Волчьи колыбельные

*** Четырнадцать лет назад ***

В спортивном зале никогда не пахло особенно приятно. Пылью, старыми матами и резиной, но сильней всего — вонючим альфьим потом. Не феромонами — их большая часть его одноклассников еще не начала вырабатывать, а вот потели и воняли все — дай Боже. Поэтому когда Олег, пробегая по залу пятый круг из десяти, уловил в воздухе очень уютный, очень сладкий запах шарлотки с корицей, то, мягко сказать, удивился. На завтрак не давали ничего даже близко похожего на пирог, на обед, если повезет, к чаю дадут булку с изюмом, а пахло точно не ей. Благодаря бабушке Олег сносно разбирался в выпечке и уж точно мог различить по запаху запеченные яблоки и корицу. Вкусно, но может ему показалось? Не-а, не показалось. Запах появился в другом месте круга, он шел точно не от двери в коридор и не от сидящих на лавочке с освобождением от физры. И это были не духи, не дезодорант — в запахе не было химических отдушек, ничего резкого и синтетического. Олег бегал, раздумывая, откуда этот запах может взяться в спортивном зале, пока не услышал за спиной смех и… «Чудила обоссался, смотрите!» Олег заозирался, предчувствуя проблемы. Серый, еще минуту назад бежавший в общем строю, согнулся у стены, держась за нее рукой. Плохо. «Ну точно, вон, штаны мокрые! Мамочка не учила терпеть до перемены?» На светло-серых спортивных штанах Серого расплывалось мокрое пятно — небольшое, но ровнехонько между ног. Очень плохо. — Завалили ебало, — рявкнул одноклассникам Олег, покидая круг. Он подбежал к Серому, но тому, видать, стало совсем хреново. Разумовский держался за живот, был весь красный, запыхавшийся, сползал вниз по стеночке, будто вот-вот потеряет сознание. И пах — пах, как чертов яблочный пирог прямо из духовки: теплым песочным тестом, корицей, печеными яблоками с мягкой кислинкой. — Разговорчики! — злобно окликнул их физрук. — Что у вас тут? У Олега будто мозг закоротило, хотя обычно отмазки он выдумывал на ходу. Что-то в этом всем было неправильным — то, как Серому плохо, и то, какой вкусный у него запах. Эти картинки не складывались вместе, не подходили, словно два кусочка пазла из разных наборов. Олег присел рядом с другом на корточки, пощупал Серому лоб — горячий. — Серый, ты как? — Плохо, — проскулил тот, схватившись за живот. Олег кивнул, все еще не понимая решительным образом ничего. Недовольный физрук подошел, склонился над ними, втянул носом воздух, и лицо у него вытянулось, глаза округлились, придавая ему сходство с пучеглазой рыбой. — Медпункт, — выдавил он, резко отворачиваясь, задышал часто и нервно. — Сейчас же отведи его в медпункт, Волков, слышишь меня? Или мне других просить? — Не надо других, — быстро отозвался Серый, тяжело дыша. — Я отведу, — Олегу эта идея тоже не понравилась. В спортзале никто уже не бегал. Все с нескрываемым любопытством, граничащим со злорадством, наблюдали за тем, как Олег помогал Серому подняться на ноги, как закинул его руку себе на плечо, перенося часть его веса на себя. Пятно на штанах стало еще немного больше. — Быстрее, — подгонял их физрук, держась на расстоянии, — и без глупостей. Я позвоню в медпункт, если вы там через пять минут не появитесь, у тебя, Волков, будут большие неприятности, так что зажми нос и вперед. Олег хотел огрызнуться, что до медпункта далеко, а Серый с трудом идёт, но счел за лучшее промолчать. Они вышли в коридор, Серый едва переставлял ноги. — Ты как? Что болит? — запах не давал думать, делал что-то странное с его голосом — Олегу приходилось прикладывать усилия, чтобы говорить, а не рычать, слюны вдруг стало очень много. — Живот, — слабо отозвался Серый. — И мне страшно, мне очень страшно, не могу объяснить. Не оставляй меня, пожалуйста, Волч, пожалуйста! — Да куда я тебя оставлю, ты не дойдешь сам, — Олег в очередной раз сглотнул, таща друга за собой. — Этот запах... это течка, да? Серый не ответил; вопрос был риторическим. На уроках им не объясняли, но информация ходила по детдому по принципу сарафанного радио. Серому недавно исполнилось четырнадцать, обычно течки приходили позже, но были и случаи в тринадцать, даже в двенадцать. Но то, какими течных омег описывали Олеговы приятели, не совпадало с действительностью. Серому было плохо, больно и страшно, совсем не так всё должно происходить. С ожиданием совпал лишь запах — а скорее даже превзошел его, потому что раньше Олегу казалось, что омежьи запахи напоминают парфюм — что-то цветочное, милое, без чего можно жить. Но запах Серого заменял собой воздух, заполнял его легкие, такой сладкий, такой теплый, текстурный. Боже… Олег не выдержал — остановился у лестницы, опер их обоих на стену и впечатался в Серого, с упоением прижался носом к его шее. Серый не удивился, не испугался — сомкнул руки за спиной Олега, повис на нем, как панда. Олег всё еще не привык к тому, что Серый различает его запах — сам он его не чувствовал. У альф запах появлялся постепенно, а гон приходил ближе к шестнадцати. — Медпункт, — пробормотал Олег в горячую шею, но с места не сдвинулся. Запах шел именно отсюда — между шеей и плечом, из одной конкретной точки. Тягучий, вкусный… Олег уткнулся в эту точку носом и дышал глубоко и громко. Серого скрутило в очередном спазме, и его болезненный стон немного отрезвил Олега. Им надо к врачу и сейчас же, Олег не знает, как помочь Серому, а врач знает. — Не оставляй меня, — снова попросил Серый, цепляясь за его футболку. — Волч, мне страшно. — Идем, уже недалеко. Медленно, шаг за шагом, они преодолели лестницу и половину школьного коридора. Над их головами оглушительно прозвенел звонок, и нужно было поторопиться. Коридор сейчас заполнится людьми, в том числе старшаками. Олег потянул Серого за собой, дверь медкабинета уже маячила перед ними, как оазис посреди пустыни. — Еще немного, давай, — Серого в таком уязвимом состоянии хотелось оградить от всех, не показывать, спрятать и защитить. Они занырнули в кабинет, не здороваясь, сразу же проковыляли к кушетке. Серый обессиленно упал на нее, потянув Олега за футболку — и очень крепко. Олег сел рядом, и Серый тут же прижался к нему всем телом, обнял, положив горячий лоб на плечо. Врач — молодой бета с густыми пшеничными усами — тяжело вздохнул, наблюдая за их передвижениями. — Первая течка? Серый пах так вкусно, жался к нему, как самый тактильный кот на свете, едва ли не мурчал — с лихорадочно горящими щеками, горячий, нервный. Олег дышал, на большее его не хватало. Запах был повсюду — в