываться такими неоднозначными взглядами, переживать.. Этого нельзя было допускать, да Антон и не собирался. Рома сам поломал между ними все границы с самого начала. С самого первого дня. С первого взгляда, и со своего: «могу я обращаться на «ты»?». И с этого самого первого «ты». Дерзко и бесцеремонно. Не стоило позволять ему таких вольностей. Антон предполагал, чем это обернётся, и ведь не сделал ничего, чтобы предотвратить дальнейший разворот событий. И вот теперь, чем обратилась эта беспечность? Развязность в словах и поступках, которые наверняка порушили чисто рабочие взаимоотношения, и превратили их в непонятную кашу из чувств, эмоций, пререканий, ссор, и всего прочего. Слишком много всего. Слишком много условий для зарождения эмоциональной привязанности. Антон привык к Роме. Привык он уже мириться с его упрямым характером, грубостью, привычкой лезть в самое пекло, да так, чтоб наверняка без последствий не обошлось. Привык получать за него нагоняй от полковника, ездить на задания, что-то вечно объяснять.. Привык к глупым, временами, шуткам, к голосу, к улыбке, к карим глазам.. Что за..? Вот к чему Антон никогда в жизни не должен был привыкать. Но всё равно впустил этого человека в душу. Буквально сам ему дверь нараспашку открыл и пригласил. Поэтому сейчас ему трудно мириться со своим же глупым решением. Он не может оставлять без внимания каждый раз, когда Рома проходит рядом, но не задерживается, и даже старается теперь больше взглядов не кидать. Зато Антон украдкой это делает. Рома так старается выглядеть равнодушным, показывает своё безразличие, держит себя холодно. Но Антон его уже знает. Он знает, что Рома, несомненно, злится. Ему абсолютно точно не наплевать. Рома злится на него, в то время как Антон злится сам на себя, и подсознательно жалеет о своём решении. Но головой понимает, что поменять уже ничего нельзя, да и не стоит. Он не объяснил Роме своих мотивов, но это и не нужно. Пусть лучше продолжает думать, какой Антон мудак. Так он быстрее смирится с произошедшим и перестанет возвращаться к этой теме. Проще говоря — забьёт. Будет жить нормальной жизнью и спокойно работать. Этого Антон для него и хочет. Он всё равно порой прокручивает в голове последние состоявшиеся диалоги, пока курит. Вспоминает тот ужас, который испытал, когда Рома застал его с таблеткой в руке, и до сих пор в дрожь бросает. После этой ситуации принимать таблетки больше не хотелось, но он опять просыпается от очередного кошмара, вновь срывается, ненавидит себя, но пьёт злосчастное успокоительное в надежде, что станет легче. Легче становилось, но ненадолго. Однако, по крайней мере, хотя бы видения отпускали, и Антон не слышал странных голосов, которые, казалось, очень реалистично звучат где-то очень близко, у самого уха. Страннее всего было вспоминать Ромино: «ты красивый», которое прокручивалось в мыслях примерно с десяток раз в день. Смешно. Антон-то? После всех бессонных и мучительных ночей? После пережитого огромного стресса и горя? После того, как Роме «посчастливилось» лицезреть его тяжёлую паническую атаку? После всего этого он в самом деле может так считать? Антону в это просто не верится. Он сам с трудом на себя в зеркало смотрит лишь для того, чтобы убедиться, что выглядит не слишком безобразно, и не будет отпугивать людей своим видом. Он вообще никогда в жизни в принципе не думал о своей внешности слишком хорошо, или слишком плохо. Он казался себе нормальным до определённого возраста. А после — не особо себя в зеркале рассматривал. А если и рассматривал, то всегда придирчиво. День сеанса у психолога наступил очень быстро. Антон уже не замечает, как летят дни, которые он проводит в бесконечной апатии и, зачастую, наедине с собой. Даже на работе. Сеанс как раз выпал на выходной. Антон встрепенулся ото сна, осознавая, что впервые за последнее время пробыл в постели так долго — до одиннадцати утра. Возможно, причина в том, что ему просто не удавалось уснуть полночи. Мысли о матери оставались такими же невозможно горькими. Он не хотел видеть её в своих снах, хоть и скучает. Очень. На смятой простыни и под сбитым одеялом лежать было жарко. Антон его откинул, приподнимаясь на локте. Кровать сейчас казалась невыносимо неудобной. Не было в ней такого уюта, как когда здесь в последний раз ночевал Влад. Пожалуй, это вообще был единственный по-настоящему уютный вечер дома. Трудно собраться с духом и мыслями. Антон в последний раз бывал у психолога только во втором классе, судя по рассказам матери. Но он этого даже не помнит. Поэтому, возникает много предрассудков на этот счёт, но тратить силы на то, чтобы их побороть, Антон не собирается. Хуже от приёма ему точно не будет. Хуже уже просто некуда. Тем не менее, он всё равно медлит с тем, чтобы дёрнуть ручку и войти в кабинет. Он нахамил человеку, к которому сейчас собирается войти и излить всё, что роится в душе. Неплохо было бы извиниться, конечно, а то некрасиво как-то.. Набравшись смелости, Антон, всё-таки, тихонько стучит костяшкой указательного пальца по двери, и открывает её. — Разрешите? О, чёрт, профдеформация даёт о себе знать. Это «разрешите» у него выработалось, как условный рефлекс, и хранится на подкорке сознания, как отче наш. Пару раз по неосторожности и привычке он спросил у полковника «можно?». Ответом на это слово всегда служит: «можно Машку за ляжку!». Блин, вот же глупость. Зато привычку так спрашивать отбило наглухо. Осталось только это чопорное «разрешите». — Здравствуйте, конечно! — звучит в ответ радушно, — Проходите, пожалуйста. Антон смело шагнул в кабинет, встречаемый отдалённым запахом кофе и теплом. Серьёзно, здесь очень тепло, и он этому порадовался, поскольку устал уже мёрзнуть. Хоть вечно ледяные пальцы отогреются. Кабинет достаточно светлый, но не очень большой. Но, в целом, и этого хватает, чтобы чувствовать себя комфортно. Единственное, что до сих пор смущает — небольшое напряжение, нарастающее внутри. Девушка.. Полина — Антон запомнил имя с визитки — стояла около столика и наливала себе в кружку кипяток из чайника. Волосы у неё были распущены, но хорошо уложены, и на этот раз Антон невольно оценил их ухоженность по достоинству, а не с раздражением, как в прошлый раз. Как будто она только что с обложки журнала сошла. Заправив прядь за ухо, она обратила внимание на Антона и слегка улыбнулась: — Прошу, присаживайтесь, — жестом пригласила пройти к диванчику. Антон только сейчас понял, что всё это время так и стоял с глупым видом посреди кабинета, не решаясь пройти без разрешения. В самом деле, рабочие привычки как-то неприятно лезут в личную жизнь. *** — Сначала, я хочу извиниться перед Вами, — виновато начал Антон, как только девушка оказалась в своём кресле напротив, — Я беспричинно нагрубил Вам в нашу прошлую встречу. Это было с моей стороны.. — всего лишь невежливо? Неправильно? Эти слова не выражают того, как это произошло на самом деле. Антон подумал пару секунд, а потом выдал: — Это было по-хамски. — Не стоит, — спокойно отвечает Полина Сергеевна, — Вы были убиты горем на тот момент, и вряд ли были настроены на продуктивный диалог, и, уж тем более, на любезности. Ни в коем случае не переживайте по этому поводу. — И всё же, я не должен был позволять себе так резко отвечать, как бы то ни было. Вы в моей ситуации никак не были виноваты. Поэтому, в любом случае, прошу прощения. Она слегка улыбнулась одним лишь краешком губ и сложила руки у себя на колене, как в прошлый раз. — Если Вам так будет спокойней, то я не держу обиды, и не думаю об этом. Советую и Вам тоже отпустить эту ситуацию. Сейчас мы пришли к пониманию и согласию. Поэтому, если Вы готовы, давайте начнём. Расскажите мне, что Вас беспокоит? Ох.. Антон не знал, как обобщить и собрать все свои «беспокоит» в одну кучу. Он начал кусать губу и молчал, несколько секунд гипнотизируя взглядом окно. Девушка, заметив это смятение, решила разговорить его другим способом. — После потери близкого человека что Вы чувствуете? Какие у Вас мысли? Может, что-то не даёт покоя? Антон слегка покивал, скорее самому себе, чем ей. — Да.. Я ощущаю огромное чувство вины. Постоянно. О других различных побочках, которые повлекла за собой вся эта ситуация, он говорить пока не стал. Антон взглянул на Полину, словно убеждаясь, что его готовы слушать. И девушка кивнула, как бы давая понять, что он может продолжать свою мысль, а она не будет перебивать. Как-то это всё казалось странным поначалу. Перед Антоном совершенно чужой человек, но именно ему нужно доверить все свои глубокие душевные терзания, рассказать о боли, которая является чуть ли не сокровенной. Личной. Антон чувствовал себя, по меньшей мере глупо, сидя на этом диване. Ему буквально сказали: «жалуйся», но он именно этого не может сделать. Он, обычно, старается переживать свои проблемы самостоятельно. — Я думаю, что.. Этого могло не произойти, если бы я не оставлял её.. — он опустил плечи и сглотнул ком в горле. И смотрел куда угодно, но не на девушку. Словно предпочитал разговаривать с пространством, а не с человеком, — Она была сломлена. Жила совсем одна в посёлке после смерти отца. — А что случилось? — с осторожностью спрашивает Полина, и Антон поднимает на неё взгляд. Небольшой блокнот ютился у неё на подлокотнике кресла, и ручка в пальцах зависла над страницей, — Что произошло с мамой? Вопрос этот отозвался в каждой клеточке растерзанной души неприятным покалыванием по едва ли заросшим ранам. Антон крепко стиснул зубы, дабы не дать волю каким-либо лишним эмоциям. — Если Вы ещё не готовы к такому разговору, мы можем отложить его.. Нет. Антон не может больше молчать об этом. Он почти сошёл с ума, боясь каждую ночь засыпать, чтобы не увидеть в своём очередном кошмаре Карину и отца в таком обличье, в каком она его описала в своей предсмертной записке. Одна и та же картина каждый грёбаный раз. Продолжать замалчивать произошедшее дальше уже просто невозможно, и облегчения не будет, если стараться залечивать боль самостоятельно. Он глубоко и медленно вздохнул через нос, опустил взгляд. — Она повесилась. Звенящая тишина ударила по ушам. Антон мог бы подумать, что находится здесь совершенно один, если бы не поднял глаза на Полину, которая осталась сидеть неподвижно, и не выдавала своих эмоций. Только губы поджала, но и этого хватило, чтобы понять, как она внутренне отреагировала на его слова. — А отец? — Погиб на войне. Девушка сделала небольшую паузу, изучая Антона взглядом. И ему опять показалось, что во взгляде у неё полно сочувствия, от которого его уже тошнит. — Вы уверены, что готовы к обсуждению этой темы? — Да.. — обессиленно выдохнул он, — Я устал бесконечно держать это в себе. Я думал, у меня получится справиться, но я больше не могу. Я сдаюсь. Полина покивала, и сделала какую-то пометку у себя в блокноте. — Вы говорите, что мама жила одна в посёлке. Ей было тяжело? — Было. — Антон сцепил руки в замок и с силой сжимал свои пальцы, силясь оставаться в реальности и не возвращаться всецело в те последние дни, которые провёл с Кариной, — Она терзалась смертью отца, были проблемы с работой, деньги не платили. Ей было.. одиноко. Да, пожалуй, именно это слово. Одиночество иногда сводит с ума, особенно, если перебирать всю свою несладкую жизнь. А Карине было о чём подумать, оставаясь наедине с собой.  — А Вы не думали забрать её оттуда? Полина спросила это настолько осторожно, насколько только возможно было, но к горлу всё равно опять подступил ком, и он сдавливал глотку, мешал нормально дышать. Во рту появился металлический привкус. Антон с трудом сглотнул вязкую слюну. — Я не думал. Я хотел. Я хотел её забрать, — голос предательски дрогнул. Держать себя в руках было невыносимо сложно, но Антон делал это из последних сил, — Просто не успел. Она не давала мне помочь ей. Или это я плохо старался. Он отпустил напряжение в груди и выдохнул. Сердце уже лихорадочно колотилось, и хоть в кабинете тепло, пальцы у Антона всё равно оставались холодными. — Вы часто ездили в посёлок навещать маму, помогать? — По возможности. Я очень много работаю. Но я этим себя не оправдываю. Нужно было посвящать ей любое свободное время. Хотя бы звонить.. Антон замолчал, задумавшись. Немного неожиданно даже для себя. Он, почему-то, не нашёл больше слов, хотя ему казалось, что у него много мыслей в голове. Но они все опять разбежались. Твою мать, эмоции так тяжело контролировать, почему их нельзя просто отключить? — Простите. Мне немного сложно сосредоточиться. — Ничего, я всё понимаю. Это нормально на нашем первом сеансе. Ваше душевное равновесие нарушено, Вы испытываете горькое чувство вины. Давайте немного отвлечёмся от этой темы, — она перевернула страницу блокнота. Антон понял, что даже не смотрел, в какие моменты она вела запись. Ему казалось, что он, зачем-то, обязательно должен наблюдать за этим процессом, — Скажите, сколько часов в день Вы проводите на работе? Да, разговаривать о матери оказалось тяжелей, чем ему представлялось, так что отвлечься правда не помешало. — Ну, я работаю в полиции, так что зависит от ситуации. В среднем, не менее десяти часов. Бывает и больше. — Ежедневно? Полина выглядела несколько удивлённо, задавая этот вопрос. Антон кивнул даже неуверенно как-то. — Это очень много, — слегка нахмурилась она и сделала пометку, — Должно быть, Вы сильно перенапрягаетесь. Как Вы справляетесь со стрессом? Когда Полина вот так складывает руки в замок и выжидающе смотрит, Антону становится не по себе. Как будто его пытаются прочитать, а Антону сильно не хочется ставиться перед кем-то открытой книгой. Но ему приходится сейчас быть честным не столько перед психологом, сколько перед самим собой. Он пришёл сюда честно рассказать о своих проблемах, чтобы найти для них решение. — Я.. много курю и часто выпиваю. Обсуждать работу, род деятельности, и повседневную жизнь, чтобы у Полины сложилось понимание, из какого теста состоит Антон и прощупать почву, куда проще. Горло не сдавливает и дышать легче. Только иногда ему очень сильно приходилось задумываться, чтобы отбросить все лишние события в виде своих видений и слуховых галлюцинаций. Не хотелось пока загреметь в психушку. Но некоторые, самые важные аспекты, на которых стоило акцентировать внимание, он рассказал. «У меня панические атаки..» «Я нарочно отталкиваю от себя людей..» «Я очень часто бываю агрессивным..» «Я подавляю свои эмоции..» «Мне приходится видеть кошмары каждую ночь.. Я не могу спать..» Всё, что не даёт покоя уже такое длительное время. Всё, на что он не мог пожаловаться даже Владу. Ближе к концу сеанса Антон чувствовал себя ужасно выпотрошенным и измученным, при чём самим собой же. Будто, пока рассказывал, понимал: он сам себя неосознанно довёл до ручки. А вот помочь себе сам не может. — Давайте вернёмся к теме о Вашей маме. Я задам пару вопросов, и мы отдохнём. Вы сказали, у неё было много проблем, и она была сломлена. А она пыталась что-нибудь с собой делать? Антон сразу вспомнил о куче выпитого Кариной корвалола. Но найти её даже после такого всё равно было лучше, чем мёртвой. Он выборочно рассказал о событиях последних дней, которые провёл с матерью, о её состоянии, об этой её странной попытке неясно чего.. И вдруг вспомнил о таблетках. Он специально даже принёс упаковку, чтобы спросить об этом как бы невзначай, будто к нему они не имеют никакого отношения. — Я потом как-то заметил, что она принимает вот это.. — он достал успокоительные и положил на столик между ним и Полиной, — Мне показалось, что её поведение зависит от этих таблеток, и мы много ругались на этой почве. Полина посмотрела на коробочку сначала самым обыкновенным взглядом, но через пару секунд вид у неё стал настороженным, и она даже наклонилась к столику, чтобы взять упаковку в руки. — Что-то не так? — подступается Антон, заметив, что девушка заинтересованно изучает пачку, будто он явно не из каких-нибудь самых продаваемых в аптеке на витрине. Полина мотнула головой, хмурясь. — Это довольно старый препарат. Вообще-то, его давно уже перестали выпускать и нигде не продают. Я.. даже не могу предположить, откуда Вы его достали. Здесь год выпуска трёхлетней давности. Много у Вашей мамы было этих таблеток? Антон как-то резко перестал понимать, что происходит. Ему даже в голову не приходило проверить год выпуска на коробочке и подумать, что таблетки явно какие-то странные. — Я изъял с десяток таких у неё из тумбочки. Сам не знаю, где она их откопала, меня в подробности не посвятила. А почему их перестали выпускать? — Этот препарат считается психотропным. То есть, он влияет на психические процессы, эмоции, поведение. Такие препараты применяются для лечения психических расстройств и воздействуют на нервную систему, — пояснила она, — А выпускать его перестали, потому что у него неправильный состав. Он буквально угнетает и стимулирует ЦНС одновременно, и из-за этого вызывает сильнейшие побочные эффекты, с которыми не могли справиться большинство пациентов. Полина ещё раз задумчиво посмотрела на упаковку хмурым взглядом и отложила их обратно на столик. — Эти таблетки были прописаны Вашей маме? Антон находился в таком ступоре, что даже не сразу осознал вопрос. — Нет.. — помотал он было головой, но потом вспомнил рассказ Карины о том, как они переезжали в посёлок, — Ну, ей их когда-то порекомендовал знакомый психолог. Давно уже. Полина задумчиво хмыкнула. Вся эта история ей явно не понравилась. — Это очень серьёзная вещь, — мрачно отметила она, — Такие препараты ни в коем случае нельзя принимать без назначения врача. Они могут иметь опасные последствия при неправильном применении. Ваши предположения о зависимости состояния и настроения Вашей мамы от этих таблеток вполне имеют место быть. Антон сверлил коробочку на поверхности стола напряжённым взглядом и подвязывал всё, что происходило с Кариной, с фактом приёма этих психотропных. И с каждой секундой всё больше приходил в ужас от того, как и сам бездумно пил такие серьёзные таблетки. Может, именно из-за неправильного воздействия, они помогают лишь выборочно, и на самом деле, от них больше вреда, чем пользы. И откуда они взялись только, чёрт бы их побрал? *** Если честно, от Евсеева Рома порядком подзаебался. Всё бы ничего, но раньше он как-то не сильно обращал внимания на то, каким надоедливым, разговорчивым и суетным бывает Дима. Сколько с ним уже работал, а замечать стал только сейчас. Евсеев раздражал своей гиперактивностью. Особенно в те моменты, когда Роме нужно было сосредоточиться на какой-нибудь писанине, или, хотя бы, элементарно сделать перерыв. Иногда хотелось просто взять его за шкирку и гаркнуть хорошенько, чтобы Евсеев угомонился и перестал мельтешить без конца. И ему, сука, постоянно что-то нужно от Ромы, как будто воодушевился тем фактом, что они теперь полноценно сотрудничают, и поэтому решил выжать все соки, какие только может. Рома терпел эту хуйню ровно столько, насколько хватало сил, а потом, не стесняясь, едва ли не посылал Евсеева прямым текстом:  — Ты можешь отъебаться от меня хоть на минуту? В том ли дело, что ему приходится теперь проводить с Димой так же много времени, как с Антоном когда-то, или в том, что.. Это тупо не то же самое, что с Антоном. Рома злится на себя из-за неоднозначных чувств. Казалось бы, тут радоваться надо. Он ведь когда-то чуть ли не мечтал о подобном, лишь бы не работать с такой занозой, как Антон. Но за всё время они слишком притёрлись друг к другу. Да, сквозь ссоры, споры, неприязнь. Но привыкли. Нахуя было всё это рушить? Вот блять.. Рома отмахивался от этих мыслей, как мог. Нельзя забывать о том, что Антону похуй. В очередной раз он собирался отогнать от себя шебутного Евсеева, поскольку тот уже напоминал собой ебучую осу, которая кружится вокруг да около без конкретной цели. Вот только именно сейчас цель-то у осы, всё-таки, имелась. — Пятифанов, прекращай бездельничать. Там сейчас дом погорит, собирайся побыстрее! Руки в ноги и вперёд! Рома чуть не задохнулся от возмущения. Какая наглость! Он тут, вообще-то, уже два часа сидит над сраными бумажками и делает работу за двоих. Можно было и спасибо сказать! Ещё немного, и Рома начнёт кусаться, и лучше бы Евсееву не попадаться под горячую руку. — В смысле «бездельничать», блять? — он поднялся с кресла и говорил это уже вдогонку, — Ты не попутал ничё?.. А в следующую секунду моментально замолкает и замирает, так и не закончив мысль, потому что заметил, как с другой стороны стола подошёл Антон. Он просто собирался взять какие-то нужные документы, которые ютились на краю, брошенные Димой. Рома неосознанно смотрел на него каким-то голодным и безотрывным взглядом, как будто ему не приходится практически каждый день ловить Антона в поле своего зрения хоть на секунду. Но это теперь всегда происходит на расстоянии, и, хотя сейчас их разделяет стол, Антон давно так близко уже не был со дня разлучения. Рома проследил за каждым движением рук и пальцев, которые перебирали листы в поисках