Волчьи колыбельные

***

Серёжа просыпается уставшим. Сквозь веки проникает назойливый солнечный свет, под одеялом жарко, в комнате душно. Со спины прижимается горячее тело, и по густому можжевеловому запаху, забившемуся в нос, Серёжа узнает Олега. Он дышит ровно, стараясь не выдать, что уже проснулся, но Олег, кажется, крепко спит. Рука на талии, мерно движущаяся грудная клетка напротив Серёжиной спины. Серёжа прислушивается к себе: у него из памяти исчезли, как минимум, часов двадцать, значит, у руля был Птица. Вторая личность молчит, но это не то обычное молчание, которым Птица показывает, что дела Серёжи ему неинтересны. В этот раз молчание обиженное, вынужденное, будто бы Птица злится на что-то или ему плохо. «Хочешь молчать — молчи, — говорит Серёжа в гнетущую тишину собственной головы, — а я пойду пить кофе и ловить магию утра назло тебе». План хороший, но, как оказывается, трудновыполнимый. Стоит Серёже аккуратно и медленно снять с себя руку Олега и откатиться на край кровати, поясницу простреливает ноющей болью. Сесть — отдельное задание. Между ног все ноет и саднит как после очень жёсткого секса. В юности у них с Олегом бывало по-разному, особенно в течку, и Серёжа помнит это ощущение натёртых мышц, только сейчас болит почему-то ещё и задний проход. В трусах все испачкано какой-то прозрачной мазью, пахнущей травами. Птица захотел поэкспериментировать? Или это Олег… Но разве Олег стал бы изменять Серёже с ним? А считается ли это изменой, если тело, по факту, одно? Он оборачивается на спящего Олега, рассматривает его расслабленное, загорелое лицо. Руки сами тянутся погладить небольшой шрамик над бровью — он не из Сирии, этот шрам Олег вынес из драки, в которой защищал Серёжу от хулиганов. Горло сводит щемящей тоской и ностальгией, а ещё любовью. И разве было чего вчера бояться? Это же Олег. Он любит Серёжу, и он не виноват, что природа наградила его большим членом, от которого Серёже больновато почти всегда, кроме как в течку. — Я тоже скучал, любимый, — полушепотом говорит Серёжа. Ему хочется ещё полежать с Олегом, полюбоваться его резкими яркими чертами лица, погладить жёсткие волосы, пока он такой спокойный и безмятежный. Пока он спит, Серёже совсем не страшно. Но ему слишком сильно хочется пить, и Серёжа встаёт с постели, содрогнувшись от новой порции боли, скрутившей низ живота. У двери стоят открытые бутылки с водой и валяются пустые обертки от мюсли, орешков и батончиков. Проигнорировав съестное, Серёжа залпом допивает половину бутылки и сразу же чувствует себя лучше. На нем футболка и трусы, поэтому из кучи одежды у кровати он находит пижамные штаны и надевает их, стараясь по минимуму шевелить бёдрами. Первый пункт его маленького неспешного путешествия — ванная, а за ней кухня. — О, принцесса вышла из башни, — гремит из-за угла чей-то раскатистый голос. Серёжа дёргается от неожиданности, оборачивается. Блондин с позывным «Дракон» стоит, опершись на холодильник плечом. — Хочешь смузи? — невозмутимо интересуется Вадим, подбрасывая в воздух неочищенный банан. — Я делаю сносные протеиновые коктейли, говорят. Хотя свою норму белка ты, должно быть, уже получил. Подмигнув Серёже, Дракон отворачивается к блендеру, где уже лежит что-то зелёное и что-то оранжевое. — Я бы хотел кофе, — подаёт голос Серёжа, собравшись с духом. Этот альфа пугает его, от него мурашки гоняют по спине, и дрожат колени. — Где он у вас? — Верхняя полка, справа от холодильника, — поясняет Дракон. — Чашки в посудомойке. Серёжа достаёт себе чашку, вынимает из холодильника упаковку молока. Кофе прямо над Драконом, и дотянуться до него, не приближаясь к альфе, невозможно, поэтому Серёжа ждёт, пока тот закончит свой коктейль. — Я не кусаюсь, рыжуль, — улыбается тот по-акульи, заметив его замешательство. — Ты можешь подойти. — Я с Олегом, — выпаливает Серёжа, как будто это не было очевидно с самого начала. К глазам подступают слёзы: ну зачем этот Дракон над ним издевается? Серёже и так плохо, у него всё болит, он не выспался, устал, не понимает, что происходило с его телом последние сутки, и всё, что держит его на ногах — желание выпить чертову чашку кофе с утра! — Да я вижу, лапуля, — усмехается Дракон и вдруг подходит совсем близко. — Вы с Поварёшкиным явно времени не теряли, ты так кричал сладко. Не знал, что ты ценитель таких фетишей... а по виду — сама скромность, ну просто целочка. Он берёт Серёжу за руку, приподнимает, демонстрируя запястье с синюшным следом гематомы будто от верёвки. О, Господи. Его связывали? Серёжа