собранных на физру рыжих волосах, на мокрой от пота футболке Серого, на расплывающемся пятне… Боже, это же… смазка. Серый — его друг, ему было плохо, больно и страшно, а еще он весь был в сладко пахнущей смазке, и это ломало Олегу мозг, коротило его не хуже, чем запах сам по себе. — Кто из вас в состоянии отвечать? — врач поднялся, принялся ходить по кабинету, доставая что-то из шкафчиков. — Первая, насколько мне известно, — сглотнув, выговорил Олег. — У него болит живот, спазмы сильные. Вы поможете? — Нет, первая должна пройти без блокаторов, — врач развернул светло-зеленый синтетический плед, сложил в него бутилированную воду, бледно-голубую больничную рубашку, гигиенические салфетки, упаковку орехов и два шоколадных батончика. — Иначе твой друг потом не сможет иметь детей. Он принимает какие-нибудь лекарства, о которых мне нужно знать? Олег покачал головой. — Хорошо. Можешь принести сюда его одежду из раздевалки, а потом возвращайся на уроки. — Нет! — всхлипнул Серый, цепляясь за Олега. — Не оставляй меня, мне страшно, не оставляй! Волч, пожалуйста, не оставляй меня здесь! — Я могу остаться? — даже медленно соображающий из-за чужого запаха, Олег понимал, что нет, остаться ему не позволят. Но бросить здесь Серого — в изолированной пустой комнате, с этим куцым пледом вместо нормального гнезда, вместо нормальной кровати… Оставить его одного, когда ему больно и страшно, не дать даже обычных болеутоляющих! Олег был уверен, немного обезбола не сделает омегу бесплодным, это же не гормональные блокаторы! Просто в государственной школе из лекарств были активированный уголь, рыбий жир и зелёнка, а на всё прочее, как обычно, не хватало бюджета. — Конечно, — недовольно отозвался врач, — давайте мы из медпункта бордель устроим! Ты сам-то слышишь, что говоришь, Ромео? — Мы друзья, — добавил Олег, предательски алея щеками. — Вы можете дать блокаторы мне, если вдруг что… Ну пожалуйста, ему же страшно! — А жизнь вообще штука неприятная, молодой человек, — вздохнул врач, отпирая неприметную дверь в углу кабинета. — Это герметичная, специально оборудованная для течек комната, это буквально самое безопасное место в школе. Сам его проведешь, или мне придется вас разнимать? — Не пущу, — Серый снова захлюпал носом, обвивая руки вокруг Олега, — нет, я не хочу! Не бросай меня здесь! Я не смогу, Волч, пожалуйста, не бросай меня! — Серый, ты справишься, — выдавил Олег через стиснутое горло, — не плачь, я… Серенький, я не могу остаться. Серый издал какой-то жалобный скулящий звук и прижался к нему всем телом, он весь дрожал. Олег ткнулся носом в пахучую точку на шее, крепко зажмурился. Он не мог его отпустить, не мог разжать руки. Жадно дышал, пока Серого скручивало в спазмах у него на руках. — А ну прекратили! — прикрикнул врач. — Еще метку ему поставь, совсем уже обнаглели! Дальше Олег запомнил урывками. Серый ревел в три ручья, врач ругался на них обоих. Олег все силы тратил на то, чтобы не броситься в драку, потому что когда врач схватил Серого за руку и потащил в ту комнату, что-то собственническое и темное в Олеге готово было убивать. Рвать на куски, кромсать зубами и когтями этого жалкого усатого докторишку, который посмел разлучить Олега с его омегой. Наваждение прошло, в драку Олег не полез, но сам себя в этот момент испугался. Серый не был его омегой, желания Олега к делу не относились. Серый был его другом, и ему было плохо. Изоляция комнаты действительно была очень хорошая: как только врач запер за Серым дверь, в медпункте резко стало очень тихо. Серый плакал там, совсем один, в пустом холодном помещении, а Олег даже не слышал его. Вкусный запах шарлотки с корицей еще витал в воздухе, а там, где Серый сидел на кушетке, осталось мокрое пятно. Олег, не задумываясь, стер его запястьем, чтобы этот запах остался с ним еще хоть немного. — Так и быть, можешь принести и свои вещи тоже, — смилостивился врач, — ваших воспитательниц я предупрежу, за другом приходи… примерно в пятницу утром, должно уже пройти. В пятницу утром Серый вернулся в приют уставший, но спокойный, и долго отмокал под душем, избегая разговоров о произошедшем. После первой течки его, как и всех омег здесь, посадили на сильные блокаторы с кучей побочек, и чарующий запах шарлотки с корицей не появлялся еще долгое, долгое время. Но это уже было второстепенным — Олег любил его и с ярким запахом, и с едва различимым, приглушенным блокаторами. И уставшего, и сердитого, и обидчивого — любого любил.

***

В один из дней Серёжа, проснувшись до прихода Олега, начинает плакать от счастья. Его не трясёт, не тошнит, ничего не болит, а небольшая слабость уже не превращается в головокружение, никак ему не мешает. И главное — Птица до сих пор молчит. С самой передачи заложников, как будто ему резко стало плевать, что с Серёжей, и где он оказался. Ни одного язвительного комментария, ни одной попытки перехватить контроль. В первые дни, когда Серёжа блевал дальше, чем видел, он не мог оценить это в полной мере, слишком хреново было. Сегодня — может. Утро свежее, солнечное, в теле небольшая слабость и лёгкость, и он один в своей голове. Подтерев слёзы, он откидывается на подушку и прислушивается к себе: чего ему хочется? Крабовых чипсов, но в этой глуши они вряд ли найдутся. Пиццы с ветчиной и грибами из любимой кафешки недалеко от офиса «Вместе». Творожной запеканки по рецепту Олеговой бабушки — одно из его фирменных блюд, вкус дома и уютных вечеров в убитой однушке в последний год перед их расставанием. Но сильнее всего хочется кофе. Любого. Можно даже без молока, хотя Серёжа и фырчал раньше на горький вкус американо и эспрессо. Кофе хочется так сильно, что Серёжа почти чувствует его фантомный вкус во рту. Но сперва ему хочется привести себя в порядок: сегодня на это наконец есть силы и желание. Серёжа надевает новый свитер в бело-зелёную полоску, расчёсывает отросшие до плеч волосы и собирает их в небрежный пучок, оставляя несколько прядей вокруг лица. Олегу нравится заправлять их, а Серёже нравится его улыбка в этот момент. С Олегом… сложно. Странно. Пока Серёже было плохо, сил на рефлексию не оставалось. Он был благодарен за спасение, был рад видеть своего бывшего альфу и друга детства. Учитывая, что из больницы Серёжу отдали непонятно кому буквально в мешке, тот факт, что этим кем-то оказался Олег, был фантастическим везением. Но на глубинном уровне Сережа своих чувств не понимает. Он злится ещё на Олега? Желает вернуть всё, как было? Любит, конечно, а