Волчьи колыбельные

*** Десять лет назад: Часть 2 ***

— Это ненормально, — Олег вздохнул, погладил его по бедру и возвёл глаза к потолку. — Серьёзно, Серый, это ненормально, что тебе снова больно. Пятый раз же, не первый. — Ты посчитал? — Серёжа, быстро подтерев щёки, повернулся к нему, чувствуя себя худшим омегой на свете. Ну почему, почему у него всё не как у людей? Течка пришла рано, побочки от блокаторов были просто кошмарные, смазки почти нет, болит всё перед течкой и во время, обезбол не помогает, хоть ложись и помирай, ещё и потрахаться нормально не выходит. Больно. Очень. Первый раз жуткий получился — ладно, хорошо, так и должно быть, но дальше? Так всю жизнь будет? Да Олег просто найдёт себе нормального омегу, устав от его слёз, и правильно сделает. — Ну, вроде пятая попытка, — Олег не смотрел на него, изучал взглядом трещину на потолке. — Надо к врачу сходить, вдруг это что-то серьёзное? — Не пойду, — упёрся Серёжа, содрогнувшись от воспоминаний. — Это живодеры, Олег, даже не проси. Мы на медосмотре когда были, я чуть в обморок там не грохнулся на этом кресле пыточном! Пихали какие-то железки, кричали, Боже, никогда больше! — А если ты чем-то болен? — продолжил гнуть свое Олег. — Я же волнуюсь. Лучше немного потерпеть, зато потом… — Ты не знаешь, как они к нам относятся, — Серёжа обнял себя руками, вспоминая омеголога из поликлиники недалеко от их детдома. — Будто мы там чумные, будто с двенадцати на трассе стоим, они прямо, не стесняясь, говорили при нас: «вон, пришли приютские, сейчас опять у каждого второго гонорея с хламидиями, каждого третьего на аборт». Мне не поверили, что половой жизни не было, пихали пальцы и железное что-то… Горло сжалось, глаза снова защипало. Всё чётко, будто бы вчера: ему пятнадцать, а они с Олегом только за ручки держатся и краснеют. Даже поцеловаться тогда ещё не успели, хотя Серёже очень бы этого хотелось. Он лежал на холодном сером кресле, с ногами выше головы, а врач разглядывал его с презрением, будто бы осматривать омег-подростков — не его работа, а страшное наказание. «Деточка, ты мне лапшу на уши не вешай, я ваш детдом хорошо знаю. Блокаторы пьешь? Когда последняя псевдотечка была?» «В мае, — ответил Серёжа, — очень сильно болело перед ней и во время, это так должно быть?» «Вопросы здесь я задаю, — перебил его врач. — Не хочешь признаваться, сколько половых партнеров было — не надо, прибежишь, как миленький, когда пузо начнёт расти или подхватишь от своих бандитов какую-нибудь венеричку. Мыши спидозные, а еще строят из себя невесть что!» Серёжа тогда расплакался, а врач на него накричал, а сам осмотр был болючий и унизительный. У Серёжи аж в глазах потемнело, когда он представил, что пойдёт туда ещё раз. — Тогда давай пойдём к платному, Серый. Серёжа засмеялся неверяще. — У нас до стипухи неделя и три пачки дошика осталось, ты шутишь, что ли? — Значит, найду еще подработку, — Олег повернулся к нему лицом, серьёзный, взволнованный, совсем как взрослый. — Серенький, не спорь, пожалуйста. Я люблю тебя и не хочу делать тебе больно, у меня всё внутри переворачивается, когда ты плачешь. Так нельзя. Серёжа не нашёл аргументов: перед Олеговой любовью он всегда был безоружен. У кабинета частного омеголога на Серёжу накатила паника. Олег пошёл с ним вместе в качестве моральной поддержки, однако особенной уверенности в том, что всё пройдет хорошо, не добавлял. Конечно, Олег сказал позвать его, если будет казаться, что один не справляется, но Серёжа не был уверен в собственных силах. Он и пикнуть не успеет — начнёт плакать, а омеголог начнёт на него ругаться, и четыре тысячи рублей за приём ему не помешают. — Сергей Разумовский! — позвали из кабинета, и Серёжа на негнущихся ногах прошёл к двери. Сперва всё было чинно и уважительно. Чистый кабинет со свежим ремонтом, одноразовые подстилки, кресло такое же страшное, но уже хотя бы не железное, а обитое дермантином. Серёжа отвечал на поставленные вопросы: да, течки у него болезненные, тошнота, судороги, побочки от