вырывает руку, неверяще смотрит на запястья, пока глубокие ссадины не расплываются, а взор не заволакивает слезами. — Пусти, — рыдает Серёжа, сползая на пол, — не трогай меня! Не трогай, пожалуйста! Он прячет лицо в ладонях, прижимается спиной к спасительно-прохладным ящикам кухонного гарнитура, подтягивает колени к груди и рыдает. Не может остановиться, просто не в состоянии взять себя в руки. — Эй, чего ты? — Дракон отступает от него на два шага, встревоженный. — Вот омеги нервные пошли, шуток не понимают. Да вот тебе твой кофе, сейчас заварю… На кухню влетает ещё один человек; шаги лёгкие и быстрые. Бросается к нему и садится рядом, закрывая своей спиной от Дракона. — Ты не слушай его, солнышко, он инвалид совести, дебил ещё немного, в роддоме пару раз роняли. Серёж, тише, ну что случилось? — Да чего дебил сразу, я ничего не делал, — оправдывается Дракон. — Олегу это будешь объяснять, — отвечает Шура. — Иди разбуди его, мы тут не справимся. — Не трогай меня, — ревёт навзрыд Серёжа, сбрасывая деликатную ладошку Шуры со своего плеча, — никто не трогайте! Не хочу! Не могу больше! — Хорошо, вот, всё, — Шура отстраняется, давая ему пространство. — Пока не пришёл Олег, солнышко, скажи, ты вчера правду говорил? Олег тебя бьёт? — Что? — Серёжа приподнимает голову, вытирает мокрое лицо ладонями. Истерика не отпускает, но между рыданиями он выговаривает: — Нет. Олег никогда… не бил меня. Бред какой-то. Шура смотрит на него взволнованно, глаза у него синие и выразительные, на пару тонов темнее, чем волосы. — Почему мой омега плачет, что вы опять сделали?! — беснуется Олег, влетая на кухню. Дракон спешит за ним, пристыженный и нетипично молчаливый. — Малыш, что такое? Иди сюда скорее, — Олег поднимает его за плечи, прижимает к груди. Он тёплый, ласковый, и Серёжа плачет ещё сильнее, спрятав лицо у него на груди. — Что случилось, родной? — Олег гладит его по спине, по макушке, стискивает в руках, как мягкую игрушку, и от этого Серёжа чувствует себя защищённым и любимым. — Кто тебя расстроил? — Я устал просто, — всхлипывает Серёжа, не желая настраивать Олега против его команды. — И ещё болит… Олег машет Шуре и Дракону рукой, и те исчезают с кухни. Серёжа, убедившись, что лишних ушей больше нет, продолжает: — Сзади очень сильно, я не понимаю, почему. И омежьи части, но я ничего не помню… И запястья… Ты связывал меня? Поцеловав его в лоб, Олег помогает ему забраться на столешницу, устраивается между ног и обнимает. Они молчат некоторое время, пока Серёжины рыдания не становятся тише. — Малыш, вот, так лучше, — Олег зарывается пальцами в рыжие волосы, прижимает его голову ближе к себе и укачивает, — посиди, тише, я с тобой. Я всё расскажу, а пока успокойся. Серёжа предпочел бы сперва узнать правду, но он благодарен за эту ласку, за эти минуты уединения на пустой кухне, залитой солнечным светом. В блендере валяется забытый Драконом банан, из шкафчика над ним выглядывает банка кофе. Олег гладит Серёжу по спине и качает, как маленького, и это хорошо. Почти медитация. — Ты голодный, лисёнок? Пить хочешь? — Кофе хочу ужасно. Я без него не проснусь. С неохотой Олег отпускает его и достаёт откуда-то турку. Серёжа наблюдает за его уверенными сильными руками. Молотый кофе пахнет на всю кухню ещё до того, как Олег принимается его варить. Если забыть про наёмников и психушку, можно представить, что это беззаботная юность вернулась в двадцать восемь лет, что Олег варит им кофе после изматывающего секс-марафона, чтобы быстрее проснуться и ехать на пары к восьми. — Мне пришлось связать Птицу, — признается Олег, стиснув челюсти. — Твоя вторая личность напала на меня, у меня не было выбора. Она говорила ужасные вещи про тебя, про меня, про нашу любовь. — Прости, — отзывается Серёжа, обнимая себя руками. — Ты не виноват, лисёнок. Эту личность просто надо взять под контроль, и, если у тебя это не получается, я помогу. Она должна признать во мне твоего альфу, должна… спуститься с небес на землю и понять, что её единственное преимущество в том, что я не могу навредить твоему телу, а в больше в ней нет ничего особенного. — Ты… — Серёжа закусывает губу, не зная, как лучше сформулировать вопрос. Птица в жизни бы не согласился заняться с Олегом сексом, но до этого Серёжа всё делал добровольно, значит, это не может считаться насилием? Или может? «Спасибо, что спросил, Тряпка,» — раздаётся в голове. «Ты можешь стелиться перед своим хуястым как угодно, но меня он даже не спрашивал. Твой благоверный нас с тобой насиловал сутки во все