как можно не любить вторую половину собственного сердца? Но радость встречи что-то неуловимо омрачает. Однажды от запаха вещей Олега в гнезде Серёже стало пугающе-неуютно, но в остальных случаях запах альфы ему нравится. Он не успокаивает, но волнует, отзывается щемящей тоской из глубин памяти, и это, наверное, тоже неплохо. Пока разум сомневается, глупое забывчивое сердце бьётся влюблённо и восторженно, стоит Олегу взглянуть на Серёжу своими пронзительными карими глазами. Но десять лет разлуки изменили Олега. Заострили дымные ноты в его запахе, теперь напоминающем пожар в хвойном лесу, прочертили хмурые складки между бровей. Лицо изменилось почти до неузнаваемости: пока Олег не сбрил густую черную бороду, Серёжа, полуобморочный от препаратов, чуть со страху не умер, когда его начал лапать незнакомый альфа очень пугающего вида. Голос Олега загрубел, стал хриплым и низким, пробирающим до костей. Олег в восемнадцать был поджарым и крепким, мог таскать Серёжу на руках сколько угодно, и кулаки у него были злые, сильные и быстрые. В двадцать восемь у Олега идеально накаченные мышцы, руки убийцы и холодное безумие в глазах. То, как он говорит, как двигается, как касается Серёжи — пугает, но заставляет сердце трепетать. Собравшись, Серёжа с опаской выглядывает из-за двери. Коридор пустует, но из дальней комнаты доносятся голоса. Он идет на звуки посуды и чужого смеха, придерживаясь рукой за стену. На кухне трое мужчин, двое из которых точно альфы. Молодой, возраста Серёжи или даже чуть младший паренек с ярко-синими волосами — Шура — сидит на столешнице, болтая ногами, беззаботный и радостный. Спортивного вида лысый альфа режет лук, а второй альфа — коротко стриженный блондин с татуировкой на крепкой шее стоит спиной к нему, воюя с консервной банкой. Троица оборачивается на Серёжу, переглядывается с непонятными выражениями на лицах. — Доброе утро, — Серёжа прячет руки в рукава, опускает глаза, поджимая босые ноги, переминается на холодной плитке. — Привет, Серёжа, — отзывается Шура, спрыгивая со столешницы. — Здорово, что тебе уже лучше. Это — Вадик, а это — Славик, а Олег, наверное, на пробежку пошёл. Серёжа кивает альфам, но выражение дискомфорта с их лиц никуда не девается. — А можно мне кофе? Любой подойдет, даже три-в-одном, есть у вас? — Шур, метнись за Олегом, а, — тянет тот, кого назвали Славиком. — Вдруг ему нельзя, а он нас потом с говном съест. — Я себя уже хорошо чувствую, — тихо добавляет Серёжа. — Кофе хочу просто до слёз, ну пожалуйста, я больше года его не… — Сейчас покажу, где лежит, — Шура радушно кивает ему и протягивает пустую кружку. — Молоко у нас только обычное, растительных альтернатив не завезли, подойдёт? Серёжа обрадованно кивает, но альфы снова чем-то недовольны. — Шура, — тянет Вадик, — Поварёшкин уже на тебя вызверился, Макса чуть не отпиздил, он бешеный сейчас, мы вообще с его омегой говорить не должны. Проводи нашего гостя обратно в комнату и найди Поварёшкина, не надо тут играть в хозяюшку. — А у нас теперь что, омега не может без разрешения альфы кофе выпить? — прищуривается Шура. — Пустыня кончилась, Дракон, и твои патриархальные замашки должны были остаться там. Вадик-Дракон усмехается нехорошо, по-акульи; у Сережи от его улыбки всё тело сковывает дрожь. Чашка в стиснутых пальцах опасно дрожит. — Я заварю кофе и уйду, — Серёжа принимает от Шуры банку с молотым кофе, аккуратно насыпает ложку кофе в чашку, хотя руки слушаются с трудом. За спиной звучат шаги, и Серёжа уже знает, что это Олег — по тому, как напрягаются альфы и Шура, увидев его. — Ты проснулся, — Олег подходит к нему со спины, неспешным уверенным движением перехватывает поперёк живота и притягивает к себе, зарывается носом в волосы. — Доброе утро, малыш. Не дождался меня? — Я… — Серёжа поворачивает голову, смотрит на Олега, стараясь угадать его настроение. По голосу и запаху понять невозможно. Он потный и густо пахнущий можжевельником, тело горячее, щеки красные, волосы на висках мокрые после пробежки. — Мне жутко захотелось кофе. Иррационально хочется добавить: «Можно ведь?» или «Я с самого ареста его не пил,» или «Меня уже не тошнит», но, если начистоту, почему он должен оправдываться? Олега не было рядом десять лет, и уж выпить утром чашку кофе Серёжа может и без разрешения. — Чудесно, — урчит Олег, притираясь к нему сзади. — Это замечательная новость, Серёж. А знаешь, почему? Серёжа отрицательно качает головой. Шура смотрит на него почти с жалостью, но он в упор не понимает, в чем причина. Олег целует его в макушку, вдыхает жадно, сжимает руки на талии, так близко, что от него жарко. — Потому что если ты уже хочешь кофе, лисёнок, — шепчет Олег, касаясь его уха губами, — то ты полностью здоров. Чист от этой дряни, которой тебя пичкали в больнице, и полон сил. И у меня очень много идей, куда потратить эти силы. Олег разворачивает его за плечи к себе, грозно и ревностно оглядывает молчаливых присутствующих, а потом сгребает Серёжу в охапку, как куклу. Серёжа, не ожидавший резкого перемещения в пространстве, вскрикивает, просыпает кофе, но чудом не роняет на кафельную плитку чашку, хватается свободной рукой Олегу за шею. — Ай, ты чего? — смех нервный, неестественный даже для самого Серёжи. Шура забирает у него чашку, лицо у него непроницаемое. — Оставьте у двери воду, электролиты и протеиновые батончики, — распоряжается Олег, поудобнее перехватывая Серёжу под бёдра. — Дракон за главного. Серёжа ничего не понимает. Его несут на руках обратно в спальню, а когда они оказываются внутри, Олег бережно спускает его на кровать, придерживая макушку ладонью в защитном жесте. Закрывает дверь на два оборота. Встревоженный, Серёжа садится на постели, хлопает глазами. Картинка начинает складываться. Ссоры с другими наёмниками, усилившийся запах, собственничество, желание накормить — а Шура жаловался ему позавчера, что Олеговы пироги, хоть и вкусные, но пекутся в таком диком количестве, что у них всех уже из ушей лезут. — Олег, у тебя гон, — выдыхает Серёжа, и голос ломается, а вопрос превращается в утверждение. — Ага, — усмехнувшись счастливо, Олег садится вплотную к нему на постель, тыкается носом в шею, довольный, как щенок. — Как в пиздючестве, Серёж, представляешь? Смотрю на тебя, и жар по всему телу. Все циклы мне сбил своим появлением. Я чуть с ума не сошёл, пока ты в отходняке валялся, думал, не сдержусь и просто… ладно, главное, что ты уже здоров, и я не сделал того, за что бы себя ругал. Серёжа