схавала москва

я не люблю встречать рассветы в одиночестве

я не люблю встречаться взглядами с твоими фото

сейчас вся это боль вылита в моём творчестве

но мне так льстит, что ты услышишь, ведь её так много

на часах уже пол второго ночи, а глеб так и не думает о сне. совсем небольшая квартира переполнена людьми, которые явно остались в недоумении после его рассказа о веселом вечере, но по всей видимости, алкоголь настолько вскружил им головы, что все вновь забыли. разноцветные фонари, которые метались по всему залу, светили прямо в глаза, заставляя сморщиться от недовольства. всё это создавало атмосферу юношества, аж мерзко становилось. постепенно музыка становилась громче, люди становились еще более буйными, кто-то даже хотел начать потасовку, но их быстро растянули. конечно, зачем же выгонять пьяных до потери контроля над собой людей, если можно с них поржать. любые слова было весьма трудно разобрать на фоне громких басов музыки — концентрироваться в такой обстановке было очень сложно, ведь она перебивала собой все мысли. глеб недолюбливал подобные ситуации, хотя это было отличной возможностью испытать себя и свои нервы на устойчивость, но не сегодня. внутреннее напряжение тут же возросло, и вариантов больше не было. кто-то рядышком все время подливал ему. видимо, заботился о настрое или хотел веселья. пьяные люди — смешные люди. шутят, как дураки, дерутся и поют. — да все, хорош. викторов недовольно махнул рукой, нахмурив брови. свет мигал слишком часто, от чего раздражал бешеные зрачки. уйти, надо уйти. выйти и покурить, что ли. шатаясь, то и дело теряя равновесие, опираясь на стены и двери, он наконец доходит до заветной двери на балкон. на улице такая темень, что не видно даже стоящих на балконе. или стоящего? только сияющий огонёк от сигареты заметен глазу. буквально ввалившись, глеб минуту пытается зажечь сигарету и наконец разворачивается к рядом стоящему. — огонька не будет? и вот только сейчас доходит, что это именно он. ну почему, блять, сейчас. очередной смутный день, вызывающий ненавистное дежавю. очередные отголоски закрытых окон и тесных комнат. невозмутимое желание забыть об этом, стереть с памяти очередную попытку. провал. саша поворачивает голову, услышав чужой голос — в глазах немой вопрос, а на лице удивление. – у дружков своих попроси. бросает резко, даже не думает о другом, перестав смотреть в его сторону. затягивается теперь уже неспешно, пока где-то вдали играет более спокойная музыка, как на подбор для этих двоих. – лучше б я дальше сидел там, а не сейчас встретился с тобой. — думаешь, что весь мир продолжает крутиться вокруг тебя? я просто зажигалку попросил. однако, вот она проблема пьяных людей. они не думают, что говорят. вываливают все сразу, позабыв о приличиях, воспоминаниях, дружбе и верности. глеб шарится по карманам, по балкону, но так и не находит зажигалку. возвращаться обратно, только чтобы взять жигу, будет глупо. как будто сбежал с балкона, чтобы остыть. потому викторов недолго думая выхватывает их рук саши огонёк и поджигает свою сигарету, чтобы жизнь ещё серее стала. – крутится, конечно. а еще — ты. и всё же, иной гнев, иная обида, иной мусор, что тот хотел вывалить на того, расстворились в пух и прах, оставив после себя лишь острые и колючие воспоминания, попутно заставляя забыть то, как тот невежливо выхватил, спиздил у него зажигалку. – тебе же сбежать было проще. а потом на концертах мое имя кричать. взгляд ярких глаз оборачивается в чужую сторону, заставляя первый раз нормально осмотреть глеба. действительно, любопытство берет вверх над своей же гордостью. ему правда хочется узнать еще больше: почему же исход оказался не таким, как он планировал, почему викторов так спокоен, по крайней мере внешне, и почему сейчас так неловко. — настоебало мне, что приходилось тебя из постоянного дерьма вытаскивать. я для тебя же просто удобным был? оба хотят словесно выстрелить, добить друг друга, чтобы побольнее каждому было. ведь не решили ничего. оставили все как есть, только бы не возвращаться в эту ситуацию поганую. — меня? напридумываешь фальшивые ярлыки на себя же, а потом разочаровываешься из всей правды. кто ж с тобой на кухне сидел, когда хуево было? кто хавал все твои проебы и несдержанные обещания, лишь бы рядом побыть? кто для кого удобнее? не проколоться, не споткнуться об свою слабость, не сказать лишнего, чего-то хорошего о другом. что б не втыкал потом. саша знает слабости глеба. и тот знает собственные в ответ, поэтому, фактически, они равны. а чем все кончится? тем, что кто-то хлопнет дверью и уйдет заливать в себя напитки снова? тем, что они заключат худо-бедный мир? а может окончательным финалом и это – их последняя встреча? глеб поднимается с подоконника, подходя ближе. буквально вплотную, чтобы тот ощутил свою беспомощность. — я вовремя одумался, в отличии от тебя. и терпеть меня я тоже не просил. сидишь в своих розовых очках и радуешься. фонари вдруг погасли на улице. видимо, все сломалось там. и как удачно! прямо таки в тот момент, когда им понадобилось уединение. условное, конечно. зачем им уединяться? или нужно? наверняка со стороны сейчас выглядят странно и даже..