щели, порвал при этом, потом намазал мазью с обезболом и считает, что всё в порядке.» «Неприятно, когда кто-то мучает тебя лично, правда?» — язвительно уточняет Серёжа. Нет, конечно же, он в ужасе от слов Птицы, но за всем этим появляется тонкий мерзкий голосок, который рад, что и Птица получил свою часть страданий. Он изводил Серёжу годами, черт, десятилетиями, лез в голову в самые важные моменты, портил воспоминания, говорил гадости об Олеге. Серёже для такого дела и задницы не жаль. Олег всё ему залечит, а вот Птица, может быть, снимет свою корону и поймёт, что на него тоже есть управа. «Неблагодарный щенок! — кричит Птица, подслушав его мысли. — Если бы не я, ты бы залетел от своего ебыря ещё в пятнадцать, к двадцати вынашивал бы четвертого, и ни о какой соцсети и мечтать бы не мог! Я привел тебя на вершину, я устранял конкурентов, защищал тебя, пока этот урод скакал по своей пустыне! Я очищал город от гнили, чтобы сделать твою жизнь лучше, чтобы сделать жизни всех людей лучше!» «Ага, очень благородно, — цедит Серёжа. — И куда это нас привело? Напомни, кого из нас лишили анальной девственности за слишком длинный язык? Уж точно не меня.» «В этот раз — не тебя. Но Олег не исправится, пути назад для него нет. В следующий раз это будешь ты: за пересоленный суп, неуместную шутку или ребёнка не того пола, что он хотел. Думать, что ты в безопасности, пока ты слушаешься его — иллюзия, которая погубила уже слишком много омег.» Серёжа трясёт головой, давит в себе слёзы обиды и злости на Птицу. Ничего он не знает об Олеге! Птица всегда фыркал и уходил, когда Серёжа с Олегом оставались наедине. Все поцелуи, объятия, ласки и секс — все проходило мимо Птицы, и сейчас, когда Олег решил наказать Птицу, неудивительно, что он предстал перед ним каким-то монстром и мучителем. Но Серёжа знает настоящего Олега, чувствует на себе его любовь. Вчера он еще не был уверен, а теперь… Ему хочется верить в чувства Олега, и он позволяет это себе. — Лисёнок, ты в порядке? — взволнованно спрашивает Олег. — М-м, — отзывается Серёжа, наблюдая, как Олег доливает молоко в чашку. — Болит сильно. Ну, везде. — После завтрака намажем хорошей мазью, и всё пройдёт, — Олег извиняющеся целует Серёжу в щёку, ставит перед ним кофе. — Ты же понимаешь, малыш, гон. А тут ещё и Птица, а не ты. Её нужно было наказать с наименьшим уроном для твоего тела. — Но если он снова появится, ты можешь… — Серёжа снова прикусывает губу, неуверенный, что может ставить условия. Олегу приходится разбираться с его второй личностью, а это бесценная услуга, которую Серёжа не знает, чем оплатить. Птица убивал людей и убьёт снова, если позволить ему. Серёжа боролся с ним годами, но Птица взял верх и разрушил всё, что было важно для Серёжи. Соцсеть, репутацию, карьеру, принципы. Всё, кроме Олега. — Я буду осторожнее, обещаю. Сейчас болит сильнее из-за того, что у меня был гон. Хочешь блинчики? Сырники? Олег открывает холодильник, приглядывается к содержимому и скорбно произносит: — Дракон сожрал весь творог. Белки ему, бля, нужны для мышечной массы. Серёжа хихикает, представив, как этот огромный пугающий альфа ночью пробирается к холодильнику с целью опустошить Олеговы запасы творога. — Можешь просто яичницу, — решает Серёжа, — с блинами возиться долго. Ты сам как, гон уже точно прошёл? — Ну, меня ещё немного потряхивает, — Олег достаёт из холодильника яйца и ветчину, ищет сковородку. — Но уже небо и земля с тем, что было позавчера и последние пару дней. Я хотя бы уже на своих людей не кидаюсь. Они завтракают в уютном молчании. На кухню заходят другие наёмники: Шура наливает себе кофе, шарит по ящикам в поисках чего-то сладкого, а найдя, сматывается. Дракон заканчивает свой смузи, с видимым трудом удерживается от шуточек и тоже уходит. Олег представляет Серёже остальных: альф Славика и Джошуа, бет Мигеля и Макса. Каждый альфа пахнет иначе; запахи приглушённые, как бывает от блокаторов, но ощутимые. У Серёжи это вызывает неясную тревогу. Беты не пахнут, зато обильно пользуются парфюмом семь-в-одном с запахами арктической свежести, слёз поверженных врагов, маршрутки в час-пик и рукопашных боев с медведями. Когда Олег наконец отводит его обратно в спальню, Серёжа вздыхает с облегчением. Здесь пахнет только Олегом. Тот, как и обещал, смазывает пострадавшие места лечебной мазью, игриво ущипнув за ягодицу, а затем утягивает Серёжу в постель. Сперва они просто валяются в обнимку, уютно завернутые в одеяло, переплетясь ногами. Потом Олег целует его. Нос, щека, губы. Шея. Бедром