детдомовских блокаторов просто ужасные, головная боль, рвота, пару раз была температура и обмороки. Как они с Олегом выпустились, слезли с блокаторов и провели вместе нормальную, ничем не приглушенную течку, большая часть побочек пропала, но появилась новая проблема. Боль. — Ничего необычного, молодой человек, — омеголог поправила очки, сползшие на нос, повертела в руках синюю гелевую ручку. — Сейчас посмотрим, что у вас там. Серёжа возвел глаза к потолку, вздохнул обреченно. Женщина надела перчатки, наклонилась, заставив Серёжу разволноваться, что у него там пахнет как-то не так и вообще всё не той формы и странного цвета. Нет, он понимал, что омеголог ежедневно осматривает пару десятков разных омег, но все равно тревожился. — Сколько половых партнеров было? — Один, — приглушённо отозвался Серёжа и тут же охнул, с трудом удерживая ноги разведенными — омеголог запихнула в него палец без предупреждения. — Один постоянный, допустим, а всего? — уточнила она сухо, поворачивая палец внутри. — Вообще всего один, ай, больно, — Серёжа зашипел, сжал руки на подлокотниках. — Первый раз такое вижу, чтобы омега из детдома и без венеричек или ранней беременности, — врач поджала губы, давя ухмылку. — Я не говорю про всех, конечно, но тенденции пугающие. Раздвигают ноги, а потом локти кусают и бегут по врачам. И главное, все как один слезы льют, мол, не хотели, не соглашались, но это же ложь. Ну разок можно оказаться не в то время, не в том месте, но не каждую неделю же?! Это уже значит, что понравилось. Сразу видно человека, который не жил в детдоме, — подумалось Серёже. Не будь у него Олега или на крайний случай кучи друзей-омег — ложился бы, как миленький, под кого-то из старшаков лет с четырнадцати, а иначе… Избить до полусмерти и обрить налысо — не самое жесткое, что старшаки делали с омегами за отказ или сопротивление. Омеголог просунула палец глубже, попыталась ввести второй, свободной рукой потянулась к столику за чем-то, напоминающим ножницы с зеркальцем на конце. — Ай, больно! — Серёже хотелось зажмуриться и не смотреть — от одного вида этой железяки тошнота подступала к горлу. — Не капризничайте, молодой человек, — врач боднула его тыльной стороной руки, вытащила пальцы и принялась вводить свой пыточный инструмент, — узел вы как собираетесь принимать с таким настроем? Я уже молчу про роды. — Узел у нас был один раз, — вспомнил Серёжа, содрогнувшись от холодной стали внутри, — кровь шла, и боль, как в самый первый раз, в общем, мы больше не пробовали. Ввести инструмент — полбеды, а когда врач приоткрыла его, заглядывая внутрь, Серёжа вскрикнул и заскулил, намертво вцепившись в подлокотники. — А как вы предохраняетесь? — Таблетками, — собравшись, ответил Серёжа. — Побочки сильные: голова болит, настроение скачет, плакать хочется постоянно, перед течкой всё болит, смазки еще меньше, чем было. Я думал над спиралью, но это страшно, мне аж плохо, как представлю эту штуку внутри. — Спираль — хороший способ, подумайте ещё, — посоветовала омеголог, игнорируя слова про побочки. — Давайте мы теперь вас на УЗИ посмотрим. Серёжа выдохнул с облегчением, но, дойдя до кушетки, обнаружил, что радовался рано. — А можно через живот? — он оценил фаллообразный девайс для УЗИ, и глаза защипало будущими слезами. Белая насадка была очевидно тоньше члена, но запихивать в себя что угодно после пыточного зеркальца Серёже очень не хотелось. Внутри все ныло, ноги дрожали от стресса, и ужасно тянуло к Олегу — спрятаться в его тёплых сильных руках, и чтобы все побыстрее закончилось. Врач выдавила прозрачный гель на насадку, глянула на него неодобрительно. — А вы что, ребёнок? Или нам здесь час сидеть и ждать, пока вы писать захотите? Мы неинвазивно смотрим, только если половой жизни не было. Серёжа лег, согнув ноги в коленях, ощущая, как все внутри сжимается в предчувствии боли. — Ну, молодой человек, ноги шире, чего вы тут драму разыгрываете? Сейчас посмотрим на яичники, какие у вас фолликулы, чтобы кист не было, а то симптомы там