нужного, за спокойным выражением лица, слегка нахмуренными бровями. Показалось, что даже дыхание замерло, лишь бы не спугнуть. Антон кинул пару слов Диме, — Рома пропустил мимо ушей, какие именно, — а потом взглянул в ответ случайно словно, но от этого внутри всё поднялось и прошибло тело жаром. Антон отводит глаза, как ни в чём не бывало лишь через пару секунд, уходя по своим делам с нужной папкой документов. Твою ж мать.. Его взгляд прямо сквозил какой-то отдалённой тоской и сожалением, но в нём не прослеживалось ни единого оттенка злобы, обиды, или хоть чего-нибудь подобного. Этот момент поднял столько волнения в груди, что пришлось невольно задуматься, не является ли безразличие Антона, которым он кормит Рому уже полмесяца, всего-навсего напускным. Может, всё-таки..? Рома перевёл рассеянный взгляд на поверхность стола. Да какого хуя? — Ты играешь в оловянного солдатика, Пятифанов? Ты собираться будешь, я не пойму? — Евсеев подогнал к столу полностью одетый. Рома смог выдохнуть и вернуться в реальность. — Завали. Сказал он это безо всякого энтузиазма уже. Весь настрой наорать на Диму улетучился всего лишь за какое-то там мгновение. Рома настолько позволил лишним мыслям захватить голову, что даже не видел, куда они едут. О задании он не думал. Потихоньку стала вырабатываться привычка относиться к работе проще и не волноваться о каждом происшествии так, словно от этого зависит собственная жизнь. Поэтому, задумавшись, ехал он с таким скучающим видом, будто никакое здание не горит сейчас, и им не придётся опять выяснять причины, допрашивать пострадавших, искать виновников, и прочие, прочие мелочи, уже ставшие надоевшей и удручающей рутиной. А на улице в январе темнеет очень рано, ещё только шесть вечера, но уже так и норовит прикрыть глаза и провалиться в дрёму. Вот только оживиться пришлось, как только Рыжий тормознул около жилого дома. Пару секунд глупо попытавшись въехать в происходящее, Рома подорвался и наспех вышел из машины. Это его дом. Пока он ошалело смотрел на столпившуюся около своего подъезда кучку зевак и валившие из окна первого этажа клубы серо-чёрного дыма, Евсеев возник где-то сбоку: — Ты куда так живо рванул-то? — Чё за херня? — нервно перебивает Рома с явным беспокойством в глазах и показывает рукой в сторону жилого здания, — Где пожарные? — Видать, задерживаются. Мы первыми приехали. У Рыжего беспокойства на лице куда меньше и Рому из-за этого что-то кольнуло внутри. Неужели, спустя длительный срок работы, человек способен выработать вот такое колоссальное безразличие? К людям? К их проблемам? К их жизням? Рома даже потерялся, выдохнул коротко и ещё раз окинул взглядом место происшествия. — А где.. А где пострадавшие? Он смотрит с надеждой на Диму, но тот, пробежавшись глазами по всем присутствующим, мотнул головой и пожал плечами. — Первый этаж — должны были покинуть здание в первую очередь, сразу после вызова. Да чтоб его. Рома плюнул на Евсеева — толку от него никакого, да и куда уж ему со своей безучастностью к этому делу. Нет уж. Хрена с два Рома будет тут стоять и дожидаться приезда пожарных, в отсутствие которых квартира погорит вместе с жертвами. Он пришёл в эту профессию не для того, чтобы спокойно наблюдать вместо того, чтобы помогать людям в реальной беде. Он не собирается игнорировать опасность, из-за которой могут пострадать невинные жизни. Поэтому направляется, так сказать, в самое пекло, игнорируя все комментарии Рыжего, летевшие в спину. Рома быстро оказывается около подъезда, протискиваясь между охающими, переговаривающимися бабками и другими такими же наблюдателями. Твою мать, какого чёрта дверь подъезда вообще закрыта? Он обернулся на ничего не понимающую «массовку», и, наверное, только больше напугал их своим бешеным взглядом. — Оттуда кто-нибудь выходил? — почти проорал жильцам этот вопрос. Бабульки аж встрепенулись и оживились, но ни единая душа не дала ответ, все лишь переглянулись между собой, а кто-то неуверенно помотал головой. Господи, да почему всем так похуй? — Ключи есть у кого? — спрашивает Рома уже нетерпеливо, и лучше бы они в самом деле у кого-нибудь нашлись, иначе он просто сломает эту ебучую дверь, и даже не подумает, кому придётся заниматься потом ремонтом, — Дайте ключи! Выполнить просьбу поторопился какой-то мужик, судорожно выбирая из связки ключ от домофона и протянул Роме. Ну наконец-то. Дёрнув дверь так, что она едва ли не отлетела, Рома скомандовал подпереть её чем-нибудь и оставить открытой. Из подъезда повалил дым, но он спрятал нижнюю часть лица в локте, уткнувшись носом в рукав куртки, и поспешил внутрь. Ничего особо не видно — глаза режет из-за дыма. Дышать приходилось мелко и как можно реже. — Пятифанов! Куда без СИЗов?! Я тебя закопаю, если ты там задохнёшься, так и знай! Так себе угроза. У Антона и то покреативней были. Рома уже видит дверь квартиры, в которой произошло возгорание, судя по тому, как активно она дымится. Он машинально дёрнул ручку двери вниз, лишь потом осознавая, как это было глупо. Однако, к собственному удивлению, он открыл её сразу же. Неясно, какого хрена дверь была не заперта, но думать об этом следует в самую последнюю очередь, поскольку сейчас ситуация только на руку. Внутри ещё хуже — вообще ни черта не видно! — Эй! Здесь есть кто-нибудь? Из-за того, что это пришлось сказать громко, Рома сразу же закашлялся от количества едкого дыма, попавшего в дыхательные пути. Пробило аж до слёз. Никто не ответил. Но послышался чей-то кашель где-то дальше по.. коридору? Чёрт его знает, вот же напасть. Куда идти-то, и где возгорание, вообще? — Алё! Отзовитесь там! На большее воздуха уже не хватило, Рома присел, чтобы быть поближе к полу, где кислорода побольше, и постарался расслышать что-нибудь ещё кроме своего бешеного сердцебиения. Кто бы здесь ни находился, но этот идиот вместо того, чтобы выбираться, гремит какими-то дверцами шкафчиков, посудой.. Кухня! Нужно лишь пройти вперёд. Рома нашёл рукой стену и двигался по ней, пригнувшись. Дозваться он уже не пытался, чтобы не надышаться угарным газом ещё больше, да и бесполезно это всё равно, поскольку его благополучно игнорируют. На кухне мельтешит какой-то силуэт, и даже не пытается пригнуться к земле, хотя уже еле на ногах стоит. Сука, он там вещи решил собрать, что ли? Рома схватил его за шиворот одной рукой и резко стащил вниз, к полу, заставляя присесть, и присел на корточки сам. — Ты чё делаешь?! Какого ху.. — кашель прерывал гневную тираду, но Рома всё равно не остановился, — Надо уходить отсюда, щас же! Каким-то чудом он смог нашарить рукой цветное кухонное полотенце, разорвал его на две части и щедро смочил водой из-под крана в раковине, которая находилась рядом. — Н-но я-я.. я.. м-мне.. В заикающемся голосе этого парня было что-то отдалённо знакомое, но Рома лишь раздражённо прижал к его лицу мокрую тряпку. Едва ли он смог бы и дальше слушать такие прерывистые оправдания, даже не находясь в экстренной ситуации. — Живо, блять! Прижав вторую часть полотенца к своему носу и рту тоже, он уже собирался быстренько вытащить придурка наружу, да не тут-то было. Тот с пола подняться сразу уже не мог, видать, дымом надышался, скотина. Вот неужели нельзя было покинуть квартиру вовремя, прогуливал уроки ОБЖ в школе, что ли? — Я тебя тащить по полу или на руках не собираюсь. Тряпку прижми! Поднимайся на ноги! За меня держись, — Рома закинул чужую руку себе на шею, и зацепившись за ткань одежды на теле, не без труда смог оторвать эту тушку от пола, и заставить встать. А потом пригнулся вместе с пострадавшим, — Шагай! Побыстрее! Церемониться и пылинки с него сдувать сейчас тут некогда. Убраться из квартиры надо быстрее, чем кто-то из них двоих потеряет сознание, и откинется прям здесь. Тащить с собой тело, которое едва шевелит и переставляет ногами, задачка не из простых, но Рома не зря, поди, посвящает тренировкам практически любое внерабочее время, так что грех не унести с собой одного-единственного человека, к тому же, по весу явно куда меньше, чем он сам. Да и расстояние преодолеть нужно небольшое — повезло, что первый этаж. К счастью, потерять сознание страдалец не успел. Рома отпустил паренька, усадив его на припорошенную снегом лавку около подъезда, и стал переводить дыхание, откашливаться, упираясь руками себе в колени. Голова закружилась даже, ёб твою мать. Холодный, морозный воздух обжигал лёгкие не хуже, чем едкий дым. Сквозь пелену до слуха доносился строгий голос Евсеева, отгоняющего народ дальше от подъезда, потому что должны приехать пожарные и другие службы. Рома выпрямился, вернул взгляд к парню на лавочке, который так же сквозь кашель пытался вернуться к нормальному дыханию, согнувшись пополам почти. Да, досталось ему, конечно. Но Рома всё равно ему добавляет: — Ты правила поведения при пожаре вообще знаешь? Тебе повезло, что ты не погорел там заживо. Если бы я не.. Незнакомец поднимает голову, слушая эту тираду, но Рома так и не договорил, проглотив язык на полуслове и очень глупо смотрел на этого парня. Взгляд у того затуманенный слегка, не до конца в себя пришёл ещё. — Рома! — пришлось обернуться на строгий оклик Рыжего, оказавшегося рядом в несколько разгневанных, широких шагов, — Ты чё, сдохнуть хочешь скорее, чем тебе это положено? Если так, то будешь выезжать только на мелкие дела и сидеть за отчётами всю смену! Иначе мне за тебя головой отвечать придётся. Усмири своё безрассудство! Столько злости в глазах Евсеева Рома ещё не видел. Но ответить ничего не смог, будто в самом деле разучился разговаривать. Всё лицо горит словно, а в башке пусто. Дима уходит так же быстро, как и подошёл, с причитаниями себе под нос. Сбоку слышится обессиленный смешок: — Ого, на. Так выходит, ты мент, — хрипло констатировал он, — Вот откуда у тя пестик. Парень уже выпрямился и сидел, откинувшись на спинку лавки. Пиздец. Что за вечер такой поганый. *** — Дима, иди, нахуй, сам этими бумажками сраными занимайся. Я, блять, и без того весь день сидел и делал всю эту хуету за нас обоих. Ты бы тоже совесть имел, а? Рому уже без шуток начинало потряхивать от накаляющейся ситуации и бесконечных разбирательств, кто кому и что должен. Если он из младшего служебного состава, это не значит, что всю волокиту можно вывозить на его плечах. — Да какая разница, чем ты занимался днём, если сейчас у нас уже другое дело? У тебя обязанности есть, если ты забыл! — А у тебя их нет, что ли, я правильно понял? Ты решил, что эту хрень всегда и везде должен делать я? Не дохуя ли ты перекладываешь своих полномочий на меня? Сделаешь сам и не переломишься. Даже Антон себе такой хуйни никогда не позволял, хотя у него звание выше. Рома сам не понял, что ляпнул, и даже пыл слегка поубавился, когда до него дошло. Он каждую секунду сравнивает Евсеева с Антоном, сам того не осознавая. И каждый день ловит себя на мысли, что с Антоном пусть и не сладко приходится, но зато справедливо. Иногда он вообще на себя забирал большую часть рутинной работы. С Евсеевым же Рома разве что стол не грызёт от того, как много тот наваливает на него, не прекращая. Крепко стиснув зубы, дабы не выдать чего-нибудь ещё необдуманного, Рома продолжал сверлить Рыжего гневным взглядом. Но тот лишь коротко и мрачно усмехнулся. — Антон во многом тебя щадил. Но ты прав, я гораздо наглее, и не даю поблажек, в отличие от него. Уж поверь, я знаю, сколько работы ему пришлось сделать за тебя, и как он жалел тебя временами. Показалось, что этими словами Евсеев смог закопать ноги в землю и заставить стоять неподвижно. Рома не нашёлся с ответом опять, и внутренне ненавидел себя, но продолжал думать о сказанном. Он сглотнул и резко отвернул голову в сторону, поджав губы. — Уведи пострадавшего подальше от подъезда. Пожарка подъезжает. Рома собирался послушно, на этот раз, выполнить приказ, но Дима вцепился пальцами в рукав куртки. Взглянув в болотные глаза, Рома готов был поклясться, что ему вдруг стало страшно не по себе от того, как блики в зрачках заиграли при свете уличного фонаря.  — Если хочешь знать, тебя никто не похвалил бы за то, что ты откинулся, «героически» спасая того, кого и без тебя спасли бы. Себе жизнь сохрани, хотя бы. Не лезь на рожон. Памятник не поставят. Оставив последнее ядовитое слово за собой, Рыжий отцепился от куртки и прошёл мимо, специально задев плечом, оставляя Рому в полнейшей растерянности и загруженности. Пришлось взять себя в руки и выйти из ступора, чтобы сделать самое необходимое на данный момент — сориентировать вон того чудика, всё ещё сидящего на скамейке около дома и не вникающего в суть происходящего. Рома только сейчас отметил, что парень без куртки, но, благо, в кофте. Только на ногах домашние тапочки, ну ничего. Главное, живой. Пока пожарные занимались делом, Рома завёл его чуть дальше во двор и усадил на другую лавку. Курить хотелось ужасно, но сейчас никак нельзя, к сожалению. — Это.. — бедолага шмыгнул носом, — Спасибо, тип. За то, что вытащил меня. Пятифанов фыркнул, отрывая взгляд от суеты около дома и перевёл внимание на парня. — Ты должен был драпать, как только учуял что-то неладное, а ты чем там занимался-то? Хотел в шашлык превратиться? Но придурок лишь закатил глаза и цокнул. — Да будет тебе, на. Ты ж не моя мамочка, чтобы стоять и отчитывать меня теперь. У него уже зуб на зуб не попадает, и всё же умудряется огрызаться ещё. Рома стал снимать куртку. — Я тебе не мамочка и не папочка, но я сотрудник полиции, и поэтому, к сожалению, обязан вправлять мозги и давать наставления таким, как ты, недоумкам. — А пиздить таких как я по носу у тебя тоже прописано в уставе? Рома приподнял бровь и протянул ему куртку. Сколько ещё людей додумается попрекнуть его этим ебучим уставом, интересно? До чего же вредный этот типок. — Да себе оставь, на, — он снова шмыгнул и отвернулся. Нос ещё воротит, гадина. — Это входит в пункт «вправлять мозги», кретин. Да и ударил я тебя в полсилы и заслуженно, так что не ной. А сегодня тебе несказанно повезло, что на вызов приехали мы, и я ринулся вытаскивать твой зад из горящей квартиры, дверь которой была открыта, к счастью. Но ты можешь воспринимать это, как ответку за тот раз, когда ты разогнал подростков, налетевших на меня. Только, я надеюсь, ты усёк, что спасал я тебя из огня не ради того, чтобы ты щас на морозе свою задницу отморозил. Понадобилось всего три секунды грозного взгляда, чтобы парень послушно взял куртку и надел её себе на плечи. Великовата она ему. — Ты чё, не можешь просто сказать «спасибо»? — поддевает опять. Рома вздохнул и сложил руки на груди, не желая отвечать на этот вопрос. Вместо этого он просто перевёл тему. — Сейчас подъедет скоряк. Осмотрят тебя, одеялком от шока накроют. Всё, как в фильмах. А потом будем протокол составлять. Парень задумчиво помолчал, а Рома помаленьку утихомиривал свою внутреннюю злобу. В зимнем воздухе пахло гарью. — М-да, всё серьёзно, на. Усевшись рядом, Пятифанов, всё же, достал сигарету, пока никто не видит. — Тебя как звать-то? — спрашивает, закуривая. Неплохо было бы уже узнать, наконец, как к нему обращаться хоть можно. Он всё равно узнал бы, конечно, но хотелось выведать это самым простым, человеческим путём. — Игорь. Но все кореша меня ещё со школы Бяшей зовут. Мне так привычней. — Бяша? — Рома практически выплюнул это слово, — Это чё за погоняло такое дебильное? — Сам ты дебильный, — ощетинился Игорь в который раз, — Это значит, что я как волк в овечьей шкуре, на! Рома фыркнул и усмехнулся. Ну и фантазия у его дружков, конечно. — Хули ты ржёшь? Сам бы представился хоть, на. — Рома я, — он протянул руку даже, но Игорь пожал её слабовато, пальцы ледяные, — Рассказывай, что произошло. Тебе всё равно придётся это делать чуть позже, так что выкладывай. — Да было б чё рассказывать, — буркнул парень, — Пришёл с халтуры, заебался, и лёг подремать сразу же. Не стал переодеваться, да и дверь даже забыл закрыть, судя по твоим словам. А потом хуяк! — он хлопнул кулаком себе по ладони. Рома приподнял брови, — Услышал, как что-то разбилось, на. Ничё не понял, но проверять не стал — спать хотелось люто. А во второй раз подскочил уже от того, что дымом стало вонять на всю хату. Вот я и охуел. — Ну? И чё не ушёл-то? — Да как? Если бы оставил там всё, все вещи погорели бы, на! Я хотел всё ценное забрать, хотя бы, но нихуя не соображал спросонья. Так что тыкался суматошно по всей квартире. — Ну как, получилось? Забрал что-то ценное? — поддевает Рома без весёлой усмешки, — Придурок, бля.. — Да чё ты опять обзываешься? — Игорь чуть ли не подскочил с лавки от возмущения. — Да потому что важнее всего твоя жизнь, а не вещи, которые ты хотел забрать с собой. Не понимаешь, что ли? Что ты хотел утащить ценного? Дубинку свою? Чайный сервиз? — Рома нервно затянулся, — Ты вообще какой-то шибанутый, если честно. Всё время на неприятности норовишь нарваться. Прямо как я. На этот раз Игорь не стал раздражаться, а задумчиво взглянул в сторону дома. — Пиздец, теперь с хатой чё-то думать надо, на. — Погоди, — до Ромы вдруг дошёл смысл рассказанного, — Ты сказал, что услышал, как что-то разбилось? — Ага. — А ты потом понял, что это было? Игорь пожал плечами. — Да не понял я ничё, говорю же. Подорвался и стал собираться. — А ты оставлял какие-нибудь приборы включенными? — Да ты угараешь, на? Я же сказал: припёрся домой и сразу завалился. Вот нихуя не делал, кроме этого. Ты чё загрузился-то? Рома составлял в голове разбросанные детали мелкого пазла, совершенно позабыв о сигарете. Квартира у Игоря на первом этаже, и окна как раз выходят во двор. Их легко можно было разбить чем-нибудь. А потом поджечь, закинув внутрь что-то легковоспламеняющееся, или то, что уже горело. Вот только нахера? И кому это нужно? На ум ничего не приходило ровно до того момента, как в памяти не вспыхнуло воспоминание о недавней потасовке здесь между Ромой и Соловейской шайкой, которую быстро прекратил Игорь, выбежав со своей битой, и разогнав ею подростков. Догадка появилась так внезапно и резко, как будто Рому огрели по голове чем-то тяжёлым. Твою мать. Ублюдки заприметили Игоря, и наверняка хотели отомстить за то представление, которое он им устроил, и за то, что он помешал закончить начатое. Ибо из-за этого они оказались отпиженными, и им пришлось дать дёру, дабы не быть покалеченными ещё больше. Так что мотивы есть, да ещё какие. Да и способ отомстить максимально ублюдский — наверняка затея Соловья. Вот блять.. Погано это всё. Рома так и знал, что Игорь пострадает из-за своей выходки, потому что хотел помочь. Как в воду глядел. Сука.. — Алё? — Игорь постарался заглянуть Роме в лицо, — Ты чё такой задумчивый, на? — Да что у тебя за приставка всё время эта — «на»? — стал раздражаться он, — Как будто разговаривать без неё не умеешь. Игорь, видать, не ожидал такого наезда с ровного места, и вжал голову в плечи. — Да привычка это просто, на. Ой.. Бля, какая тебе ваще разница? — защищается снова, — Хули ты такой борзый? Отъебись. Но кутается в куртку посильнее, силясь укрыться от вечернего леденящего ветра. У него уже нос красный, да и ноги наверняка замёрзли в одних тапках-то. Роме вдруг стало его жаль, так что он невольно смягчился. — Тебе есть, у кого перекантоваться хоть? Игорь помялся, подумал маленько. — Да хуй знает.. Даже мобилу из хаты не успел забрать, чтобы позвонить кому. — Ладно, не переживай раньше времени. Сейчас разберёмся, и сможешь всё необходимое из квартиры забрать. — Ага, на.. Если там не погорело всё к чертям. Рома лишь бесстрастно хмыкнул и сделал последнюю затяжку. Всего лишь за полчаса на улице стало так темно, как ночью. Стал падать мелкий мокрый снег, подгоняемый порывами ветра. В свете фонаря это выглядело несколько меланхолично. Боковым зрением Рома замечает, что на него откровенно палятся. Он резко повернул голову к собеседнику, одаривая того хмурым взглядом. — Чё? Но Игоря это не напугало. Вообще-то, он даже ещё больше стал всматриваться в лицо, и Рому это начинало напрягать. Кто-то сейчас отхватит леща, если не поспешит объяснить свой внезапный интерес. — Да ебальник у тебя шибко знакомый, на. Я ещё с прошлого раза подметил. Рома фыркнул и отвернулся. — Показалось, значит. Я тебя точно первый раз в жизни вижу. Ну, вернее, третий. Однако спустя пару секунд, Игоря вдруг озарило: — О-о.. Слушай.. Ты же Рома. Да ладно? — Как ты догадался? — Рома с напускным, но очень вялым удивлением приподнял бровь. — А ты, случайно, не тот Ромка, который.. Этот.. Пе.. — судя по выражению лица, мозговая деятельность у Игоря сейчас была настолько активной, насколько только могла. Он прищурился и щёлкал пальцами, силясь вспомнить что-то. Что бы то ни было. Забавно было за этим наблюдать, — А! Пе-ти-фанов? Рома нахмурился, услышав такую исковерканную версию своей фамилии, да ещё и с ударением на другую букву. — Что, блять? — сложил он брови домиком, — Может, ты хотел сказать: Пятифанов? — Точняк, на! Ромка Пятифанов! — Ну, я. И что? Никакой заинтересованности