Серёжа чувствует вполне ясное намерение продолжить вчерашнее. О, черт. Это уже слишком. Как, если ему тяжело даже ходить, и сидеть не особо комфортно? Но Олег целует его, распаляется, потирается бёдрами, и опции уйти у Серёжи как будто бы и нет. Гон не прошёл до конца, сегодня ещё целый день Олег будет хотеть секса сильнее обычного. — Олеж, я не… не могу. Болит ещё. — Но ты можешь ротиком, да? — разорвав поцелуй, Олег спускается к шее и мокро прикусывает кожу. — И руками. А я хочу вылизать тебя хорошенько, но там пока мазь. Завтра, ладно? Серёжа молча кивает. Ну да, сосать он научился вполне сносно, компенсируя Олегу свои отказы в сексе с проникновением. Десять лет без практики, конечно, не прошли бесследно, но он быстро вспомнит, что и куда. Не высшая же математика, в самом деле. Серёжа тянется к тумбочке за резинкой, собирает волосы в высокий хвост, чтобы не мешались. — Уже не терпится, лисёнок? — Олег улыбается, приспуская штаны с бельём, откидывает одеяло и садится чуть повыше на подушке. Серёжа сползает, ложится на боку, опершись на локоть. Член уже каменный, на красной головке блестит капелька предэйякулята. — Только осторожнее, малыш, — предупреждает Олег, поглаживая его по щеке, — он очень чувствительный после вчерашнего. Зависнув над пахом Олега, Серёжа медлит, примеривается. Член большой, в ладони ощущается горячей шёлковой тяжестью. Побольше слюны, поменьше зубов. Серёжа берет за щёку, облизывает головку, уздечку и ствол, вспоминает вкус и запах. Олег хрипло стонет, пальцы его сжимаются в Серёжиных волосах. — Умничка, да, да, ещё. Вот так, поработай ротиком. Серёжа деликатно обхватывает ствол мокрой ладонью, помогая себе сосать, напрягает щёки. Берёт неглубоко, но челюсть быстро начинает уставать. А как он делал ту штуку с горлом? Получится ли у него спустя десять лет без практики? «О да, умница та ещё, — презрительно шипит Птица. — Такую удобную омегу еще поискать надо.» «Замолчи, — кричит ему Серёжа внутри своей головы. — Проваливай!» «Нет, я серьёзно. Ты просто чудо какое-то. Влажная мечта любого альфы. Вот это настоящее омежье счастье: сосать своему кукусику, потому что всё остальное у тебя болит после многочасового изнасилования.» Глаза печёт от обиды. Это неправда! Олег никогда и ни к чему его не принуждал, а сейчас ему нужна помощь, он отходит от гона и всё ещё мучается возбуждением. Серёжа чувствует, что уже плачет, поэтому насаживается глубже, чтобы скрыть причину своих слёз. Расслабить горло ожидаемо не удаётся, он закашливается, и Олег ласково приподнимает его голову. — Не торопись, лисёнок, мне и так очень хорошо. В следующий раз попробуешь поглубже. Серёжа кивает, снова обхватывает член губами. В глазах стоят слёзы, в голове звенит торжествующий смех Птицы, принявшего Серёжин плач за доказательство своей правоты. «А тебя никто не любит, — бросает ему Серёжа, старательно двигая головой. — Меня всю жизнь любит мой альфа, оберегает от всего, защищает. А тебя все ненавидят, даже я. Ненавижу, слышишь? Ты всё только портишь и разрушаешь. Ты не способен любить, ты способен только говорить гадости и расстраивать меня. Думаешь, мне жалко тебя? Не дождёшься. Ты заслужил это унижение. Допизделся и нарвался.» Птица, обожающий оставить за собой последнее слово, не находится с ответом. Серёжа жмурится, сосёт, игнорируя боль в челюстях и шее. Олег направляет его рукой, давит на макушку. Кончает, напрягаясь всем телом, зажав волосы в кулаке. Проглотив всё до капли, Серёжа облизывает головку от спермы, аккуратно придерживая опадающий член. — Иди ко мне, малыш, — стонет Олег, и Серёжа спешит к нему в объятия. Притирается к боку, кладёт голову Олегу на плечо. Птица молчит, и Серёжа может наконец насладиться близостью своего альфы. Он тёплый, остро пахнущий можжевельником, не смотрит — ласкает жарким взглядом карих глаз. — Ты просто чудо, — Олег накрывает ладонью его шею, гладит след от собственной метки. — Такой красивый с этими мокрыми ресницами, как куколка. Давай-ка мы и тебе сделаем хорошо… Он разворачивает Серёжу спиной к себе, перехватывает рукой за талию, а другой рукой лезет под резинку штанов. Серёжа и пискнуть не успевает. Возбуждения он не чувствует, только удовлетворение от того, что минет Олегу понравился. Он бы предпочел просто полежать, обнявшись, не трогая лишний раз пострадавшие места, но остановить Олега не решается. Шершавые умелые пальцы ныряют в белье, заставляя Сережу судорожно свести ноги. — Тшш, лисёнок, я только потрогаю снаружи, — хрипло шепчет Олег ему в шею. — Не бойся