разные бывают. Насадку она ввела медленно, сжалившись, но таз Серёже всё равно скрутило болезненной судорогой. — Олег! — громко позвал он, смаргивая слёзы. — Проходите, возьмите себе стул, — омеголог кивнула вошедшему Волкову и вернулась к экрану аппарата УЗИ. — У меня здесь обычно молодые родители так сидят, но раз вашему омеге нужна поддержка, я не против. Олег сел с другой стороны от Серёжи, накрыл его руку своей, сжал ободряюще. — Ты как, Серенький? Серёжа издал неопределенный жалобный звук, крепко стиснул его ладонь. — Чуть-чуть еще потерпи, вдруг там что-то плохое, — понизив голос, Олег свел брови у переносицы и заглянул в монитор, где все было расплывчатым и серым. Омеголог повертела насадкой в Серёже, и от этого стало еще больнее. — Левый яичник 4,5, очень хорошенький, правый сейчас померяем… Серёжа приподнял голову, встретился с взволнованным взглядом Олега. Все так по-дурацки и неправильно, это ведь просто осмотр, каждый омега проходит через подобный раз в год или два, обычное дело. А его держит за руки альфа, смотрит так, будто бы Серёжа совершает подвиг или, как минимум, рожает. — Замечательные, богатые яичники! — заявила уверенно врач, обращаясь отчего-то не к Серёже, а к Олегу. — У меня знаете, сколько омег родить не могут? Годами мучаются, гормоны лечат, уколы колют, а вашему сам Бог велел рожать, пока рожалка не отвалится. Вы бы его воспитывали получше, молодой человек, а то альфам легко голову задурить: «ой, голова болит, ой, секса не хочется». Омеги такое проворачивают, особенно разбалованные. И с узлом обязательно тренируйтесь, разрабатывайте, это для родов полезно. — Мы пока не планировали детей, — ошалело отозвался Олег. У Серёжи снова защипало глаза. Какие дети? Какие роды? Он даже сексом заняться нормально не может! — Тогда пользуйтесь презервативами, — омеголог поджала губы, но быстро оправилась, убрав из голоса разочарование. — Омег в приюте должны были этому научить с пеленок, но раз нет, то проследите за этим сами, потому что таблетки… ну, ваш может случайно или специально их однажды пропустить, а презервативы все-таки надежнее. Ну и еще, мы же все понимаем, альфы — полигамные существа, им хочется новых впечатлений, приключений на стороне, а омеги ко мне потом прибегают с венеричками, крокодильими слезами капают. Гулять налево лучше с резинкой. Опешив, Олег покачал головой, крепче сжал Серёжину руку, но вслух спорить с врачом не стал. Остаток осмотра они провели так же: Олег держал его за руки, омеголог на все лады расхваливала его внутренние органы, поворачивая насадку под разными углами. Уже одеваясь, Серёжа вспомнил, что так и не получил ответ на главный вопрос, из-за которого он сюда и пришел. — А что делать с болью? Во время полового акта. Она не просто мешает, это… больно. Серёжа замолчал, не зная, как сказать об этом при Олеге. Он любил всего Олега целиком, их секс любил тоже, очень, но когда Олег входил в него членом — рай превращался в ад и до самого конца процесса обратно раем не становился. На языке жглось слово «невыносимо», но озвучить его Серёжа не мог. Олег расстроится, будет избегать близости с Серёжей и просто найдёт себе нормального омегу. — Вы полностью здоровы, — констатировала врач, выбрасывая перчатки в мусорную корзину, — это психологический зажим. Учитесь расслабляться, и пусть ваш альфа вас разрабатывает, другого лекарства нет. Ее холодные вежливые слова пролетели мимо Серёжи, будто речка, огибающая песчаную отмель. Они не имели смысла — лёгкие, гладкие, как речные камушки. Олег поднял Серёжин рюкзак, закинул себе на плечо и приобнял Серёжу за талию. Голова Серёжи казалась тяжёлой, набитой ватой и опилками. Он пошёл за Олегом, давя в себе возражения и надежду. — Следующий! — крикнула омеголог в дверной проем. В следующий раз, когда они с Олегом занялись проникающим сексом, Серёжа сказал, что болит уже меньше. Во второй раз — что почти совсем не болит, а на третий — об этой теме забыли, как о досадном недоразумении. Сияющие глаза Олега стоили того.

