the icarus to your certainty

В офисе Би всегда такой порядок. На полках стеклянные фигурки животных аккуратно расставлены рядами, книги — по цветам, каждая вшивая бумажка на столе лежала ровно на своем месте. Эндрю тоже сидел спокойно, хотя его внутренности напоминали ему плот, швыряемый бурей из стороны в сторону. Потрепанный. Все его страхи, гнев и беспомощность, проявленые в виде осколков, застрявших в горле, и каждую неделю Би брала пинцет и осторожно вытаскивала их один за другим, оставляя плоть свободно истекать кровью. — Стало хуже. — Что именно? — склонила она вежливо голову. — Когда меня трогают. Стало хуже. Чем раньше. Эндрю всегда ненавидел, когда его трогали; его всегда выводили из себя все эти излишние дружеские хватания, энергичные рукопожатия и прочие проявления наглой фамильярности, свойственной любому спорту. Но раньше это просто… раздражало. Он проводил границу, чтобы людям неоткуда было брать идеи, но и только. Раздражающая часть рутины, которой хоть лучше было и избегать, но стерпеть при необходимости не было проблемой. Но теперь. Теперь это не просто раздражало. Теперь случайное прикосновение, ободряющий хлопок по спине после матча или даже невесомое движение рук Нила в его волосах… Все это вызывало тошноту и панику, и страх-страх-страх глубоко внутри него и он не знал, как выключить эти сирены, потому что его чувствительность словно была выкручена на максимум — и словно бы не было ничего, что бы не включало их. Ему никогда не было настолько плохо: ни в январе, ни после Балтимора, ни после суда. Теперь кошмары преследовали его каждый раз, когда он закрывал глаза. Он уже несколько недель не спал больше пары часов в сутки. И не понимал, после всего, почему это происходило сейчас. — Происходило ли в последнее время что-то, что, как тебе кажется, могло это спровоцировать? — спросила Би. Эндрю только покачал головой. Их вечер с Нилом не был гладок, но ничего экстраординарного тогда не произошло, ничего, с чем он не смог бы справиться. Он подтянул колени к груди и прислонился лбом. Пачкая ботинками ее кожаный диван, он, наверняка, раздражал ее, но ему было без разницы. Би сделала паузу. — У меня есть предположение, хочешь, поделюсь им с тобой? Эндрю неопределенно махнул рукой. Она восприняла это как сигнал продолжить. — Прошел почти год с того, что совершил Дрейк в доме твоего дяди. Эндрю едва заметно вздрогнул, услышав это имя. — Тогда я была так настойчива в отношении отмены твоих лекарств, потому что верила, что неспособность сознательно справиться с травмой того дня в конечном итоге сделает тебе только хуже. Я сделаю все для тебя, правда, все, что в моих силах, и я не хотела бы заставлять тебя обсуждать вещи, сами воспоминания о которых могут тебя травмировать, но ты никогда не говорил со мной о том, что тогда произошло. Смею предположить, что ни с кем другим ты тоже никогда не говорил. Подавление случившегося — подавление того, как случившееся ранило тебя — может быть одной из причин, по которым сейчас ты чувствуешь себя так уязвимо. Его горло пересохло. — Я не хочу думать об этом. — Мне кажется, ты уже думаешь, Эндрю, и, я думаю, уже думал какое-то время. Нет. Он не хотел. — Я не хочу настаивать, Эндрю, но это… мне кажется, это стоит твоего внимания. Он устал. Его голова болела. Он взглянул на часы. До конца сеанса оставалось двадцать минут. — Я думал, что стать взрослым было достаточно. Что я был в безопасности. Би ждала, когда он продолжит. Всегда такая терпеливая, такая осторожная, всегда находящая осколки стекла как бы глубоко они бы не застряли в его горле, когда он даже не знал, что они были там. — Думал, что смогу защитить себя. От таких, как он. Потому что я старше, сильнее и умнее, чем когда мне было двенадцать, десять или семь. Потому что тогда я был, блять, слишком слаб, чтобы остановить это, но уж теперь-то я смог бы. Он думал о Дрейке. О хищном оскале и широких плечах, о том, как Эндрю буквально застыл, увидев его, пока бутылка не разбилась о его череп. О том, как Дрейк мог все еще так легко скрутить его, содрать с него одежду и брать, брать и брать — так же, как раньше, так же, как все ублюдки до него. — Я ошибся. Он не был в безопасности. Ни тогда, ни сейчас. И, вероятно, никогда не будет. Он сделал судорожный вдох. Когда Би заговорила, она звучала очень мягко. — Эндрю. Это была не твоя вина. Не его? Разве он не мог предугадать? Разве не он должен был знать лучше, когда Лютер пригласил Ники, только если и Эндрю придет? Когда Нил, наслушавшись нытья Ники, попросил его, а Эндрю согласился, потому что «а что такого страшного могло произойти?». Когда он поднимался по лестнице, слишком отвлеченный какофонией своих мыслей, чтобы спросить себя, за каким чертом Лютер пытался подкупить его, почему подталкивал уйти из комнаты, покинуть семью. Если бы только он не был таким идиотом, таким уязвимым, если бы лекарства меньше морочили ему голову, если бы он не впал в ступор, если бы он не позволил милой мордашке Нила уговорить себя… — Эндрю? Поговоришь со мной? Он не хотел. Чувство, словно его разум заволокло туманом. Излияние всех тревог, которые он подавлял, игнорируя, игнорируя, игнорируя, в надежде, что однажды они просто исчезнут. Глупо. Обычно Эндрю не тешил себя иллюзиями. — Я должен был суметь остановить его.