молчит. Слова просто не находятся, всё слишком быстро и сумбурно. Глаза у Олега шальные; он берёт его лицо в свои руки и целует — без грубости, но жадно и крепко, мокро лижется, норовит протолкнуть язык ему в рот. Тело реагирует на Олега, как на его первого и единственного альфу: дыхание сбивается, в животе бабочки камнем падают вниз, превращаясь в тянущее возбуждение. Но Серёжа чувствует страх поверх всего этого — сильный, внезапный, прокатившийся ледяными мурашками по спине. Это не тот Олег, которому он доверял всего себя, которому подарил свой первый раз и бесчисленные разы после. Он почти не знает этого альфу. Альфу, который убивал, который намного сильнее, которого боятся остальные, и с которым Серёжа заперт на два оборота дверного замка. Альфу, у которого гон. — Ты вкусный, — замечает Олег, неохотно оторвавшись от его губ. — Вкусный, тёплый, нежный такой. Тебя бы вылюбить всего: сначала хорошенько вылизать и раскрыть на пальцах, пока не начнешь хныкать и просить член. Резко выдохнув, Серёжа поджимает колени к груди. От слов и обещаний ему жарко, но от вида Олега — страшно: глаза у него полностью чёрные, ноздри раздуваются, как у дикого зверя, уловившего запах жертвы. Олег подталкивает его назад, укладывает спиной на постель, нависает сверху, игриво касаясь его носа своим. — Но я вряд ли смогу так долго, — продолжает Олег жарким шепотом. — Я слишком долго ждал, слишком сильно тебя хочу. Завтра, когда первая волна гона спадет, тогда я буду ласкать тебя часами, обещаю. — У меня нет течки, Олег, — обеспокоенно начинает Серёжа, — я не… не говорю, что мы не можем, я просто… — Я знаю, что нет, лисёнок, — Олег усмехается мягко, целует его в уголок губ, — я буду нежным. Как будто у нас это в первый раз, идёт? Ты помнишь его? Серёжа помнит. Помнит хорошо. Ноги сами собой сдвигаются намертво, а внутри все сжимается в судороге — так хорошо он помнит. Олег действительно искренне старался, но было адски больно — до полуобморока и темноты в глазах. — Давай снимем с тебя всё лишнее, — Олег приподнимается, чтобы запустить ладони Серёже под свитер. Он снимает свой бадлон и вытягивает Серёжу из свитера и футболки; руки у Серёжи безвольные, слабые, болтаются по бокам как макаронины. Сердце выписывает кульбиты в грудной клетке, в горле ком. Страх парализует, но Серёжа не может признать, что он чувствует именно его. Это же такое странное возбуждение, правда? Он просто отвык от альфы, ему просто нужно вспомнить. Десять лет назад он запрыгивал на Олега при каждом удобном случае: хотелось ужасно, ныло все, как у течной кошки, и хотя проникновение было чаще болезненным, чем нет, Серёжа не сомневался ни в Олеге, ни в своем влечении к нему. А затем Олег все испортил. «Не думать об этом!» — раздосадованно напоминает себе Серёжа, жмурясь под ласковыми поцелуями. Если он не поймает нужное настроение, если будет тосковать о прошлом вместо того, чтобы получать удовольствие в настоящем, будет только хуже. Он заперт с альфой, у которого гон, и пока этот альфа — Олег — не хочет ему навредить. Так и должно оставаться. — Ты такой красивый, — Олег отрывается от его губ, сползает поцелуями на ключицы, шею и грудь. — Ещё немного откормить, переодеть во что-то элегантное и омежье, и просто сказка. Надо заказать тебе красивое бельё и шелковый халатик. Лучше два: покороче — для спальни, и подлиннее — для остального дома. Серёжа угукает бездумно, глядя в потолок. Поцелуи — это хорошо. Мокрые, обжигающие губы на его коже чувствуются как электрические разряды — но не те, что были у Рубинштейна, а послабее и гораздо приятнее. Он гладит плечи Олега, царапается легко, потом пальцы натыкаются на шрам. Серёжа касается рубца едва-едва, лишь прощупывает его очертания, гадая, сколько их ещё спрятано на карте его тела. Олег прикусывает шею, оттягивает кожу, лижется. Серёжа не может ничего с собой поделать — близость Олега к месту, где была его метка, нервирует. Птица всегда сравнивал метку с рабской печатью — в этом была своя логика, но Серёжа никогда с ним не соглашался: сперва из вредности, а потом по привычке. Серёжа сползает немного вниз на постели, целует Олега в губы, чтобы отвлечь от шеи, и это приятно, безумно хорошо, горячо и сладко. Целоваться Серёжа всегда любил и жутко по этому скучал. Шершавые крепкие ладони скользят по его боками до резинки пижамных штанов, щекочут кожу живота, а потом ныряют вниз к паху. — Если бы ты только знал, как ты сейчас пахнешь, малыш, — хрипло отзывается Олег ему в губы, — ты бы понял, почему я сам не свой. Так бы и сожрал тебя целиком, такого сладкого, красивого. Он накрывает ладонью вульву и надавливает, и это тоже очень хорошо. Серёжа закусывает щеку изнутри, чтобы удержать постыдные звуки в себе. Пальцы гладят его снаружи — крупные, жёсткие, неумолимые. С нажимом — по входу и вверх, где совсем восхитительно-приятно. Олег целует его снова, тычется в бедро ощутимо горячим и твёрдым. Серёжа ловит себя на мысли, что тоже должен как-то участвовать в процессе, но его руки намертво прилипли к Олеговым плечам, и слушаться отказываются. — Ты скучал по этому? — спрашивает Олег, и Серёжа чувствует его шалую улыбку губами. — Очень. Серёжа не лукавит. Он безумно скучал по вот этому всему, проблема лишь в том, что с минуты на минуту Олегу станет мало поцелуев и ласк. Он и так поразительно хорошо держится для первого дня гона. Они целуются, сталкиваясь носами, Олег гладит его внизу, их запахи смешиваются, сбитое дыхание тоже. Серёжа скучал по этому. По интимности, по чувствам, по тактильному контакту. Так и не смог сойтись с кем-то другим, хотя найти пару с его внешностью и положением было делом пары минут. Они целуются, и Серёже хочется, чтобы этот момент растянулся на часы, чтобы никогда не заканчивался. Но любой, даже самой сильной выдержке приходит конец. Олег раздевается сам, стягивает пижамные штаны с Серёжи вместе с бельём, порыкивая от нетерпения. Когда мешающих слоев одежды больше нет, он замирает над Серёжей, сжимая член в кулаке. — Такой красивый, — выдыхает, лаская его тело голодным чёрным взглядом, — подумать только, десять лет, и ты дождался меня, а я уже надумал всяких мерзостей. Недооценил нашу связь, твою любовь. Прости меня, лисёнок, прости ревнивца, это лишь потому, что я люблю тебя больше жизни. Серёжа кивает, не в силах произнести ни звука, горло сдавливает тисками. То, что Олег ревнивый, он знал с самой школы, не новость. Серёжа не ждал его в полной мере этого слова: любил, конечно, тосковал и не мог довериться никому другому. А метку не сводил не столько из нежных чувств, сколько для безопасности, по рациональным причинам — про омег из детских домов и так ходили жуткие слухи, а глубокая метка придавала ему видимость прочных и долгих отношений в глазах окружающих. Олег придвигается к нему вплотную, нависает, придавливает собой к постели. Коленом раздвигает ноги, трогает между, надавливает кончиком пальца на вход. Серёжа не дышит, прислушивается к себе. Палец проникает внутрь. Нормально, но кажется, что больше туда ничего не войдёт — просто не поместится, физически. — Тшш, ну чего ты такой напряжённый, Серёж? Это ведь я. Серёжа обнимает его за шею руками, отводит глаза. Смотреть на его член и гадать, как он сможет принять его, страшнее, чем просто ожидание. Ожидания могло и не быть — напоминает он себе, целуя Олега в скулу. Альфа во время гона не обязан говорить приятные вещи, трогать омегу и целовать. Серёжа благодарен, что он не лежит лицом вниз, задрав задницу, сцепленный с Олегом узлом. Так, убеждая себя, что могло быть и хуже, он принимает и второй палец. Это неприятно, но ещё нормально, на грани между просто ощущением заполненности и дискомфортом. Олег цокает, вытаскивая пальцы, щедро добавляет слюны. Никак это не комментирует, и за это Серёжа тоже благодарен: он и так прекрасно знает, какой он бракованный омега, раз у него достаточно смазки только в течку. Закончив с приготовлениями, Олег пристраивается у него между ног, задирает колени повыше, помогает себе рукой. Уже чувствуя круглую горячую головку у входа, Сережа не выдерживает: — Олег, стой, я… — голос жалобно срывается, и остатки мыслей тают. — Почему? — голос у Олега не рассерженный, просто удивлённый. — Тебя снова тошнит? — Мм-м, — мычит отрицательно Серёжа, в голове звенящая пустота. Олег говорил, что он остановится, но должна быть хорошая причина, а её нет. И даже если бы Серёжа придумал эту причину, под альфой, у которого гон, эта причина не сработает. Его терпение не бесконечное. — И отлично, лисёнок, — Олег зализывает следы от укусов на его шее, аккуратно водит головкой по вульве. Это на самом деле приятно: мягкое давление на самые чувствительные места, шелковый жар его члена, скольжение по слюне и смазке. — Я очень рад, что ты уже полностью здоров, родной, — договаривает Олег, зарывшись лицом в его волосы, — надеюсь, твой цикл тоже скоро придёт в норму, и мы проведём с тобой течку. Сегодня я попробую удержаться от узла, чтобы тебя не травмировать. Очень постараюсь, но, сам понимаешь, обещать на сто процентов не могу. В ответ Серёжа мелко кивает, упирается лбом Олегу в плечо. От него пахнет разогретым на солнце можжевельником и пóтом. Серёжа глубоко вдыхает и выдыхает, надеясь, что запах альфы подействует, как успокоительное, миорелаксант, обезболивающее, что угодно, чтобы… Но запах оставляет какое-то неясное чувство тревоги с примесью возбуждения. Серёжа понял бы, будь это их самый первый раз, но это не так. Первый толчок осторожный — действительно осторожный, неглубокий и бережный. Олег придерживает член рукой, толкается ещё. Часто жадно дышит, щекоча волосы жаром. Что-то в Серёже поддаётся — через режущую боль, от которой перехватывает дыхание, но поддаётся — и Олег уже полностью внутри, впечатанный в него намертво, тяжёлый и горячий. Он стонет приглушённо и замирает, сжав ладони на Серёжиных бёдрах. — Лисёнок, ты как? — трётся колючей щекой о его висок, тискает задницу, как мячик-антистресс. Серёжа не знает, как он. Боли сейчас нет, но лишь потому что Олег не двигается. Ему в целом неплохо? Но страшно. Он благодарен за заботу и терпение? И всё равно страшно. — Мм-м, — подумав, отвечает Серёжа. Губы не слушаются, язык прилип к нёбу и не хочет шевелиться, а в глазах все плывёт и жжётся горячей солью, становится трудно дышать. Серёжа злится на себя за эти слёзы: если его организм не знает, куда деть лишнюю влагу, пусть переработает её в смазку, в конце концов! — Понимаю, малыш, — Олег улыбается, просовывает ладонь ему под голову и приподнимает, чтобы удобнее было целовать. — Я тоже жутко по тебе соскучился. Сейчас привыкнешь, и станет совсем хорошо. Он выходит до половины, толкается сильнее, и спустя пару движений уже ритмично двигается — глубоко, не очень быстро и совсем не грубо. Серёжа жмурится, но поток слез это не останавливает. Больно. Очень. С каждым толчком кажется, что боль притупляется, но это иллюзия: Олег пыхтит над ним минуту, две, три, хрипло стонет, целует, не попадая в губы, а боль не проходит. Серёжа знает, что Олег ждёт от него чувственных стонов, но не может разжать зубы. Знает, что страстных стонов не получится, из него вырвется только жалобный болезненный скулёж, поэтому лучше вообще рот не открывать. Глаза тоже, на всякий случай. Олег двигается в нем долго и размеренно, только к самому концу сбиваясь на хаотичные быстрые толчки. Серёжа не удерживается — вскрикивает тонко, потому что так совсем невыносимо. Но всё наконец заканчивается. Узла нет, Олег вовремя вытаскивает и спускает Серёже на живот. Вытирает сперму краем простыни, прежде чем обмякнуть, навалившись на Серёжу и обняв всеми конечностями. Это тоже приятно. Серёже нравится чувствовать на себе тёплый вес его тела, ощущать себя защищенным и любимым. — Это потрясающе, — бормочет Олег ему в шею, — ты — потрясающий. Твоя киска, твой запах, как ты сжимаешься… Малыш, просто бомба. Я тебя так сильно люблю, ты знаешь? Серёжа снова кивает. Слёз уже нет, низ живота ноет, но вполне терпимо. Когда Олег перекатывается на бок, отпуская его, Серёжа садится на постели, трогает себя между ног. Возбуждение исчезло уже давно, кончить Серёжа ни за что не сможет, но он всё равно тянется ко входу, ощупывая ноющие мышцы. — У меня кровь, — голос выцветает до шёпота, когда на пальцах обнаруживаются темно-розовые потеки из смешанной с кровью смазки, — Олеж… Олег привстает на локте, щурится сонно. — Ну, это же наш второй первый раз, правильно? Так и должно быть. Набрать тебе ванную? Надо успеть до второй волны, минут двадцать у нас есть, думаю. Серёжа кивает, чувствуя, как подступает новая порция слёз, а горло стискивает намертво, ни звука не издать. Восемнадцатилетний Олег был в ужасе, увидев кровь. Серёже было тогда плохо почти до обморока, но он чувствовал себя любимым и драгоценным. Этот новый Олег его любит — это чувствуется, но годы, проведённые в разлуке, изменили его: искорежили тело, опалили душу и любовь к Серёже