меня. И действительно — Олег не спускается ниже, где вокруг входа густо намазано мазью, трёт средним пальцем клитор. Целует в шею. Мнёт между пальцами половые губы, обводит, ласкает и давит ровно там, где нужно. — Горячая, нежная киска, — звучит у уха голос-ручей, — хорошенькая и сладкая, и вся для меня. Я бы взял тебя языком, малыш, а потом пальцами, а потом посадил бы на узел и сделал бы тебе маленьких Волковых. Серёжа хнычет, стиснув руку Олега у себя на животе. Тема детей его пугает до чёртиков, до тошноты и дрожи в коленях, но ему льстит, что Олег хочет с ним настоящую семью. Ловкие крупные пальцы творят с ним что-то невообразимо приятное. Серёжа разрешает себе разжать ноги, откинуть голову назад и кайфовать под умелыми руками своего альфы. Внизу живота стягивается пружина, сладко-томительно ноет вульва. Серёжа даже чувствует, как начинает намокать, а это вне течки случается так редко, что почти никогда. — Ещё, Серёж, не сдерживайся, — другой рукой Олег тянется выше и ласкает его соски через футболку. — Хочу слышать тебя, чувствовать, как тебе хорошо. Мой нежный, любимый, самый-самый родной человечек. Олег сжимает его клитор кончиками пальцев, вызывая у Серёжи стоны и скулёж. Надавливает, меняя нажим и направление, никогда — предсказуемо, но всегда очень приятно. Времени не существует как концепта: Серёжа не знает, лежат они так десять минут или полчаса, но ему до слёз хорошо. Напряжение внизу живота растёт, но не переливается через край, сладкая пытка длится и тянется густым медовым нектаром. — Хочу кончить, — как в бреду шепчет Серёжа, — пожалуйста. Пожалуйста, Олеж, дай мне… Олег даёт. Меняет нажим и скорость, попадает в правильную точку, и стимуляция становится такой сильной, что это уже невыносимо. Серёжу выламывает, выгибает, он стонет, ловит ртом воздух, оглушённый и беспомощный. Пульсация длится ещё с минуту, если не дольше. Олег держит его, крепко прижимая к груди, невесомо касается клитора, и это уже почти неприятно, но всё равно очень хорошо. Купаясь в послеоргазменной неге, Серёжа снова чувствует упирающуюся в задницу выпуклость. Олег притирается бёдрами к его ягодицам, но ничего не говорит. Прижимает крепче, толкается явственно, не скрываясь. Серёжа боится спрашивать. — Сожми для меня ножки, малыш, — хрипит Олег, стягивая Серёжины штаны вниз. По спине Серёжи бежит холодок. Он не готов, ещё рано, если Олег возьмёт его сейчас, через саднящие мышцы, заживать будет дольше. Серёжа хватается за руку Олега, сжимает широкое запястье двумя руками, открывает рот, но не знает, что сказать. — Сожмись, давай, — повторяет Олег в приказном тоне, дергает за бельё, — сейчас снимем с тебя трусики… Будь послушным, хорошим лисёнком. На голой коже ягодиц член кажется раскалённым. Ноги дрожат. Сделав, как сказано, Серёжа издаёт жалобный сдавленный звук. Он боится лишь потому, что не понимает. Олег не говорит, чего он хочет, только трётся об него стояком и тяжело дышит в затылок. — Олеж, пожалуйста… Зажмурившись, Серёжа до боли сжимает ноги и прислушивается к звукам за спиной. Олег сплевывает в ладонь, проводит по члену кулаком, чуть отстранившись от Серёжи, а потом толкается вперед. Серёжа чуть не вскрикивает, приготовившись к худшему, но член скользит между бёдер, а не внутрь. Затопившее его облегчение отнимает остаток сил. Серёжа разжимает кулаки, выдыхает. Олег толкается ему между бёдер, покачивает в своих руках, шепчет жаркие глупости на ухо. Серёжа так рад отсутствию боли, что ни на что больше не способен: он борется со сном и давит зевок, чтобы не обижать Олега. — Люблю тебя, малыш, — Олег лижет и кусает его шею на безопасном расстоянии от метки, и Серёжа поворачивает голову, чтобы поцеловать колючую щёку. — И я тебя. И чего он снова перепугался? Да, Олег изменился за десять лет разлуки, но это всё еще Олег. Он любит Серёжу. Он не сделает ему больно, не специально уж точно. Птице — да, но не Серёже. Когда Олег кончает, он откидывается на спину, сыто урчит, тиская засыпающего Серёжу пониже спины. Потягивается сладко. Зевнув, Серёжа складывает руки под головой, не в силах больше бороться с дремотой. — Умаялся, мой хороший? — Олег усмехается, целует его в висок и встает. — Поспи, лисёнок, а я пойду кормить эту ораву. На обед будет бефстроганов с картофельным пюре. Есть пожелания к десерту? Пожеланий у Серёжи нет, он уже практически спит, а голос Олега почти неразличим в уютной тишине. — Тогда испеку шарлотку, — решает Олег, укрывая спящего омегу одеялом, — она пахнет так же нежно и вкусно, как ты.