—

Большую часть времени наставления Би казались ему бессмысленными. Довериться. Принять. Отказаться от контроля. Все то, чего он не мог сделать, и сомневался, что когда-либо сможет. Когда-нибудь у тебя получится, говорила Би. Эндрю был уверен, что страх и апатия — единственные эмоции, которые он когда-нибудь почувствует. Еще злость, возможно, но злость была лишь еще одним страхом, завернутым в агрессию. Ты боишься Нила? Нет, не боялся. Он был в ужасе. С Нилом он упадет, разобьется, утонет в океане посреди шторма. Нил — это след лесного пожара. Он сравняет Эндрю с землей и не оставит после себя ничего, кроме выгоревшей оболочки. Знаешь, что происходит после пожаров, Эндрю? Всходит новый лес, растут новые деревья. Рост? Эндрю не мог расти. Эндрю — ходячий мертвец. Тот факт, что Эндрю все еще дышал, — не более чем причуда судьбы, забавный поворот обстоятельств. Вселенная рано или поздно исправится. Эндрю позволял себе хорошее, доброе, — мороженое и машину, и Нила — но только потому, что знал, что рано или поздно все это у него отнимут, так или иначе. Не было смысла лишать себя удовольствий, если он знал, что несчастий всегда будет больше. Хорошо, что ты стараешься быть добрым к себе, Эндрю. Это непростая задача, для многих. Ха. По сути это просто эгоизм. Так проще и безопаснее. Ты совсем не кажешься мне эгоистом, Эндрю. На самом деле ты часто отдавал себя другим, отказывал себе ради других. Может, пора начать собирать себя обратно. Эндрю не знал, какой он целый. Эндрю всегда был сломанным, разбитым, хрупким, острым, заточенным равнодушными руками. Необязательно знать, кто ты. Просто быть собой достаточно. Ты не обязан никому, кроме себя. Разве это позволено? Конечно, позволено. Ты человек. Ты заслуживаешь доброты так же, как и любой другой. Но в этом нет никакой логики. А ты ее ищешь? Да. Нет. Он ведь не добр. Не приятен в общении. Он груб и не заинтересован в том, чтобы понравиться другим. Почему мир должен давать ему то, что он не сможет вернуть? Это так не работает. Возможно, лучше думать о мире в целом как о чем-то… нейтральном. И ты тоже нейтрален. Возможно, быть добрым не обязательно означает быть милым, вежливым или приятным. Тогда что значит быть добрым? Стремиться причинять людям как можно меньше вреда. Определи вред. Мне кажется, это то, что тебе следует определить самому, Эндрю. Я знаю, многие сочли бы грубость вредом. Это чушь. Не имеет смысла. Я подозревала, что ты так подумаешь. Тебе придется придумать свой собственный способ это измерить. Тебя ранили чаще других. Твоя шкала будет другой. На самом деле Эндрю не волновало, кем его считали остальные. Когда тебя отвергали и избегали — это было проще. Безопаснее. Эндрю, мне кажется, самое важное — это чтобы ты чувствовал себя в безопасности, но я не уверена, что изоляция лучший способ этого добиться. Он не мог быть в безопасности. Глупо было когда-либо предполагать обратное. Так ли важно есть ли рядом с ним кто-то, или нет. Есть много аспектов жизни, которые небезопасны. Я не могу обещать тебе, что все всегда будет хорошо, что никто больше никогда не причинит тебе боль. Но отталкивание людей делает твою защиту неустойчивой. Чем меньше людей в твоей системе поддержки, тем легче ей рухнуть. Жизнь Эндрю всегда была карточным домиком: построенным трясущимися руками, рушащимся раз за разом. Сейчас он меньше, чем раньше, был склонен рушить этот домик сам, но желание все еще было там, ждущее своего часа. Легче быть саморазрушительным, чем признать, что ты можешь позволить себе быть счастливым. Ведь любое счастье можно отнять. Именно. Ты так долго оставался в живых, Эндрю. Я не сомневаюсь, тебя бы с нами не было, если бы ты этого не хотел. Так почему бы не попробовать? Почему бы не посмотреть, стоит ли оно того? Почему бы и нет. Ты уже пытаешься. Ты знаешь это. Я знаю это. Думаю, близкие тебе люди тоже знают. Возможно. Почему Нил так много значит? Какие качества делают его таким интересным для тебя? Он глуп. Расскажи подробнее. Его не волнует безопасность. Он просто делает то, что хочет. И не парится. Потому что его глупый наркоманский мозг не позволяет ему подумать о чем-то еще. Тебя возмущает способность Нила выбирать радость? Или ты этим восхищаешься? Да. Что же тогда значит, что он выбрал именно тебя? Это не имеет значения. Я не хочу об этом думать. Это нормально. Тебе не обязательно говорить мне. Но, возможно, тебе стоит спросить Нила. Может быть, стоит.