изменили тоже. Этот новый Олег смотрит на него иначе, касается иначе. Серёже кажется, что у него паранойя, но он действительно чувствует разницу, хоть и не может объяснить её. Одевшись, Олег помогает одеться Серёже и заботливо доводит его до ванной — при ходьбе ноющая боль усиливается. Мелькнувшего в конце коридора наёмника словно ветром сдувает, да это и не удивительно: на весь коридор пахнет альфой и гоном, и любой, кто подойдёт к Олегу в таком состоянии, рискует своей жизнью и здоровьем. Тёплая вода с пахнущей персиками пеной снимает боль. Олег забирается в ванну вместе с ним, целует везде, где дотянется: лицо, плечи, руки, коленки, торчащие из воды. Усаживает его спиной к себе и массирует сильными пальцами ноющий живот. Примерно через полчаса его снова накрывает: Серёжа видит это по участившемуся дыханию, жадным тёмным глазам, по тому, как его касания становятся все более откровенными, как руки спускаются все ниже, пока массаж не превращается в мастурбацию. Это тоже приятно: в тёплой воде не чувствуется недостатка в смазке, в ней нельзя двигаться слишком резко, а руки Олега хранят мышечную память о том, как сделать Серёже хорошо. Когда гон вступает в свои права, Олег раскрывает Серёжу на три пальца и сажает на член, шлёпает по заднице, прося двигаться. Но двигаться Серёжа не может: бёдрами шевелить больно, и сил у него слишком мало, чтобы скакать на Олеге в нужном темпе. Он тихо стонет, качается, держась за него, старается балансировать между тем, чтобы не сделать слишком больно себе и сделать хорошо Олегу, но надолго его не хватает. Нетерпеливый, возбуждённый, Олег вылезает из ванной, нагибает Серёжу над раковиной, но тот, собрав остаток сил, останавливает его. — Не спиной, пожалуйста, Олеж, — просит, стараясь не делать резких движений. Альфы во время гона на отказ могут реагировать агрессией. Без гона, впрочем, тоже. — Я согласен, мы сейчас продолжим, но не так. Взгляд чёрных глаз, полный животного голода и возбуждения, фокусируется на Серёже. Он знает, что сильно рискует, но если Олег возьмёт его сзади, нагнув раком, как течную суку, он просто разрыдается на месте от боли и унижения. — Накинь что-нибудь, быстрее, — отрывисто хрипит Олег, заворачивая Серёжу в пушистое полотенце. Набросив на плечи халат, он подхватывает Серёжу на руки и несет в комнату — как добычу, как новобрачного. Уже в спальне, с треском захлопнув дверь, разворачивает из полотенца, словно подарок, раскладывает на постели и набрасывается, будто бы не они полчаса назад занимались сексом на этой же кровати. Смазки практически нет, а Олег входит уже не церемонясь, глубоко и быстро трахает, прижав колени Серёжи к груди. Воздух от таких манипуляций покидает лёгкие, слёзы перекрывают горло. — А-а, — вскрикивает Серёжа, вцепившись в его руки ногтями, — ай! Стой, мне больно, пожалуйста, медленней! — Прости, — Олег замирает, его взгляд светлеет и приобретает осмысленность. — Извини, малыш, я забыл, какой ты у меня узенький. Пользуясь минутной передышкой, Серёжа опускает ноги на постель, дышит глубоко, убирает прилипшие к лицу пряди. Он ещё мокрый после ванны, сердце бьётся ошалело, по-заячьи быстро. — Извини меня, лисёнок, — Олег, зажмурившись, вслепую тычется губами в его лоб, целует брови, прикрытые веки, прижавшись так близко, как только возможно. — Я без тебя — просто комок непроходящей боли, я так люблю тебя, родной, ты так сильно мне нужен. Говорить Серёжа всё ещё не может; он гладит Олега по голове, как большого злого пса, по странной случайности лижущего ему руку. Опасливо и нежно касается заломленных бровей, капелек пота на висках. Он хочет сказать Олегу, что любит его — и в эту секунду он чувствует это всем своим существом. Хочет — и почти говорит, но не успевает. Сердце вдруг начинает биться как-то ненатурально быстро, Серёжа ощущает тошноту, липкий ужас и бессилие, а потом сознание уплывает, оставляя лишь чёрную пустоту. *** — И что за внезапный секс-вояж у нашего целибатника? — интересуется Птица, оглядываясь. На их с Серёжей теле лежит какая-то туша, воняющая хвоей и потом, а низ живота ноет так, что хочется забиться в угол и скулить. Туша шевелится, приподнимает чернявую голову на бычьей шее и оказывается сраным Олегом Волковым. Потрясающе, блять. Феерично просто. Сука! — Ага, — Птица быстро справляется с первым шоком и цедит сквозь зубы, — послушный пёсик прибежал спасти нас из дурки и теперь берёт плату натурой. Можешь одеваться, халява закончилась, мне это неинтересно. Зря ты нас из дурки забрал, герой-любовник. С Рубинштейном, кстати, всегда было о чем поговорить, я вот там ни секунды не скучал… Пощечина оглушает. Птица замолкает на полуслове, не договорив свою язвительную приветственную речь. Напротив — дикие чёрные глаза, в которых очень мало человеческого. Щека горит, будто её кипятком облили. — Давно хотел лично с тобой познакомиться, сука пернатая, — хрипит Олег, прижимая запястья Птицы к постели. — Вот это ты попал, блять, точно во время гона. Придётся отложить официальное знакомство на денёк-другой, но уверяю тебя, ворона ты драная, скучать тебе и здесь не придётся. Вот это плохо. Очень плохо. Отреагировать Птица не успевает: Олег дергает его на себя, проходит, по ощущениям, секунды три, и Птица уже лежит на животе лицом в подушку. Олег сверху, держит скрещенные руки на спине и держит очень крепко. Птица сдаваться не намерен: он со всей дури бьёт затылком назад, надеясь, что там находится тупое Олегово лицо, но промахивается. Сгибает ноги в коленях и с силой ударяет пятками его по спине, но снова не получает желанного эффекта. Угол такой, что сильный удар в конечной точке превращается в легкий пинок. — Сука! — кричит Птица, извиваясь в его руках. — Отпусти, мудак, не смей, даже не…! Олег непонятно как освобождает руку и, схватив Птицу за волосы, вжимает его лицом в подушку, заглушая крик. Он тяжелый, сильный. Будь они лицом к лицу, будь у него свободны руки… — Отпусти, не смей, пусти, блять, сейчас же! Сука, я тебя на ремни покромсаю, мудак ты ебаный! Лапы свои поганые убери! Олег не отвечает. Он тяжело дышит, передвигается чуть ниже, крепче стискивает запястья, почти ложится на Птицу, надавив локтем ему на спину, а другой рукой… Птица чувствует член между ягодиц и заходится криком. Они же не одни, этот тупорылый баран бы не провернул такую операцию в одиночку, и есть шанс, что эти люди до сих пор здесь. Олег толкается внутрь — там саднит и болит, смазки просто нет, а у Серёжи особенность