*** Десять лет назад: Часть 1 ***

Они не говорили об этом в деталях, но подразумевалось, что первый настоящий секс будет у них после переезда. Серёжа уже не был тем краснеющим стыдливым ребенком, впервые осознавшим, как лучший друг реагирует на его запах. Ни тем нескладным, неловким подростком, который однажды поцеловал Олега без спроса, просто притянув к себе за ворот футболки, потому что его шоколадные глаза выглядели волшебно под закатным солнцем на Финском заливе. Ни тем немного пьяным, дерзким и очень влюбленным выпускником, отважившимся на первый в жизни минет в пустом кабинете географии. Нет, Серёжа наконец-то был свободен: от чужих глаз, чужого мнения и фоновой опасности от малолетних преступников из их приюта. Он был совершеннолетним, осознавшим свою привлекательность и почти освоившим омежье кокетство. Серёжа был другим, но нервничал абсолютно так же. — …и он начал затирать какую-то хуйню на полчаса, совершенно не связанную с предметом, — прожевав пиццу, договорил Олег. — Но, в принципе, и похуй. Предмет-то скучный до зубной боли. Серёжа подтянул колени к себе, кивнул, прося продолжать. Они сидели на матраце и запивали пиццу по акции вишневым блейзером, потому что стулья утащили с собой прошлые жильцы их съемной однушки, а на новые пока не было денег. На кровать, в принципе, тоже, но Серёжа едва мог держать себя в руках от радостного предвкушения. Не в стульях счастье, не в кровати, не в бытовой технике и чайных сервизах — они с Олегом вместе, теперь точно и навсегда. Никто не застанет их за чем-нибудь личным и сокровенным, не придется душить стоны в кулаке и кусать губы до крови. Они вместе, а со всеми житейскими трудностями можно справиться. Серёжа закончит свой ультра-престижный выпендрежный вуз, заработает им кучу денег, купит квартиру с видом на Неву и огромными панорамными окнами… — Чего ты так улыбаешься? — Олег отзеркалил его мечтательную улыбку, глотнул из бутылки. — Как? — Серёжа растянул губы шире, выпил, и ранку на нижней защипало от алкоголя. — Как хитрый лис, — Олег поставил свой блейзер на пол, забрал из рук Серёжи его бутылку. Их пальцы соприкоснулись, и по всему телу Серёжи прокатились электрическими разрядами восторг и предвкушение. Сейчас. Это случится сейчас! Он лишится девственности с Олегом, со своим парнем, другом и вообще самым близким ему человеком. — Чего сразу хитрый? — Серёжа сел по турецки, заправил волосы за вмиг покрасневшие уши. — Может, просто счастливый. Олег придвинулся ближе, замер, едва касаясь его носа своим, положил ладонь на щеку. — Серёженька, — выдохнул ему в губы, и Разум едва удержался от дурацкого, восторженного писка — сердце екнуло, зашлось бешеным стуком. — Скажи еще раз, — смущенно попросил Серёжа, легонько пробежавшись пальцами по чужому плечу. В запахе Олега уже угадывалось нетерпение, жажда. Это произойдет сейчас! Серёжа годами прятался от компаний альф из детдома, бегал и яростно дрался в подворотнях, умудряясь выбраться из самой безвыходной ситуации — всё с мыслью о том, как Олег станет его первым альфой, как сделает его своим. Сначала должно быть больно, а потом очень-очень хорошо — Серёжа запомнил это, как мантру: от старших, из романтических фильмов и веб-форумов. — Серёженька, — повторил Олег, выдыхая горячий воздух ему в губы, — так хочу тебя, ты такой красивый… Это преувеличение, если честно. Серёжа был сегодня не на пике, он устал, провел ночь в поезде, волосы еще не высохли после душа, на нем была самая простая белая футболка и джинсы, и пах он не дорогим сладким парфюмом, а пиццей с грибами и ветчиной. Первый раз заслуживал чего-то куда романтичнее — например, шампанского вместо блейзера, изысканного ужина, свечей, лепестков роз и красивого белья. Но Олег смотрел на него, как на восьмое чудо света, и его карие глаза светились, и Серёже было этого достаточно — он всегда верил Олегу, потому что кому еще можно верить? — Я тоже, — прошептал Серёжа, первым сокращая расстояние между их губами. Они поцеловались, переплетая пальцы, как в дурацком рождественском фильме, и хоть за окном пламенел сентябрь, Серёжа ровно так себя и чувствовал — как в сказке. Олег толкнулся языком ему в рот, придерживая затылок, другой рукой погладил по спине, спустился ниже, смял ягодицу через джинсы. Серёжа отодвинул в сторону коробку с пиццей, сбросил ее на пол, потянул Олега за собой на матрац, на белую простынь и пустой пододеяльник — ночи стояли еще по-летнему жаркие. — Серёнь, ты просто… — восхищенно шепнул Олег, нависая сверху на согнутых руках. — Поверить не могу, что мы наконец это сделаем. Серёжа прикусил губу, не зная, что сказать. Сложно определить, кто из них тормозил процесс, вроде как хотели оба… но он рад, что они не сделали это в пыльной подсобке в приюте, зажимая рты, чтобы не стонать слишком громко, на бегу, второпях, небрежно. Серёжа не видел рядом с собой кого-то другого, не мог даже представить, что доверится когда-либо так, как сейчас доверялся Олегу. — Мы точно это делаем, да? — уточнил Олег, его пальцы замерли над пуговицей Серёжиных джинс. — Не передумаешь? — Не передумаю. Серёжа приподнял бедра, помогая стащить с себя одежду, вжикнул ширинкой Олега, погладил его твёрдый член. Большой, конечно, чего тут скрывать? Толстый, с круглой красивой головкой — с ней Серёжа был знаком лучше всего, потому что