в Роме это не вызывало совершенно. — Внатуре? — а вот Игорь оживился и просиял прямо за секунду, — Охуеть! А то я и думаю: откуда я тебя знаю, на? Говорю же, ебальник у тебя знакомый! — Ну дак и откуда ты меня знаешь, в итоге? — Рома недоверчиво сложил руки на груди. Он этого чудика никогда в жизни не встречал, а если бы и встречал, то уж точно запомнил бы. Больно выделяющийся он со своей бурятской внешностью и этим своим «на» в каждой фразе. — Да ты чё? Мы ж в одной школе учились, на! — ах, вот в чём дело.. Бурят весело усмехнулся, — Я в параллельном классе только, мы с тобой не пересекались особо, так-то. Но я частенько тебя видел. О! Я помню, как ты тому пидриле пытался втащить! Лёхе Никонову, помнишь? Стало не по себе. Как могло так выйти, что этот человек знает его ещё со школьных времён, в то время как Рома не видел его ни разу? Да ещё и про эту ситуацию с рыжим ублюдком знает.. Блять. Рома не ожидал такого. Он старался никогда не вспоминать о школе. Но Игорь стал болтать без умолку, и с каждым словом Рома всё больше мысленно возвращался туда — в свои двенадцать лет. Когда умерла мама, и это впервые и очень больно резануло по сердцу. Когда отец стал беспробудно бухать, и без конца орать, забивая на всё, что происходило вокруг него. Когда приходилось отстаивать себя и своё право просто быть таким же как все, приходилось учиться драться и отвечать на нападки. Приходилось превращаться в безобразное нечто, за которое он ненавидит себя до сих пор — смесь горечи, обиды, разочарования, желания мести. И когда спустя три года дядя Женя приехал, чтобы рассказать.. — Я так восхищался тобой! — чужая рука, хлопнувшая по плечу, вмиг отрезвила и заставила выплыть из своих воспоминаний наружу.  Рома растерянно взглянул на Игоря, и тот неловко убрал руку. — Ой, извини. Короче, я этого урода сам отхуярил потом с корешами, на. — Кого? — заторможенно спрашивает Пятифанов, ощущая себя каким-то имбецилом. — Ну.. Лёху, — весь энтузиазм начинал заметно угасать, как только Игорь заметил, что Рома совсем не разделяет его воодушевлённость. Он вздохнул, — Я подружиться с тобой так-то хотел даже, но чё-то как-то не срослось. Не решился, короче, на. — Зачем? — Не знаю. Ты мне крутым казался. Не задохлик какой-нибудь, а пизды раздавал всем направо и налево, если кто сунуться пытался. Ходил, как гордая одиночка! — Всё не так было, — резко обрубил Рома, потупив взгляд. Он помнил каждое своё подтягивание на турнике, которое сопровождалось адской болью в перенапряжённых мышцах, ведь всё время казалось недостаточно. Каждый синяк, полученный в драках, из-за которых побои заживали очень медленно, и практически никогда не сходили с тела. Каждый день, за который нужно было отчаянно бороться и никогда не сметь показаться слабым. — Это всё нихера не так было, — повторился уже раздражённо. Его начинало потряхивать, — Я всегда отхватывал больше, чем мог ответить. Но я не хотел становиться похожим на всех этих уёбков, поэтому, даже научившись драться, я никогда не гордился ни одним своим ударом. У меня никогда не было друзей в этой ебучей школе, поэтому я всегда шатался в одиночестве. Я никогда не был крутым, и не пытался таким быть, понятно? — Да ладно, остынь, на. Я ж не знал, что всё так серьёзно у тебя. — Вот и не говори об этом. Наконец-то послышались сирены скорой помощи, а значит, стало быть, этот странный разговор подошёл к концу. *** Антон, конечно, и без того начинал подмечать, что Евсеев становится всё более нервным, работая с Ромой на постоянной основе. Но этим утром он был уж как-то особенно зол и раздражителен. Антон старался не обращать внимания, это ведь совершенно не его дело. Мало ли, о чём они могли поспорить в очередной раз, или поругаться. К тому же, вчера они побывали на каком-то серьёзном выезде. Антон и сам знает, какого это — работать с Пятифановым.  Но не обращать внимания получалось ровно до того момента, как Дима сам не подошёл с причитаниями и вздохами, так что игнорировать его просто не вышло. Евсеев бросил на стол папку с документами, словно в этом ничего такого нет. Антон уже готов был высказать своё недовольство, но Дима начал первым: — Пятифанов меня уже достал своими тупыми предположениями. Хотя, не только ими. Вчера он вообще полез в огонь, чтобы вытащить человека до приезда пожарных.. — Что? — Антон растерялся моментально. — У него вообще тормозов нет. Я скоро свихнусь. Он умеет думать, прежде чем делать? И пререкается без конца! Не знаю, как это терпеть, — Евсеев это всё почти тараторил. Антону на секунду показалось, что он подошёл просто пожаловаться, — И он вечно причитает о том, что с Вами работал по-другому. Скучает, видать. Сказал он это вскользь и, скорее всего, без какого-либо подтекста, но Антон всё равно встрепенулся, стоило услышать такие слова. Слова, которые.. Ему хотелось услышать. Вот только Евсеев как-то много себе позволяет сейчас. — Дима..! — Антон хотел приструнить, но его снова перебили. Да какого ж чёрта? Кто тут главный, вообще? — Так, в общем, дело в другом, — переключается Дима сразу же, — Пятифанов утверждает, что вчерашний пожар был поджогом, и уже даже назвал виновных. Очень. Уверенно. Антон смотрит на него весьма озадаченно, и вообще не въезжает в суть пока что. — С чего он делает такие выводы?  Теперь Евсеев открывает свою папку и роется в бумажках. — Со слов пострадавшего, в квартире не было включено никаких приборов, а сам он по возвращению домой сразу лёг спать. Проснулся в первый раз от звука разбитого стекла, а во второй — уже от запаха дыма, — Дима протягивает протокол по ситуации, составленный накануне, — Окно на кухне в самом деле было разбито, как мы выяснили после осмотра. Удивительно, но, оказывается, у этого дома установлена камера видеонаблюдения, которая бьёт прямо во двор, так что мы как раз добились того, чтобы посмотреть запись. Из протокола ничего особо полезного Антон для себя не выудил, поэтому отложил бумажку на стол. — В чём конкретно проблема? — спрашивает нетерпеливо. Почему-то, даже не работая с Ромой, всё равно приходится выслушивать о нём, и участвовать там, где Антон не должен. — После просмотра Пятифанов высказал своё однозначное мнение по поводу нарушителей, и обвинил конкретных людей, хотя на записи даже не видно лиц, к тому же, из-за освещения нельзя быть точно уверенным.. — Дима, закругляйся уже. Утомляет. Антон и так снова не спал нормально ночью, поэтому все эти сложносоставные фразы действуют на нервы. Хочется вкратце, в двух словах, и дело с концом. Наконец, заметив эту незаинтересованность, Евсеев выпалил: — Он считает, что это сделал Соловьёв со своей шайкой. А вот теперь Антону уже не до шуток. Он подобрался, до этого сидя на кресле, едва ли не расплываясь от адского недосыпа, но теперь вытянулся по струнке и сел ровно. — Кто-кто? — Он не стал больше ничего говорить по этому поводу. Только твердит одно и то же. — А запись? Запись есть? Спустя несколько нетерпеливых минут, которые пришлось повозиться с тем, чтобы открыть и запустить видео на компьютере, Антон наконец-то напряжённо всматривался в чужие силуэты на экране монитора. Из-за большого количества света в помещении, разглядеть что-то было проблематично, поскольку действия на записи происходили уже в вечернее время. Антон попросил Диму выключить свет, а уже через минуту замирает, глядя в монитор, потому что Рома оказался прав. Соловьёв на видео является самым выделяющимся пятном — благо, что запись цветная, а не чёрно-белая, — в той самой куртке, в которую был одет в их первую стычку. По цвету куртки, конечно, много не скажешь, однако Антон почему-то уверен — Рома точно его узнал, поскольку ему-то довелось повидаться с Соловьём несколько раз лично. Значит.. — Это он. — В смысле? Ожидать от такого подонка, как Соловьёв, можно было чего угодно, но это.. Это уже ни в какие рамки не лезет, пересекает все границы разумного, и является последней каплей для того, чтобы чаша переполнилась и опасно качнулась. Без последствий это остаться ни в коем случае не должно. Антон встал из-за стола, не отрывая взгляд от экрана. Он хотел подойти к Роме и поговорить с ним самолично. Всё выяснить, и прояснить. Узнать, что случилось на вчерашнем вызове. Но Антон не успел ничего сделать. В рабочее пространство влетает разъярённый полковник вместе с.. майором. Со Смирновой. — Пятифанов! — грозно зовёт он, и моментально находит взглядом Рому, — Живо ко мне в кабинет! Сию секунду, сейчас же! У Антона внутри всё падает. Он хотел подорваться с места, заградить Рому собой от этих строгих фигур, потому что он всё знает. Знает, как было на самом деле. Знает, что Соловьёва покрывают незаслуженно, и сколько он успел натворить, бесстрашно позволяя себе любые вольности, какие только вздумается. Антон хотел защитить Пятифанова хотя бы потому, что он единственный пытался вразумить и остановить всё это безумие, которое вытворяет Соловей. — Сергей Владимирович, разрешите..! — начал было он, но его пригвоздили к полу злым взглядом и не менее суровым: — Петров, не влезать, иначе отхватишь следом! Смирно! Всем заниматься работой! Антону ничего не оставалось, кроме как проводить взволнованным взглядом полковника, майора, и Рому, на лице которого отражалось только смирение. Будто он ожидал такого исхода, который был лишь вопросом времени. Блять! Его же сейчас просто порвут на куски, освежуют и отстранят от работы. Теперь уже насовсем. Этого не должно было произойти. Как бы Рома ни ошибался, но он не заслужил увольнения. У него просто несколько своеобразный подход к работе, но ведь он практически за каждое дело цепляется так, что готов выложиться на полную, лишь бы добиться справедливости. Антон знает. Заметил этот запал, пусть и не сразу, но понял: Рома пришёл сюда не просто так. У него были свои причины и мотивы. Он предан этой работе. Антон не знал, куда деться. Впервые он растерялся настолько, что голова полностью опустела, и в ней не возникало ни единой мысли по исправлению ситуации. — Вот блин, так и знал, что до этого дойдёт, в конце концов, — пробормотал Дима, складывая руки на груди, — А ведь нужно было всего лишь не самовольничать. Я же ему говорил.. Антон вцепился пальцами одной руки в волосы, силясь прийти в себя, и хотел только не слышать все эти глупые причитания сейчас. — Да помолчи! Пустые перешёптывания и переговаривания заполнили помещение, Антон закусил губу до боли. Нужно срочно что-то думать, и как-то спасать положение дел. Антон не может пустить