***

Из города они с Драконом и Шурой возвращаются поздним вечером, когда Серёжа уже спит. Макс рапортует, что в их отсутствие всё было тихо: Серёжа выбрался из комнаты всего несколько раз — дважды к холодильнику, трижды в ванную. Олег всё равно заходит проверить. На прикроватном столике бутылка с водой, недоеденный ужин и блокнот для рисования с простым карандашом. Удовлетворенный увиденным, Олег возвращается к своим людям, банка пива в дружеской компании превращается в две, потом в три. Утром голова не гудит, но напоминает о себе тяжестью и тошнотой. До того, как Серёжа просыпается, антипохмельная таблетка успевает подействовать. Олег упаковывает купленные вчера подарки, собирает на поднос свежий йогурт, гранолу и ягоды, делает себе кофе. Черную коробку с серебристым бантом он прячет под кровать, красную с золотой лентой ставит у Серёжи в ногах. Поднос — на край постели. — С годовщиной, любовь моя, — он запускает руку под одеяло и гладит Серёжу по голени. Тот просыпается медленно, нехотя. Потягивается, как кошечка, хихикает от щекотки. — Это с какой? — он складывает руки под голову, зевает, в заспанных глазах — искорки веселья. — Я пока не окольцован, кажется. И жить вместе после детдома мы начали в начале сентября, а сейчас уже и Новый год недалеко. — Это когда мы начали встречаться, — Олег скользит ладонью выше, к коленке, царапает коротко стриженными ногтями гладкую нежную кожу. — Когда я поцеловал тебя… хотя нет, это ты меня первый поцеловал! — Да, точно, — Серёжа усмехается, тянет к нему руки, и Олег тут же подсаживается ближе, спустив поднос с завтраком на пол. — Ты ходил кругами, такой несчастный, с блестящими глазами, терпел, ждал. — Ну, я всегда знал, что мы истинные и будем вместе, — Олег улыбается воспоминаниям: таким стеклянно-чистым, сверкающим. Будто бы не с ними это всё происходило. Когда Серёжа притянул его к себе за ворот футболки, Олегу казалось — он может горы свернуть, может всё, что угодно, он готов на всё, лишь бы этот омега был рядом, лишь бы целовал его всегда, всю жизнь. Лишь бы этот момент никогда не заканчивался. От воспоминаний по спине бегут мурашки, Олег чувствует холодный ветер с залива, теплое вечернее солнце и робкие Серёжины прикосновения. После контузии на одном из заданий, Олегу пришлось поваляться в госпитале, вспоминая где он и кто он. Память возвращалась кусками — недели две Олег не помнил, как попал в Хмеймим, что он делает на чужой войне, но этот момент — Боже, этот момент он помнил в деталях. — Это ты себе выдумал, что влюбляются только дураки, а ты пойдешь в универ и будешь много работать, чтобы делать мир лучше. Олег придвигается вплотную, запускает руки под одеяло и крепко целует Серёжу, чтобы соскочить с темы разговора. В это нежное праздничное утро напоминать о том, куда эти желания привели Серёжу — преступление. — У меня для тебя много подарков, — шепчет Олег ему в губы, сжав руки на талии. — Буду дарить их не все сразу, а тематически. Хочешь сначала перекусить? Потому что на сладкое у меня кое-что есть… Кивнув, Серёжа садится по-турецки и принимается за еду. Олег потягивает кофе, любуясь, но не может удержать руки при себе: это просто сильнее его. Серёжа теплый, размазанный и неловкий после сна, но такой красивый… С растрепавшимся за ночь пучком, со следом от йогурта в уголке губ, улыбающийся стеснительно, перехватив голодный взгляд Олега. — Я бы и не вспомнил про эту годовщину, — признается Серёжа после недолгого молчания, — наверное, я не до конца еще освоился в своей голове, из памяти пропадают целые куски прошлого. Их даже не он забирает, а просто… как будто оперативная память сбоит и прячет неиспользуемые файлы. — Последствия таблеток, — резюмирует Олег, — должно пройти со временем, если нет — покажу тебя врачу, может, какие-то витамины попьешь. Главное, что мы с тобой вместе, и опасности больше нет, а со всем остальным мы разберемся. — Спасибо, — Серёжа катает ягоду малины по тарелке, притихший, задумчивый. — А что мы будем делать с… ну, с ним? Раз я не пью больше таблетки… — Будешь учиться контролировать Птицу сам, а я тебе помогу. Рубинштейн даже не пытался помочь тебе, все его лекарства, наоборот, стимулировали твою вторую личность, и когда их эффект полностью пройдет, ты сможешь сам сдерживать ее, не пускать за руль. А я буду