физиологии — проникновение для него скорее неприятно, но Олегу всегда было плевать. Типичный альфа — делает то, что нравится ему, и ебал он в рот чужой дискомфорт. Птице в моменте не так уж больно, но орёт он из принципа. Кто-то услышит. Должен услышать. Или Олегу надоест насиловать кричащее тело, и он оставит его в покое. В последнем Птица ошибается. — Уже не так весело мучить моего омегу, м, кукушка? — ухмыляется Олег, прикусывая его ушную раковину. — Ну, зато мне весело. Такая киска тесная, хорошенькая… и жалеть не нужно. Потому что ты останешься в этом теле еще на денёк, а когда болеть перестанет — вернёшь мне Серёжу. — Хуй тебе, урод, а не денёк, — шипит Птица, стараясь ударить его голову своей, но Олег вовремя отстраняется, — я прямо сейчас его верну, и сам будешь объяснять, почему ты его изнасиловал! — Не его, — рычит Олег и хватает Птицу за горло, сдавливает, перекрывая кислород, вбивается яростно и глубоко, — я бы никогда его не тронул. А вот тебя — да. Тебя надо наказать, научить, кто здесь главный, кто альфа. Ты не вернёшь его сейчас, потому что я так сказал. — А ты мне, сука, кто? — хрипит Птица, сражаясь за каждый вдох, вертит головой и ловит взгляд Олега, полный ненависти и похоти. — Альфа ты Серёже, и то бывший. Такую хуйню, как ты откинул, не прощают, и если Серёжа говорит, что простил, то пиздит безбожно. И напомни, схуяли я должен тебя слушаться? Олег отпускает его горло, шумно дышит в затылок, сплевывает в ладонь. — Знаешь, что, сука пернатая? Всегда хотел попробовать с Серёжей в задницу, но жалел. Если до тебя с первого раза не доходит, придётся показать наглядно. — Не смей! — взвизгивает Птица, ерзая под ним ужом. — Ты не можешь, Серёжа тебя не простит, ты… Не смей, блять, нет! Горячая крупная головка давит на задний проход, Олег помогает себе рукой. Птицу начинает трясти в подступающей истерике. То, что его не интересует секс, совершенно не спасает. Это — не секс, это — унижение, а унижение для него хуже смерти. Птица кричит и сопротивляется, но руки намертво скованы железной Олеговой хваткой. — Ты нас порвешь, он тебя не простит! — использует Птица последний аргумент. — У тебя гон, да, блять, но включи голову. Если ты любишь его, то не станешь нас калечить, блять, прекрати это просто, просто… — Мне кажется, или ты уже начал понимать, кто здесь главный? — Олег сплевывает ещё раз, заталкивает в него один, а затем почти сразу и второй палец в имитации подготовки. Птица шипит и дёргается, потому что приятного в этом совершенно ничего нет. Пальцы у Олега большие, настырные. Слюны слишком мало, и представить, что всё обойдётся без разрывов, сложно. — Вот ты мудак конченный, — стонет Птица, упрямо сжимаясь на его пальцах, но вытолкнуть их не выходит, — это сколько же ты альф и бет переебал в своей пустыне, раз тебя к тридцати на анал потянуло? — Не смей, — рычит Олег, поворачивая пальцы внутри как-то особенно болезненно. — Рот свой гнилой захлопни. Серёжа — единственный, кого я когда-либо любил, и если бы вы не делили одно тело, это я бы тебя порезал на ремни, усёк? — Нахуй иди, хуйлуша, — плюётся Птица. Он зол, и ему страшно, и уже совсем не до высокопарных речей. — Резалка не отросла, я сам кого хочешь порешаю. Олег смеётся. А потом вытаскивает пальцы, добавляет еще слюны и с силой толкается. Птица сразу понимает разницу: член распирает раза в два сильнее, больно ужасно, нижнюю часть живота и таз простреливает, так что даже кричать невозможно. Кислорода нет. — Ты, сука, жив только потому, что ты безбилетный пассажир в голове моего омеги, — Олег хватает его за волосы, прижимается губами к затылку и начинает двигаться. — Чем раньше ты запомнишь, кто здесь главный, тем легче тебе будет. Птица поднимает крик, набрав в грудь остатки воздуха. Из глаз брызгают слёзы — сами собой, стыдные и горячие. Связные мысли кончились, вытесненные режущей болью, парализующей всё тело. Птица даже дёргаться перестаёт, чтобы её не усиливать. Он кричит, набирает воздуха, захлёбываясь слезами, и снова кричит — жалкий, слабый, Боже, во что Олег превратил его! Волков заканчивать не собирается: он довольно порыкивает, пыхтит над его ухом, как паровоз, лапает за бёдра и не снижает темпа своих сильных жёстких толчков. Птица весь холодеет, осознав, что пытка может длиться до утра: у Олега гон, и как только он кончит, через пятнадцать-двадцать минут сможет снова. — Хватит, — всхлипывает Птица, — я больше не могу, блять, стой, очень больно. Ты обещал… Воспоминание всплывает само собой — Птица не присутствовал при разговоре, но получить доступ к любому Серёжиному воспоминанию просто, Серёжа давно не может ему противиться. — Ты обещал, что остановишься, если мы попросим! — Я обещал Серёже, — Олег больно тянет его за волосы, поворачивает лицом к себе, чтобы видеть золотые глаза, — а тебе, сука пернатая, я ничего не обещал. — Ублюдок, я тебя во сне прирежу, — рычит Птица, но голос дает петуха, и к концу фразы сбивается на рыдание. Слишком больно, чтобы угрожать, слишком больно, чтобы сопротивляться. Очертания комнаты плывут, Птице кажется, что это от слёз, но он моргает несколько раз, и туман никуда не девается. Он жалок — растерявший весь свой яд и свою гордость, рыдающий, как ребёнок. Спустя еще минут десять болезненной долбежки, Олег кончает внутрь, выходит и встаёт. Птица пользуется обретенной свободой лишь затем, чтобы растереть онемевшие под чужими руками запястья. Бежать? Куда? Олег не так глуп, чтобы не озаботиться мерами безопасности. Вернувшись с мокрым полотенцем, Олег вытирает себя и Птицу. Цокает, заметив кровь. — Серёжа тебя возненавидит, урод. Птица запускает руку между ног, намереваясь оценить, насколько все плохо, но мышцы, кажется, целы, значит, это где-то внутри небольшой разрыв. Хуево. — Серёжа ненавидит тебя, — поправляет его Олег, — а меня он любит. Он поймет, что я сделал это, чтобы наказать тебя и защитить его. Чем меньше ты будешь творить хуйню его руками, тем спокойнее будет наша с ним жизнь. — Ну, помечтай, помечтай, — язвит Птица, с шипением садясь на пострадавшую задницу. — Мечтать не вредно. Они с Олегом теперь на одном уровне, глаза в глаза. Карие напротив золотых. — Если ты думаешь, что я, как Серёжа, стану твоей послушной сучкой, ты сильно заблуждаешься. Мы избавились от тебя десять лет назад, избавимся и сейчас. Я не позволю затащить Серёжу в новое семейное рабство, можешь даже не мечтать об этом. Он гениальный программист, он не будет домашним омегой, весь смысл