всё на самотёк. Он должен хотя бы попытаться защитить имя Пятифанова, потому что так будет правильно и честно. Нельзя оставлять всё, как есть, иначе зачем тогда Рома старался? Он всё это начал, а Антон закончит. — Дима, все замятые протоколы по делу Соловьёва из архива мне сюда, быстро! — Но.. ведь их забирала сама майор.. Антон уже был на взводе и не собирался отступаться от своей идеи. Он готов был осуществить её, даже если пришлось бы отобрать эти протоколы у самой Смирновой. — Значит, найди в базе, там всё есть! Если нет, найди в документах на компьютере, вы всё должны хранить и ни в коем случае не удалять даже под дулом пистолета! Поторопись давай. Закопаю подонка.. *** Рома появился только спустя минут двадцать. Антон, занятый до этого момента детальным изучением всех дел, касающихся Соловьёва, сразу подобрался, едва увидев Пятифанова. Выглядел он подавленным и очень хмурым. Неспеша стал прибираться у себя на рабочем месте, не обращая внимания ни на кого из присутствующих. Антон собирался подойти, хотя не имел чёткого представления, что он сейчас может сказать. В нём одновременно кипела злость, обида за Рому, желание порвать на части всех, кто в этом всём был замешан. Поэтому, в одно конкретное предложение эти все эмоции не складывались, но Антон не мог игнорировать Рому сейчас. Уже нет смысла, да и затянулась эта глупая игра в молчанку. Правда Евсеев его опередил, и подлетел к Пятифанову практически в эту же минуту, Антон едва успел шаг сделать. Было заметно, как Роме не хочется сейчас ни разговаривать, ни отвечать на какие-либо вопросы. Однако, ситуацию разрешить нужно, как бы то ни было. — Что тебе сказали? — допытывает Дима, хоть и видит, что Пятифанов совершенно не в духе. — Чё надо, то и сказали, — отмахиваются от него. Рома по-прежнему даже глаз не поднимает, просто методично освобождает рабочий стол. Антон наблюдал за этим, очень стараясь игнорировать скребущее ощущение в груди. Не хочется просто взять и поверить. Просто взять и привыкнуть к отсутствию Ромы здесь. Спустя пару секунд Пятифанова самого пробивает, без всяких дополнительных просьб и вопросов, когда он раздражённо фыркнул и хлопнул папками по поверхности стола, потому что Дима так и продолжал стоять над душой. — Сказали шмотьё своё собирать и уёбывать отсюда, такой ответ тебя устраивает? Ну и похуй. Хоть не нужно будет ходить в этот цирк теперь каждый день. Евсеев даже отшатнулся слегка. — Вот так сразу? Даже без всякой отработки? Рома посмотрел на него так, будто хотел уничтожить взглядом. — Какая отработка, блять? Сам понял, что сказал? Смирнова меня там чуть не сожрала живьём, а этот хмырь вообще руки поотрывать грозился, чтобы наверняка «не лез» больше ни к кому. Заставили по собственному накатать, вот и дело с концом. С каждым сказанным словом внутри у Антона всё сильнее обрывалось что-то, и росло чувство несправедливости невероятных размеров. — Ты так говоришь, как будто это я в твоих проблемах виноват, — бесстрашно огрызается Дима, — Я же тебе говорил, к чему приведёт твоя выходка! Я же тебя предупреждал по поводу Соловьёва! Если бы ты умел вовремя включать мозги, ничего бы не случилось. Не надо было нарываться просто, вот и всё. Непонятно было, говорила ли в Диме реальная злость, или точно такая же раздосадованность тем, что Рома вынужден покинуть это место. Пятифанов щёлкнул языком. — Слушай, я предлагаю тебе просто пойти на ху.. — Ну-ка заткнитесь оба! — резко пресёк их Антон, едва удерживая собственную ярость в узде, — Сейчас ещё сверху получите до кучи! Рома, остаёшься на месте до моего возвращения, ясно? Пятифанов ничего не ответил, но вид у него был весьма озадаченный и даже несколько растерянный. Но Антон уверен — Рома никуда не денется, потому что не ослушается на этот раз. Потому что Антон — единственный, кто сможет ему помочь в этой ситуации. И Антон это сделает. Он бы хотел, чтобы Рома смог уловить в его уверенном взгляде: Я буду бороться за тебя. Чёрта с два он позволит Смирновой и её отпрыску в очередной раз испортить человеку жизнь таким скотским образом, и снова остаться «чистыми». Рома был прав. Во всём прав. Система почти всегда работает против тебя, потому что люди так и не научились не злоупотреблять своим званием, статусом, полномочиями. И пока мир будет устроен так — нужно будет извечно защищаться и отстаивать свои границы. Антон шёл к кабинету полковника, переполненный всевозможными эмоциями, но очень уверенный в своих действиях. Прокручивая разные варианты исхода разговора, вплоть до своего собственного увольнения. Плевать. Нельзя же вечно позволять помыкать собой, вертеть как вздумается, и прогибаться под старшим звеном — они не всегда поступают правильно. И если сейчас к Антону не прислушаются, если его не захотят услышать и сделать всё по справедливости — то и не жалко будет уйти следом за Ромой. Не будет никакого резона оставаться в месте, где закон стоит не на стороне людей. К счастью, майор очень скоро отлучилась по своим делам, видать, сразу после разговора. Поэтому в кабинете никого, кроме Сергея Владимировича не осталось. Ну и к лучшему. Антон как раз хотел поговорить с глазу на глаз. Ему и самому нетерпелось, наконец, выпустить своих демонов и показать, что прилежным он далеко не всегда бывает, и терпеть такое отношение не будет, кого бы оно ни касалось. — Петров, ты что себе позволяешь? Полковник возмутился сразу же, стоило хлопнуть дверью и звучно опустить ему на стол папку с протоколами и другими документами для привлечения внимания. — Скажите, Сергей Владимирович, — начал Антон наигранно вкрадчиво, — Вы стремитесь соблюдать этический кодекс полиции? В глазах у полковника заплескался такой гнев, что, как минимум, он мог бы утопить Антона в нём, а потом и всех остальных. — Что? — переспросил с нажимом, явно намекая, что лучше бы ему убираться подобру-поздорову, пока ещё не поздно. Но Антон собирался оставаться непреклонным при любом раскладе, а потому совершенно не робел перед этой строгостью, и не боялся показаться излишне дерзким. Он сделает так, чтобы его точно выслушали. — Его обязан соблюдать каждый сотрудник, которого это касается, — ткнуть носом, указать на ошибки, которые совершает и полковник, и Смирнова, — В кодексе устанавливаются нормы и требования к служебному поведению сотрудников, в том числе руководителей. — Петров, я что-то не пойму, — Сергей Владимирович сложил руки на груди, пока ещё обманывая своим напускным спокойствием, — Ты собрался меня учить сейчас уму-разуму? Ты знаешь, сколько лет я занимаю свою должность? Антону было глубоко наплевать на этот аргумент, который и аргументом-то не является. Всего лишь трюк для отвлечения внимания, попытка сбить с толку, показать, кто тут главный. Но Антон не чувствовал превосходства над собой со стороны этого человека. Он продолжал выборочно зачитывать пункты по памяти: — При выполнении служебных обязанностей сотрудники должны быть объективными и беспристрастными. Не допускать предвзятости или дискриминации. Сотрудники не должны допускать коррупционных проявлений и злоупотреблять своим служебным положением в личных целях, — выделил он особой интонацией, — Вы всё это знаете не хуже меня, я в курсе. Но знать недостаточно. Нужно ещё и следовать этим правилам, не так ли? — Ещё одно попрекательство, Петров, и ты полетишь вслед за Пятифановым. — Меня эта перспектива не пугает, Сергей Владимирович, — находится он с ответом сразу, и открывает папку, — Ведь Вам всё равно ничего не стоит избавиться от сотрудника, даже не разобравшись в ситуации, — подмечает язвительно. От такой откровенной наглости Савинцев несколько теряется, и это тот самый момент, который надо не упустить и немедленно переходить в наступление. — Это, — Антон хлопнул ладонью по открытой папке, — сборник всех замятых дел, касающихся Соловьёва. И мало того, что этот факт, почему-то, не считается чем-то из ряда вон выходящим, так Смирнова ещё и заставила всех закрывать глаза на то, что он вытворяет, словно это в порядке вещей. А Вы охотно пляшете под её дудку, и почему же? Что она предложила за молчание и изъятие этих дел? Полковник закипает моментально. Больше он не стремится казаться равнодушным к такой щепетильной теме, но это даже на руку — сейчас Антон в полной красе увидит гнев человеческий, и поймёт, на какие больные точки можно надавить ещё. Его ничего не страшит, даже наоборот — распаляет, заставляет хотеть уничтожить доводами. Стоять до последнего.  — Да это просто возмутительно! Довольно! — Сергей Владимирович ударил кулаком по столу, но Антон и бровью не повёл, — А ну выметайся отсюда, сейчас же, пока я не разжаловал тебя и не выгнал со всеми «почестями»! Ещё чего. — Вы даже не знаете, о чём я говорю! — нервы у Антона и без того ни к чёрту, а эти провокации только больше выводят из себя. Хладнокровность в этой ситуации сохранять сложно, — Вы читали хоть один из протоколов, составленных в момент приезда на место происшествия? Вы понимаете, какие действия он совершает в отношении других физических лиц, и на что он ещё может быть способен? Что он позволяет себе терроризировать детей из младших классов — это Вы знаете? И речь идёт не только о других подростках, которым неоднократно приходилось терпеть нападки со стороны Соловья. Антон не так сильно хотел защитить их, сколько Олю, которая ну совсем никак не должна была оказаться под давлением этого подонка. — Только в отличие от тех, кто учится в школе, Соловьёв уже совершеннолетний, и должен в полной мере отвечать за свои поступки. Но Вас это, кажется, не волнует, — мотнул он головой, смело встречаясь со взглядом Савинцева, и не давая ему вставить в свой монолог ни слова, — А Вы знаете, что он носит с собой холодное оружие, угрожает им, а также устраивает драки с применением этого самого холодного оружия? Вот, можете ознакомиться. Хотя, думаю, и Вам без того уже известны все эти факты. Антон небрежно выложил нужную бумажку на стол, но полковник только лишь на секунду глаза на неё опустил, и снова поднял, складывая руки на груди. Явно даёт понять, что ему неинтересно, или только делает вид, будто его это не затронуло. — Вымогательство, неоднократные избиения, угрозы, — перечислил Антон, глядя прямо в глаза, — Скоро выяснится ситуация с поджогом, но и тогда вы с майором в очередной раз дело замнёте. — С какого перепугу ты позволяешь себе подобные высказывания? — звереет Сергей Владимирович, — Я отлично осведомлён о своих должностных обязанностях, и не