взять глубоко в горло он пока не мог. Олег задрал на нем футболку, быстро скинул свою, накрыл рукой Серёжин пах. Через белье прикосновение ощущалось, совсем как к голой коже — всё тело Серёжи было напряженным, каждое касание — как разряд тока. Руки сами собой взлетели Олегу на шею, притянули его ближе — еще ближе, кожа к коже — недостаточно, вот если бы можно было вплавить его в себя и носить в грудной клетке под ребрами! Серёжино белье, Олеговы брюки — последние бастионы оказались на полу рядом с коробкой от пиццы и вишневым блейзером. Серёжа оказался под Олегом с бешенно колотящимся сердцем и горящими, как в лихорадке, щеками. — Раздвинь ножки для меня, — попросил Олег, опершись на локоть. Серёжа издал жалобный скулящий звук, а колени сами разъехались в стороны. Он бы сошел с ума от стыда — или думал, что сойдет, если откинет что-то такое в свой первый раз — но почему-то не сошёл. — Умничка, — Олег поцеловал его в губы крепко, жадно, потянулся к штанам за презервативом. Серёжа внутренне выдохнул от облегчения — сам он благополучно забыл о контрацепции, забыл обо всём на свете, а потом бы трясся и ждал следующей течки, как избавления. — Коленки повыше, — попросил Олег, располагаясь между его ног. — Она такая красивая, твоя киска, аккуратная, розовая. Серёжа пискнул еще раз — от смущения и облегчения. Раньше Олег дрочил ему, но обычно рукой в белье, вблизи не видел. А многие альфы были уж чересчур разборчивы — то цвет им не угодит, то форма «лепестков» — как будто омеги могут поменять ее по желанию! Олег погладил пальцами вход, медленно ввел указательный, и Серёжа ойкнул. Ощущение ему не понравилось. Сначала должно быть больно, а потом очень хорошо — ведь так? — И очень узкая, — договорил Олег, подхватывая Серёжу под коленки. — Это потому, что я у тебя первый, потерпи немного. Серёжа кивнул, облизал губы, оплел шею Олега руками для моральной поддержки. Между ними больше не было одежды, только горячая кожа к коже, член Олега касался его бедра — латексно-обжигающий, тяжелый. Еще несколько поцелуев — в губы, скулу, за ухом, в основании шеи, куда омегам ставят метку. Олег обхватил себя ладонью, надавил повыше, в чувствительную точку, и Серёжа застонал — бесстыдно, позорно и очень сладко. Потом Олег скользнул вниз к плотно сомкнутому входу, приставил головку. Оба замерли — момент казался священным, почти как бракосочетание, как свечи, и венцы, и ладан, и клятвы, и кольца — так это чувствовалось для Серёжи. Олег толкнулся, но войти не смог — соскользнул в сторону. Еще попытка — и тоже мимо. Рыкнул раздосадованно, сжал другой рукой Серёжино бедро, надавил головкой на вход. — Ножки пошире, — попросил, прикусив губу от усилий, — не зажимайся, Серенький, впусти меня. Серёжа при всём желании не мог ему помочь — не понимал, как. Напряжение в теле смешалось с возбуждением так плотно, что расслабиться он бы не смог, пока не кончил бы, а тогда зачем уже это всё? Олег толкнулся снова, сильнее, резче, и Серёжа сразу почувствовал, что у него получилось — всю его нижнюю половину тела прострелило невыносимой болью. Опалило, полыхнуло, прокатившись по ногам и вверх по позвоночнику, сковало, заморозив в горле крик. Пиздец. Ебаный пиздец, как же больно. Олег толкнулся глубже, не чувствуя и не замечая, как у Серёжи из груди пропал весь воздух, как исчез кислород, оставляя вакуум черного космоса. Серёжа распахнул рот, напряг горло — он был уверен, что закричал — боль была нестерпимая, будто раскаленный пыточный инструмент резал его изнутри. Он точно закричал, но сам себя не слышал в этом вакууме. Олег крепко держал его за бедра и продирался глубже — неумолимо, сильно, как бьющая из-под земли лава испепеляет всё, чего касается. — Стой-стой, ай! — взвыл Серёжа, когда смог глотнуть немного воздуха. Руки его сжались на Олеговых плечах, ногти впились в кожу. Пиздец. Как люди вообще этим занимаются? Какого черта так жутко больно? — Что? — Олег замер глубоко внутри, тяжело дыша. — Серый, ты как? Он будто марафон пробежал; на смуглых висках блестел пот, хриплое дыхание опаляло Серёжину щеку. Даже ответить было сложно — Серёжа молчал, прикусив губу, держась за Олега, пережидая, пока режущая боль немного притупится, пока внутренности улягутся на место. — Мне выйти? — Не знаю, а-ах, — выдохнул Серёжа, смаргивая слезы. — Так должно быть, просто очень больно. Дышать не могу. Подожди… Олег коснулся его щеки губами, замер над ним, мышцы на его плечах дрожали, но Серёжа знал, что не от перенапряжения — Олег мог стоять в планке сколько угодно, он играючи отжимался с хлопками и на кулаках. Нет, Олега колотило от возбуждения. Собственного Серёжа не чувствовал, хотя внизу было мокро. Сначала должно быть больно, а потом очень хорошо. Потом — это через минуту или только в следующий раз? А больно — неужели так сильно? — Постарайся расслабиться, Серенький, — Олег клюнул его в нос, поцеловал в скулу, накрыл сжатые Серёжины губы своими. — Я чувствую, как ты на мне судорожно сжимаешься — поэтому и больно. Ты скоро привыкнешь к размеру, и будет хорошо, да? Надо чуть-чуть подождать. — Ага, — Серёжа разжал пальцы на плечах Олега, выравнивая дыхание. Голос Олега успокаивал его, легкие поцелуи-бабочки, порхающие по лицу, согревали. Он любил этого альфу всем своим существом, он отдавал ему сейчас всего себя до остатка, свои