жизни которого в обслуживании очередного хуястого, детях, уборке и готовке. — Ты ошибся в главном, пассажир, — Олег треплет его по щеке с бесячим выражением удовлетворения и превосходства на лице, — ты и только ты будешь моей послушной сучкой. Будешь появляться и уходить, когда я прикажу, будешь обслуживать меня, как прикажу. Ты, сука, у меня на поводке будешь. Потому что ты ошибся, посчитав, что я вижу в Серёже лишь инкубатор для детей и посудомойку. Серёжа — моя пара, мой друг и мой любимый омега, а ты — дырка с самомнением. Я люблю его всю жизнь, потому что Серёжа создан для любви. А ты, Птичка-синичка, создан для ебли. Птица замахивается, чтобы ударить его, но Олег перехватывает руку у своего лица. Скалится азартно, заламывает эту руку плавным неуловимым движением — и Птица уже обездвижен, прижат к Олегу. — Хочешь поиграть? Поиграем, обещаю. А пока у нас есть минут пятнадцать до новой волны. В туалет хочешь? Попить, перекусить? Следующая волна настигает их в ванной, где Птица отмывает себя от крови. Глаза Олега темнеют, дыхание сбивается и становится тяжёлым, голос приобретает рокочущие нотки. — Идём, пора. Птица не отвечает. Когда Олег подходит ближе, Птица выхватывает зубную щётку из стакана на раковине и зажимает в руке, как нож. — Два шага назад, или я тебе глаза выколю, мразь! Думаешь, не смогу? Хочешь проверить? — Ничего острее не нашлось, да? — с притворным сожалением подмечает Олег, без труда выхватывая щётку и заламывая руки Птице ленивым отработанным движением. — Нет! — кричит Птица, со всей дури ударяя его по колену, — Не смей, не трогай меня, я не позволю! Помогите! Помогите! Олег, выругавшись себе под нос, связывает ему руки за спиной поясом от халата. Птица брыкается из последних сил, кричит и вырывается — знает, что когда за ними закроется дверь спальни, ему конец. — Видимо, придется повторить урок, — вздыхает Олег, закинув его на плечо. Птице только и остаётся, что орать и бестолково дрыгать ногами. Он голый, мокрый после душа, все тело болит, будто его палками били, а о боли в заднем проходе и говорить нечего. В коридоре они сталкиваются с синеволосым парнем с выпученными глазами. Лет двадцать пять, не больше. Бета, судя по телосложению. — Призрак, это вы… ты чего? — Уйди с дороги, — рычит на него Олег, теснее прижимая Птицу к плечу, ладонью прикрывает ему ягодицы и то, что между. — Брысь, не до тебя сейчас. — Помоги мне! — Птица выгибается в его руках, кричит, обернувшись к парню лицом. Волосы удачно закрывают глаза, не позволяя определить их цвет. — Я не хочу этого, мне страшно, пожалуйста, не оставляй меня с ним! Синеволосый парень белеет, выпучивает синие глаза-блюдца, хватает ртом воздух. — Босс, я понимаю — тогда пустыня диктовала свои правила, но это же твой омега, твой любимый Серёжа… — Это не Серёжа! — обрывает Олег, отпихивая его с дороги. — Он лжёт! Мы расстались давно, я хотел уйти, но он не даёт, он бьёт меня! Помоги мне! — просит жалобно Птица, дергая ногами в воздухе. Дверь захлопывается прямо перед носом у парня, Олег закрывается на два оборота и подпирает ручку стулом. Только потом швыряет Птицу на кровать — грубо, пренебрежительно, словно мешок картошки. — Зря старался, пассажир, — бросает он через плечо, раздеваясь. — Мои люди не пойдут против меня. Черт, да они бы помогли мне избавиться от твоего трупа, если бы… если бы вы с Серёжей не делили тело. Он садится рядом с Птицей, кладёт тяжелую ладонь ему на колено, сжимает. — Несправедливо, что я не могу убить тебя или хотя бы отрезать пару пальцев. Ну так, для лучшего взаимопонимания между нами. — Ебаный ты маньяк, — Птица, прицелившись, плюёт ему в лицо и сразу же понимает опрометчивость своего поступка. В карих глазах Олега загораются нехорошие огоньки, тёплую радужку затапливает чернота. Пощечина сильная и точная. Вторая — по другой стороне лица — тоже. Птице стоит немалых усилий не потерять равновесие и не вскрикнуть от его ударов. — О, ты не представляешь, насколько. Олег тыльной стороной ладони стирает слюну с щеки и подбородка, придвигается ближе, как удав, не мигая, бесшумно; в расширенных зрачках — злая похоть. — У нас впереди ещё много часов моего гона, а раз я не могу убить тебя — придётся учить послушанию другими методами. Олег толкает его назад, на связанные руки, переворачивает на живот, дёрнув за выбившиеся из пучка волосы. Тянет за бёдра, заставляя встать на колени, а голову вдавливает в постель. Птица замирает так, задницей вверх, в самой унизительной позиции из возможных, но сил на сопротивление больше нет. Над головой — шумное дыхание. Олег шлепает его по заднице, щупает сзади и спереди, и истерзанные мышцы отзываются на его касания ноющей болью. Мелькает запоздавшая мысль пустить за руль Серёжу, чтобы он сам разбирался со своим конченным ебырем, но Птица медлит. Всё его существо противится идее оставить Серёжу наедине с этим животным. Пока не кончится гон, Олег не остановится. Даже если это будет Серёжа. Даже если Серёжа будет плакать и просить, натура альфы возьмёт своё. А любое проникновение сейчас будет болезненным, даже нежное, даже пальцами: снаружи всё саднит и стёрто до красноты, внутри разрывы. Птица не может оставить Серёжу в руках этого чудовища. Он никогда и не хотел отдавать его Олегу, даже когда Олег был юным и восторженным, когда смотрел на Серёжу, как на божество. Птица всегда знал, что другие люди принесут им с Серёжей лишь боль и жестокость; рано или поздно, но в любом случае — неизбежно. Люди по натуре своей слишком сильно любят причинять боль другим. Но этот лютый зверь, ослепленный гоном, похотью и жаждой — Боже, нет, этому животному отдавать Серёжу нельзя ни в коем случае. — Не стесняйся плакать громче, Птичка-синичка, — Олег грубо толкается внутрь, и Птица только спустя пару движений понимает, куда — болит всё почти одинаково. — Да, киска пусть немного отдохнёт, ты правильно понял. Пока Серёжа не видит, я тебя в попку буду драть. Ты же Птица, да? Кеша, значит, попка-дурак, вот это всё. — Я тебе во сне горло перережу, — обещает Птица, отплевываясь от сбившейся простыни. — Ты не сможешь быть начеку всегда. Я уничтожу тебя, слышишь? — голос подводит, и из Птицы рвётся позорный жалобный скулеж. Пусть это прекратится. Больно, это так больно, почти на сухую. От неудобной позы затекает шея и темнеет в глазах, он чувствует бегущую вниз по бедру каплю крови, ещё одну. — Умничка-Птичка, поплачь, — хрипит Олег, ускоряясь. — Таким ты мне нравишься гораздо больше.