нуждаюсь в твоих нравоучениях! Это дело тебя не касается! И лучше бы тебе не лезть, куда не просят! Петров, я тебе уже ясно дал понять, что я с тобой сделаю, если ты не уберёшься со своими глупыми бумагами сейчас же, — Сергей Владимирович поднялся со стула, упираясь ладонями в стол, делая свой вид ещё более грозным, — Где ты их взял? Ты имел на это право? Эти дела изъяла сама майор, их вообще нельзя поднимать! — Если бы Вы знали свои обязанности, то не допустили бы такого беспредела, и глаза на всё произошедшее не закрывали. Сколько ещё людей должно пострадать, чтобы Вы, наконец-то, осознали масштаб ситуации? Будете дожидаться, пока он не совершит убийство? Будете продолжать бездействовать? — Угомонись немедленно! — Вы не можете отстранить Пятифанова от работы! — выпаливает Антон самое важное, из-за чего пришёл сюда, разжёг огонь и устроил пожар, в котором сам мог погореть заживо, — На каком основании Вы это делаете? Сергей даже на секунду дар речи потерял, и в глазах мелькнула растерянность. Но он быстро собрался и нашёлся с ответом. — Что значит «не могу», Петров? Разумеется, могу, у меня для этого есть все полномочия. Или ты мои права лучше меня знаешь? Даже не заикайся о Пятифанове. Не вздумай! — бедный стол терпеливо сносит ещё один гневный удар кулаком, — Слышать о нём ничего не хочу! Сам полез к мальчишке драться, избил его, телефон отобрал! При исполнении! И, по-твоему, у меня нет никаких оснований для отстранения его от работы? Да это самое что ни на есть неприемлемое поведение для сотрудника полиции, и ты мне ещё будешь что-то говорить про этический кодекс? Твою мать. Дима был прав. Вадим наплёл Смирновой с три.. нет, с десяток коробов. И конечно, ему поверили! Можно только гадать, каким образом он выкрутил историю в свою пользу, и что мог наговорить про Рому. Блять, ситуацию так просто вырулить не получится. Антона уже трясло от злости и выбрасываемого в кровь адреналина. Ему хотелось просто орать о том, что всё было совсем не так. Но нужно живо взять себя в руки, и подобрать правильные слова, иначе все старания пойдут прахом, а он не выйдет из этой игры победителем, если позволит эмоциям завладеть собой. Антон выдохнул и вспомнил, что тот разговор у школы на диктофон так и не записался, потому что Рома стёр запись. А значит, никакого существенного подтверждения конкретно его вины нет. — Откуда Вы можете знать, что это не клевета, или провокация? Как Вы можете верить в это всё без доказательств? — прищурился он. Сергей Владимирович сложил руки на груди, выражая недовольство. — Я не намерен сомневаться в доводах майора, какая глупость! И кто ты такой, чтобы подвергать сомнению и мои, и её слова? Что ты о себе возомнил здесь? Антон отзеркалил его жест и нахмурился. — Я подвергаю сомнению не ваши слова, а слова Соловьёва, и имею на это полное право. — Мне были показаны явные следы побоев и письменные показания Соловьёва. О каких ещё доказательствах идёт речь, Петров? Может, тебе преподнести на блюдечке всю информацию в ярких красках? — Сергей сложил ладони чашечкой, протягивая руки через весь стол, а потом раздражённо и резко закрыл папку, которую принёс Антон, и бросил себе на подоконник, — Если ты забыл, где работаешь, то можешь катиться отсюда к ядреной матери. Какого чёрта тебе взбрело в голову беспардонно заявиться ко мне сюда и закатить скандал по делу, которое разрешилось без твоего участия? У Антона уже не находилось терпения на бред, который несёт полковник, практически со стопроцентной вероятностью отстаивая возможность Смирновой покрывать своего брата, в то время как сам пресмыкается перед ней, подобно домашней зверушке. Это всё так отвратительно, что Антон едва ли не оскалился, желая выпустить весь свой яд наружу. — Да потому что Рома никогда в жизни так не поступил бы! — он даже не выдержал и тоже хлопнул ладонью по столу. Показалось, что собственный голос раскатился по всему кабинету и отразился от стен, — Он зарекомендовал себя как добросовестный работник, и не стал бы избивать Соловьёва, даже если бы он попытался спровоцировать Пятифанова! У Вас на руках абсолютно все доказательства причастности Соловьёва к правонарушениям разного характера, за которые он должен ответить и заслуженно понести наказание! Рома чист! — и Антон готов был повторить это ещё столько раз, сколько потребуется для того, чтобы дошёл смысл сказанного, — Я требую отозвать заявление о его увольнении! — Ты требуешь? — полковник приблизился, угрожающе нависая над столом, — С какой это стати я должен выполнять твои требования, Петров? Это просто смехотворно! Сними-ка корону и не смей больше тратить моё время на такие глупости. Разговор окончен, всё, — отмахнулся он, выпрямляясь. Савинцев, наверное, подумал, что смог осадить Антона, выиграть эту схватку, и задавить своим авторитетом. Но Антон и с места сдвинуться не планировал, и резко перетянул канат на себя. — Да он, вообще, единственный, кто хоть как-то попытался повлиять на ситуацию и добиться справедливости, как и полагается сотруднику полиции. В то время, как Вы готовы и дальше поощрять действия Смирновой, и добровольно потакать ей, даже если это будет идти вразрез со всеми возможными моральными устоями, законом, и этическим кодексом, который обязан соблюдать каждый из нас. Вы будете и дальше закрывать глаза на ситуацию, но поверьте: Вы пожалеете об этом быстрее, чем думаете. У Соловьёва нет тормозов, и вскоре придётся иметь дело не с этими «шалостями», но с чем-то более серьёзным. В следующий раз его придётся отмазывать от убийства, или изнасилования, и вы это, конечно, сделаете. Но готовы ли будете принять на себя тяжесть этого груза, и жить с ним до конца своих дней? Вы будете раскаиваться тогда, когда уже будет поздно думать об этом. Это был последний рывок, и в него были вложены все оставшиеся силы и отчаянное желание оставить слово за собой, выбить Роме право оставаться здесь, защитить его имя перед полковником. Антон бы никогда не предположил, что будет когда-нибудь так рвать за него глотку, стоя в этом кабинете, где впервые показал себя настоящего. Впервые отстоял не только себя и свои слова, но и другого человека. Рому. Того самого, которого невзлюбил с первого дня нахождения здесь. Сергей Владимирович поджимал губы и смирял Антона прямым изучающим взглядом, который до сих пор сквозил негодованием и злостью. Но, в конце концов, он опустился обратно в своё кресло, и постарался сделать свой вид настолько безразличным, насколько только смог, намерено притворяясь, будто у него появились какие-то важные дела в компьютере. — Я очень разочарован в тебе, Антон, и недоволен твоей выходкой. Но, раз уж ты так рьяно выгораживаешь Пятифанова, то предлагаю тебе задуматься вот над чем.. — на этих словах Антон замер, словно врастая в пол, и старался даже вдох лишний не делать, — Я отзываю заявление, возвращаю Пятифанову право работать здесь до первого замечания, имей ввиду. Но тогда я разжалую тебя до обычного рядового, наравне с ним. Все твои четыре года упорной работы, считай, коту под хвост. Либо.. — выделяет особой интонацией, — Ты остаёшься при своей должности, даже несмотря на всё то, что устроил мне сегодня здесь. А Пятифанов вылетает отсюда пулей, и ты забываешь о нём, и обо всей этой ситуации, как если бы ничего не произошло. Он сложил руки на столе и смотрел почти победно, прямо в глаза, наслаждаясь моментом триумфа. Антон невольно сжал руки в кулаки с такой силой, что даже больно стало. Полковник смотрел долгим взглядом, будто пытался пробраться к нему в голову и прочитать мысли, а затем равнодушно пожал плечами. — Выбирай. *** Казалось, что морально выжатым ещё больше быть уже нереально. Но каждый раз говоря или думая о том, что хуже быть не может — всё становится настолько отвратительно, насколько это только возможно. Антон каким-то чудом не роняет бумажку из ослабших пальцев, когда закрывает за собой дверь кабинета. Он опустошён полностью и до последней капли. Если всего пару минут назад в нём бурлила ярость, адреналин, и всевозможные эмоции, выливаясь за края, то сейчас он чувствует лишь дикую слабость после того, как выплеснул это всё. Он не смотрит ни на кого из присутствующих сотрудников, но находит взглядом фигуры Ромы и Евсеева. Они до сих пор умудряются спорить о чём-то, и даже не подозревают, что творилось сейчас за дверьми в кабинете полковника, скрытое от глаз. Когда Антон подошёл, они разом подобрались, всецело обращая внимание на него и на его измученный вид, скорее всего. Антон спокойно, но дрожащими от переизбытка нервов пальцами, кладёт бумажку на стол перед Ромой, и выдаёт обессиленно: — Тебя восстановят на следующей неделе. Больше ничего не хотелось. Только курить. Поэтому Антон берёт свою куртку, даже не удосуживаясь накинуть её в помещении, и выходит на улицу, бесстрашно закуривая прямо возле здания. Он собирался пойти на уже привычное для этого место, надевая куртку, но его вдруг перехватывают около торца, и приходится убрать сигарету изо рта. Во взгляде карих глаз на этот раз угадывается обескураженность и взволнованность. Антону почти приходится прижаться к стене, потому что Рома дистанций ну вот вообще не соблюдает, и даже не пытается. — Зачем ты это сделал? — спрашивает резко даже как-то, но не повышает тон. У Антона не находится больше сил на препирательства и споры. Он забывает о сигарете у себя в пальцах, и не отводит от Ромы взгляд, ловит каждое изменение на его лице и в глазах. — Сделал что? — Ты.. — Пятифанов вздыхает коротко, и клуб пара устремляется почти в лицо, но Антон не думал отстраниться, — Ты издеваешься? Сначала просишь разъединить нас, делаешь вид, словно меня не существует, видеть меня не хочешь. Игнорировать у тебя хорошо получается, кстати, аж из себя выводит, — покивал он саркастично, — А теперь, какого-то хера, грызёшься с Савинцевым за то, чтобы меня не уволили! Для чего всё это? Ты ведь всё равно никогда не хотел, чтобы я надолго здесь задерживался, так почему бы тебе не отпустить меня спокойно, и радоваться, что это, наконец-то, произошло? Да твою же мать. Рома никогда не изменится в своей манере докапываться до самой печёнки и выматывать нервы до предела. Невозможно. Невозможный человек. Антон нахмурился, схватил его свободной рукой за куртку на груди, немного отталкивая, но не отпуская. — Я сделал так, как посчитал нужным, — и смотрел прямо в глаза. Прямо в эти, блять, глаза, взгляд которых до сих пор будоражит в нём что-то глубоко внутри, — Потому