самые уязвимые части — тело, сердце, душу. Если даже с нежным партнером было так нестерпимо больно, то будь это кто-угодно другой — приютская шпана, гопники в подворотне, да просто кто-то, кто не Олег — Серёжа бы не вынес, умер бы на месте. — Хорошо, ты можешь двигаться, — Серёжа скрестил лодыжки на его пояснице, зажмурился, умоляя свой тупой организм расслабиться и не создавать проблем в их особенный день. Олег вытащил наполовину, толкнулся, хрипло застонав. Боль снова прошила нижнюю половину тела, и Серёжа вскрикнул, не успев прикусить щеку изнутри. Еще толчок — сильнее, глубже — новая волна режущей боли. Она не становилась меньше, а внизу хлюпнула влага. Много влаги — из Серёжи даже в псевдотечку столько не текло никогда. Еще с десяток сильных глубоких фрикций он вытерпел, а на одиннадцатом толчке вскрикнул снова, инстинктивно попытался отползти, упершись руками Олегу в грудь. — Всё еще больно? — Олег перенес вес тела на левую руку, а свободной ласково убрал со лба Серёжи упавшую прядку. — Я думал, мы с твоей киской уже подружились. — Выйди, — на выдохе просипел Серёжа, — я сейчас сознание потеряю, хватит, пожалуйста, всё, в глазах уже… Черные мушки скрывали от него взволнованное лицо Олега. Тот вышел — быстро, но осторожно. Взял лицо Серёжи в ладони. — Серенький, ты чего? Не надо сознание терять, ты что удумал? Тебе плохо? Звуки из его рта выходили приглушенные, теряли смысл и силу, проходя через стену белого шума. Мушки кружились. Между ног текло — только почему-то еще сильнее, когда Олег вытащил член. — Я в порядке, — заявил Серёжа, для пущей убежденности повторив это несколько раз, а потом мушек стало больше, а белый шум — гуще. — Эй! — Олег потряс его за плечи, в голосе звенели панические нотки. — Серый, я сейчас в скорую позвоню! Серый, у тебя кровь! Мушки разлетелись — по большей части. Серёжа потянулся себе между ног, не чувствуя тела — и руки, и ноги, и голова словно ватой были набиты. И да, точно — пальцы были в бордовом и мокром. — Это нормально, Олеж, я читал, — спокойно объяснил Серёжа. — Я полежу, и можем продолжить. — Какое — продолжить, ты с ума сошел?! — Олег с круглыми от страха глазами комкал пододеяльник, чтобы подоткнуть ему под поясницу. — Крови не должно быть столько, Боже, тут просто лужа под тобой! Серёже стало вдруг так жалко себя — ну ничего у него не может пройти нормально, даже в их первый раз он умудрился устроить какую-то хуйню, невероятно! Это было так ужасно, что даже смешно, поэтому Серёжа хихикнул. — Серенький, ты меня пугаешь, — Олег вытер руку о пододеяльник, погладил его по щеке. — Сейчас, позвоню 03, и пусть врачи решают, я… — Не надо никому звонить, — возмутился Серёжа, перехватив его запястье. — Мне уже почти не больно. Полежи со мной, Олеж, сейчас кровь остановится, и пойдем в душ. Матрацу, конечно, пизда… Олег, с сомнением оглядев Серёжу и безнадежно испорченное постельное белье, прилег на бок, опершись на локоть. Напряженный, как натянутая пружина — готовый бежать, драться, защищать Серёжу от всего. Серёжа так любил его сейчас — возможно, даже сильнее, чем обычно, потому что соображал из рук вон плохо. — Дай-ка я… — Серёжа потянулся к члену Олега, но тот перехватил его ладонь на полпути, крепко сжал. — Забудь, всё упало давно, ты тут сознание терял! Ты уверен, что скорую не надо? Серёжа покачал головой. Лежать на мокром было неприятно, но силы шевелиться пока не появились. Омеги из детдома говорили, что в первый раз больно, говорили, что будет кровь, но Серёжа всё равно оказался не готов. По рассказам, боль должна была быстро пройти, а про такое количество крови никто не упоминал. В омежьих романах, несмотря на боль поначалу, все заканчивалось оргазмом даже в первый раз. Это он один какой-то бракованный? — Я так испугался за тебя, пиздец, Серёж, — Олег притянул его голову к себе, погладил по макушке. — Ты белый весь, как простыня. Бедный мой, натерпелся… Так у всех происходит? Да быть не может — он прекрасно помнил, как омега из класса потерял девственность на общей попойке; два пьяных перевозбужденных подростка ушли в другую комнату, вернулись минут через пятнадцать, такие же пьяные и глупо хихикающие, никто не отстирывал постельное белье, ради всего святого! А еще был омега, который не смог отбиться от альф постарше, но и там не было настолько сильного кровотечения: воспиталки отвели омегу вымыться, забрав испачканное белье, увеличили дозу омежьих блокаторов и сделали вид, что ничего не произошло. Это был их любимый способ решения проблем — сделать вид, что в их идеальном приюте никогда ничего не происходит. Да это просто несправедливо — Серёжа ведь по любви, он ведь так этого ждал! Но их особенный день превратился в низкобюджетный хоррор. А второй раз будет так же больно? А третий? Идеальная картинка их совместной жизни пошла трещинами. Солнечное, яркое будущее, где они создают семью, где они счастливы и любят друг друга — всё, что Серёжа так отчаянно хотел получить, будто бы зависло на краю обрыва. Это всего лишь один плохой опыт — напомнил он себе, крепче прижимаясь к Олегу. Серёжа перетерпел неизбежно-плохую часть, а дальше должно быть очень-очень хорошо. — Ну, второй раз точно будет лучше, Олеж, — он ткнулся холодным носом в его плечо, пережидая, пока ноющая боль внутри чуть утихнет, — потому что хуже уже некуда.