нелепо. хотя пьяным людям нет дела ни до себя, ни уж тем более до них. — если ты один раз стал таким дохуя правильным, то это не значит, что все твои прошлые проделки можно простить. ты неадекватный. виски начали пульсировать то ли из-за выпитого алкоголя, то ли из-за злобы. саша, честно говоря, уже давно был в обиде на глеба. иногда было неприятно, что им просто пользовались. привязался к кудрявому и отлипать от него не хочет, все остальное руша вокруг. хотелось болтать непринуждённо о чём-то другом, нежели о прошлом викторова. надоело уже, честно. тошно. от того, что вокруг все ломается, падает и не складывается. нужно хоть иногда жить спокойно, без всяких драм и разборок. может, укатить далеко-далеко? оставить прошлое, начать жизнь с нового листа? не быть удобным кому-то, не бегать хвостиком. подумать о себе. — про прошлое ты мне ещё тут поговори. схватив ясюкевича за ворот, он с невероятной яростью сверлит его мелкие зрачки. они похожи своими характерами, от того и не могут поладить. совсем. наверное, когда-то они опять будут стоять на этом балконе, опять думать о своём, но не друг о друге. возможно, когда-нибудь, их пути разойдутся, но точно не сейчас. губы саши скривились от нарастающего раздражения , а уголки их невольно отползли вниз. грудную клетку наполнило тошнотворное давящее ощущение. через десятки секунд напряжённой тишины, парень прикрыл глаза и продолжил их, пока что, словесный конфликт. — обязательно поговорю. я не вижу ещё одного человека, который бы мне по ночам всю душу вытряхивал на изнанку. собственные руки ложатся на кисть чужой и теперь уже он не так боится зрительного контакта. — ударишь? — твоя кровь жалкая. не хочу марать руки. отталкивает его, встряхивает, чтобы мозги на место встали. но сам знает, что это невозможно. он будто на пороховой бочке, которая с каждой секундой заполняется все быстрее. а саша берет в руки зажигалку, поджигая фитиль. — я, сука, все для тебя делал. тебе просто в здоровых отношениях находится невозможно. ты все сломать стремишься. голос ясюкевича ломается, а боль сдавливает со всей силы. — ты выставляешь все в том свете, в котором тебе хочется. ни один из них не собирается отступать и, наверняка, вскоре их конфликт услышат остальные, если все совсем далеко зайдет. а заходит это все именно в эти дебри. — а сколько мне ещё слушать про твое прошлое, пока мы вместе были? жизнь идёт дальше, блять. может, у тебя были бы нормальные друзья, если б ты хотел выбраться из своей тоски. думаешь, что тебе никто не нужен? естественно. ты не продержишься без постоянного внимания к своей драгоценный персоне. ты у меня уже вот здесь сидишь. показав у самого подбородка рукой, он продолжает выдыхать громко, чтобы успокоиться. сорвался, все же — хуево. некий страх остаётся комом в горле и оковами на теле, из-за которых пошевелиться почти невозможно. он клянётся, что слышит сбитое дыхание, и ему начинает глупо казаться, что слышит даже то, как под чужими рёбрами заходится полумёртвое сердце. качает кровь, смешанную с ядом, по венам, саша физически ощущает и чувствует, что крышей едет. внутри — сплошь замешательство. – какой толк от того, что это забудется? на смену придет новое счастливое будущее по щелчку пальца? может быть, ему действительно так важно просто быть больше, чем есть на деле. — люди сами ко мне тянутся. а ты страдаешь, как мразь. — лучше страдать, чем дозу перед концертом искать. кровь запульсировала в голове викторова так быстро и громко, что он, казалось, потерял контроль. нет, не казалось. руки сами задрожали, сами делали, что хотели. занеся кулак, глеб бьет первым. нападает, не оставляя шанса на победу. он явно сильнее, но сейчас так слаб, что готов сдаться. смотрит за тем, как тело напротив по стене на пол сползает, прижимая ладонь к лицу. вырывается хриплое дыхание и неразборчивое ругательство. в голове не осталось мыслей, потому он как идиот двигается вперёд, совершенно не отдавая себе отчёт. сам бы никогда не подумал, что сейчас главные лица — именно они, безотрадно чувствующие поразительную вражду по отношению друг к другу. ужасную ненависть, которая только и питала заведующих учреждения провокацией. странная, неимоверно сильная, то и дело пытающаяся казаться врожденной ненависть, какую никто никогда не поймет, даже если постарается. и все же глупое, наверно, выражение, о противоположностях, способных дополнять друг друга. по крайней мере, не в случае этих двоих, никак нет и даже не близко. — ты..ты, блять, никогда не видел меня рядом и не думал обо мне. не замечал, что я делаю все, только чтобы быть рядом. кажется, что вместо ясюкевича теперь говорит только обиженный маленький мальчик, который только тепла и любви хотел. — у тебя ведь только компании и принципы жалкие. а что получил? огромный интерес к смутным компаниям с чужой стороны, ненависть и очередную травму. вот она — мотивация на альбомы. — я в голове у себя каждый день это прокручиваю и не понимаю, как к такому уебку, как ты, могли возникнуть какие-либо чувства. лучше бы этой хуйни не было. и тебя тоже не было. удивительно, но даже мёрзнуть начал. затрясло, как никогда. он всегда был слишком эмоциональным ребёнком. чувствительным, воспринимающим все слишком близко к сердцу. его эмоции управляли им, а не наоборот. здесь он был совсем беспомощен. — хуинципы. я не давал тебе зелёного флага. забудь это. глеб обессилено выжимает из себя эти слова и наконец открывает балконную дверь. сколько он ещё здесь пробудет? сейчас уйдёт? позже? напьётся до состояния смерти и уснёт до утра где-нибудь в углу. хотелось бы, но верится с трудом. даже злость оставшуюся выпустить не на ком — сашу больше видеть не хочется. в лицо бьет тёплый квартирный воздух и отвратительный запах. запах типичным тусовок с типичной алкашкей. оставляет ясюкевича один на один со своими мыслями и осадком после разговора. это ли тот финал, к которому они должны прийти? должна ли его кровь оставаться на собственных руках? глеб не знает. и знать, честно, не хочет.