что поступить так было правильно, и потому что ты не заслужил вылететь отсюда с позором из-за какого-то урода. Но если тебя что-то не устраивает — тогда вперёд! Иди к Сергею Владимировичу и напиши грёбаное заявление ещё раз, скажи, что тебе это всё не сдалось и никуда не упирается! — а затем Антон снизил тон, будто хотел, чтобы его слова дошли только до Ромы, — Я просто посчитал, что раз уж ты пришёл сюда, раз уж ты столько времени стойко сносил все сложности, значит, это всё неспроста. У тебя есть какая-то причина работать именно в этом месте. Но если я в тебе ошибаюсь.. — он ещё раз подтолкнул Пятифанова и отпустил его, — Что ж, очень жаль. Бросив на него последний взгляд, Антон взял сигарету в рот и направился к задней части здания, где они обычно курят. Он пытался унять мандраж в теле после полученного стресса, а сделать это было проблематично из-за холода на улице, который только добавлял дрожи, поэтому Антона аж потряхивало. Ещё и сигарета, как назло, уже наполовину дотлела, пока они выясняли отношения. Ему хотелось сейчас только, чтобы его все оставили в покое как минимум до завтрашнего дня. Но Рома в покое его оставлять не собирался — это Антон понял по приближающемуся хрусту снега. Антон ненавидел, когда его вот так нарочно догоняли, в то время как ему нужно успокоиться и побыть наедине с собой. А Рома так делает уже не впервые. — Давай нормально поговорим, — просит уже спокойным, тихим голосом. Антон раздражённо выдыхает сигаретный дым в сторону. — Рома, не лезь сейчас. Блять, почему ты не можешь просто дать мне успокоиться? Но Пятифанов непослушный, не стоит об этом забывать. Он даже не думает уйти, и, более того, произносит вдруг слова, от которых Антона пробирает мурашками с головы до ног и заставляет замереть прямо с сигаретой в губах. — Ты прав, у меня была причина пойти в полицию. Я сделал это из-за смерти мамы. Внутри что-то отозвалось тупой болью. Антон моментально поднимает на Рому глаза, а он убирает руки в карманы куртки и продолжает: — Это давно уже произошло, но до сих пор не даёт мне забыть, ради чего я здесь. Её сбил какой-то урод на пешеходном переходе. В больнице ничем помочь не смогли — травмы, несовместимые с жизнью. Мне двенадцать тогда было. Ублюдка так и не задержали. А может, он каким-то образом смог откупиться. Дело замяли, скорее всего. Вот я и решил хоть каким-то образом справедливости в мире добиваться. Рома говорил об этом, как о чём-то далёком, однако Антону всё равно было заметно, что ему до сих пор больно вспоминать. Что оно в нём до сих пор отзывается. Возможно, он точно так же думает об этой ситуации по ночам, как Антон о Карине. Он ещё пару секунд наблюдал, как Рома нервно закуривает. — Зачем ты мне всё это рассказываешь? Антон спрашивал без укора и не потому, что он не хотел знать эту историю. Ему просто была искренне непонятна эта открытость. Пятифанов затянулся неспеша. — Потому что я тебе доверяю, и хочу быть честным. У меня хоть и были собственные мотивы прийти работать сюда, и я приложил для этого свои силы и старания. Но остаюсь я здесь только благодаря тебе. Антон просто не знал, как реагировать на всё сказанное, поэтому только и оставалось, что наблюдать за приближающейся фигурой Пятифанова. — Я бы и месяца тут не продержался, поверь. Меня терпеть тут никто не стал бы, просто выпнули за первый же косяк, и всё. Тогда, наверное, я и стараться бы не стал больше. А ты всё время меня из какой-нибудь жопы вытаскиваешь. Латаешь мои болячки, встряхиваешь, думать заставляешь. И даже сегодня.. Ты мне сегодня выбил ещё один шанс, несмотря на то что я реально облажался. У Ромы до сих пор не до конца зажили увечья на лице после той драки с Соловьёвской шайкой. Антон рассматривал каждую затянувшуюся ранку, порез на щеке, от которого останется шрам, шов на нижней губе, который тоже не пройдёт бесследно. — Не подумай, что мне твои старания безразличны, и я не хотел наезжать на тебя сегодня. Просто.. — Рома опустил взгляд, будто подбирал слова, — Я думал, ты был бы только рад тому, что меня уволят, потому что не знаю, как ты меня ещё выносишь. Я понимаю, со мной тяжело работать. Рыжий вообще с ума сходит, а ты.. Он вздохнул, и его тёплое дыхание коснулось лица. Антон очень резко ловит себя на мысли, что ему хочется дотронуться до Ромы. Этот импульс раскатился по всему телу и остался в кончиках пальцев, которые и без того била мелкая дрожь. Антон бы наверняка сделал что-то необдуманное, но вместо этого внезапно дёрнулся из-за того, что дотлевшая сигарета обожгла ему пальцы. Он шикнул и уронил её на снег. Сука.. Антон унимал своё бешеное сердцебиение и головокружение, пока подбирал слова для ответа, поэтому больше не смотрел на Пятифанова, чтобы не сбиться с мысли. — Мне жаль, что такое случилось с твоим близким человеком. Это тяжело переживать, особенно в детском возрасте, я понимаю. А по поводу всего остального просто не думай. Мы во многом не ладили раньше, да и не поладим ещё сто раз из-за всяких мелочей, но сейчас я вовсе не желаю избавиться от тебя. Просто поверь. Повисло задумчивое молчание, и Антон чувствует, знает, что Рома продолжает смотреть. Поэтому поднимает глаза, не собираясь больше избегать зрительного контакта так, как старался делать это раньше. — Ты всего две затяжки сделал из-за меня, — Рома безмолвно предлагает свою сигарету, ещё практически целую. — Три, вообще-то, но спасибо. Антон особо не задумывается, когда забирает её у него из руки, нарочно при этом касаясь чужих холодных пальцев. Рома не подал виду, что заметил это, да и бывали между ними прикосновения куда более смелые. Наглые даже. Но теперь приходится притворяться, будто ничего такого не происходило, однако всё-таки любопытно, что ощутил Рома сейчас. — Я давно уже задаюсь кое-каким вопросом.. — заговаривает он снова, пока Антон подмечает, что фильтр у сигареты слегка прикушен. Раньше, когда Рома делился с ним сигаретами, он подобного не наблюдал. Интересно, от нервов ли это? Нет, на самом деле Антон задумался вовсе не об этом, глядя на вмятинки на фильтре.. — Если бы нам обоим не пришлось работать здесь, думаешь, всё могло бы быть иначе? Рома спросил это с какой-то глухой тоской, словно бы. Антон внезапно осознал, что этот человек в какой-то степени тоже разбит. Тоже мучается бесконечными вопросами, на некоторые из которых никогда не сможет получить ответ. Тоже терзается всем тем, что происходит вокруг. Возможно, и тем, что происходит между ними. — Не знаю, что ты имеешь ввиду, но, однозначно, всё было бы совсем иначе. И мы — были бы совсем другими. Может, даже не встретились бы никогда. А если и встретились бы, Антон не мог представить себе такой расклад, при котором они могли познакомиться в других обстоятельствах. Не мог представить ситуацию, в которой при первой же встрече улыбнулся бы Роме, не связывал бы себе руки своими «можно» и «нельзя» из-за рабочих отношений, не боялся своих чувств. Но думать об этом, в любом случае, не имеет смысла. Они есть здесь и сейчас, в реальных обстоятельствах, с реальными проблемами, в реальном мире. Рома коротко усмехнулся. Антон затягивается и не может выкинуть из головы мысль о том, что касается губами там, где касались чужие губы. — Почему ты вообще пошёл работать в полицию? Этот вопрос застаёт Антона врасплох. Он не хотел возвращаться в те дни даже мысленно, не говоря уже о том, чтобы произносить такое вслух. Он тупо не сможет переступить через себя, и поделиться этой историей с Ромой, хоть он и был открыт перед ним сегодня. Становится паршиво из-за того, что Антон не может быть таким же искренним в ответ. — Просто решил так в школе ещё, — глухо отзывается он. *** Рома возвращался домой в очень неоднозначных чувствах. Ему было так странно от того, что он сегодня находился всего лишь в шаге от провала и вылета из рядов полиции, но Антон каким-то нереальным образом смог всё перевернуть с ног на голову, и теперь нужно всего лишь отсидеться дома до следующей недели. Охренеть можно. Ругань, доносящуюся из кабинета, было слышно отдалённо лишь, пусть он и находится в другом конце коридора. Естественно, Роме до сих пор любопытно, как складывался разговор, и как Антону удалось достучаться до этого вредного дядьки. Единственное, что ему известно — это пара слов, сказанные Антоном, но только из-за того, что Евсеев бессовестно их подслушал. — Опять тебя выгораживает, — сказал он с таким видом, что Рома сразу себя каким-то говном почувствовал, — Добросовестным работником тебя назвал.. После этого Рома просто не мог снова вступить с ним в перепалку, и ещё раз послать Рыжего на хуй, только уже полноценно и напрямую. О чём он не мог перестать думать, так это о внезапном затишье на несколько минут перед тем, как Антон, наконец, вышел. Но вид у него был такой, что Рома невольно начал додумывать догадки, чем ему пришлось пожертвовать ради того, чтобы отозвать заявление об увольнении. Рома надеялся, что ничем. Или, по крайней мере, ничем серьёзным. Он думал о том, что лучше бы Антон оставил всё, как есть, дабы не подставлять себя под удар. Рома чувствовал себя виноватым. На разбитое окно квартиры первого этого этажа он смотрит уже второй день, подходя к подъезду. Но сегодня там, кажется, горит свет. Что это ещё за хуйня? Не может же этому придурку прийти в голову ночевать в горелой хате? Хотя.. Очевидно, может. Рома заходит в подъезд, и целенаправленно идёт к квартире, из которой только вчера доставал тушку, едва не превратившуюся в обгорелый уголёк. Он стучит в дверь, да не один раз, и чувствует себя самым настоящим дебилом, особенно когда в подъезд заходит кто-нибудь из соседей, и явно считают его ненормальным. Но ненормальный тут не он совсем, а тот, кто из обгоревшей квартиры так и не выехал, чтобы в порядок её привести. Дверь открывают только после третьей попытки постучать, и делают это весьма неохотно. Из проёма выглядывает завёрнутая в одеяло гусеница с очень недовольным ебальником и взлохмаченными волосами. Увидев Рому, Игорь немного продрал глаза. — Ты чё здесь, на? — спрашивает хрипло. Рома смотрит на него хмуро, но отчитывать не спешит. Да и не хочет, честно говоря. — А ты? И смотрят друг на друга, как два долбоёба, один краше другого. — Да кантоваться больше негде, на.. — объясняет создание неохотно, и Рома вздыхает. В какое ещё место засунуть своё ебучее чувство жалости, чтобы оно не вылезало, когда не надо? Мимо Барса он когда-то так же не мог пройти. — Собирай шмотки. Я всё равно один живу.