рядом, чтобы удержать ее безумие, если у тебя это не получится. Серёжа кивает, откладывает тарелку вниз на поднос, выпрямляется, приглаживает волосы. — Что ты там говорил про подарки? — усмехается, заправив непослушные рыжие прядки за уши. Олег не сдерживается, приникает к его губам, обхватив лицо руками, целует, слизывая вкус шоколадной гранолы с его языка. Серёжа обнимает его за шею, поддается. Мягкий, теплый, неповторимо пахнущий яблочным пирогом с корицей. — Итак, первый подарок, — Олег с вздохом выпускает его из рук, пододвигает к себе ярко-красную коробку и развязывает ленту. — Ты безумно красивый, я говорил тебе это всегда и буду говорить, ты — просто чудо. Но растянутые футболки с дурацкими принтами — это одежда неловкого подростка, малыш. Ты у меня — взрослый, сногсшибательно сексуальный омега, и спать ты должен в чем-то достойном. Олег вытаскивает из коробки сложенную стопкой одежду: короткие шелковые шорты с полоской кружева внизу и укороченный топ на бретельках, тоже с кружевом. Весь комплект легчайший, приятный на ощупь, сливочно-розовый, как пирожное. Олег кладет пижаму Серёже на колени, разворачивает верх, прикидывает, угадал ли он с размером. Нет, он, конечно, взял с собой Шуру для консультаций и примерки, но некоторые вещи Мальвина мерить отказался наотрез. И имел полное на это право — трудовой кодекс не предусматривает примерку нижнего белья для омеги начальника. — Очень красивое, — Серёжа, подтянув колени к груди, касается пальцами шелкового топа, улыбается Олегу. — Спасибо. Такой нежный цвет. — Для моего нежного лисёнка, — отзывается Олег, доставая из коробки новый подарок. — Можешь сразу пойти и переодеться. И заодно применить вот этот подарок. Он протягивает Серёже бритву с пятью насадками в запасе и увлажняющий крем. Добавляет, чтобы не оставалось никаких сомнений: — Помнишь, я очень хотел тебя вылизать? Сегодня как раз пришел тот день. Вернись ко мне гладким и чистым, хорошо? Серёжа, стушевавшись, вертит упаковку в руках. — Остальные подарки позже. Ты с утра так сладко пахнешь, что я только и думаю о том, как тебе хорошенько отлизать, — продолжает Олег, складывая стопкой пижаму и крем после бритья. — А вот с этим не переусердствуй, я хочу чувствовать твой природный запах, а не химические отдушки. — Да, хорошо, — Серёжа встает, держа в охапке подарки, потом откладывает их, чтобы натянуть штаны, и скрывается за дверью. Пока тот принимает душ и бреется, Олег спускается на кухню за второй чашкой кофе. — О, Поварёшкин, — Дракон, непропорционально бодрый к количеству выпитого вчера, подмигивает ему из-за стола, — понравились рыжуле подарки? Я мельком видел вас с Мальвиной на примерке, ух, огонь-пожар! Говорю вот Мальвине, ему тоже надо такое бельишко прикупить — может, склеит себе богатого папика и будет нас на пенсии содержать. — Пизди побольше, и до пенсии не доживешь, — мрачно заявляет Славка, пихая Дракона в плечо. Тот ржет, а Шура, сидящий рядом с несчастным и похмельным видом, смотрит на Славку с благодарностью. — Разговорчики в строю! — огрызается Олег без настоящего раздражения в голосе. Ветер дует, вода мокрая, а Дракон… это Дракон. После того, как гон кончился, Олегу уже не кажется, что все вокруг хотят забрать его омегу, но на закупки он поехал всё-таки с Драконом — чтобы не оставлять его с Серёжей в одном доме. — Нас сегодня не дергать, у нас годовщина. К вечеру вообще лучше съебитесь куда-нибудь на пару часов, мне нужна будет гостиная. Двое на дежурстве, разумеется, а остальные мне здесь не нужны. — А командировочные будут? — оживляется Славка. — На блядей или на бухло? — вздыхает Олег, прикидывая в уме, во сколько ему обойдется пустая гостиная для романтического ужина. — Эка вы узко мыслите, начальник, — Дракон расплывается в акульей улыбке, — кто сказал «или»? Закончив препираться с подчиненными, Олег возвращается в спальню, и как раз вовремя. У самых дверей он видит крадущегося по коридору Серёжу, прикрытого большим полотенцем, как плащом. — Ой, прости! — пугается он, заметив Олега. — Хорошо, что это ты. Твои шорты такие короткие, что это почти трусы, майка тоже без рукавов. Хорошо, что меня никто из твоих не видел. — Они короткие, потому что тебя в них должен видеть только я, малыш, — урчит Олег, заводя Серёжу в комнату, — и никто больше. По остальному коттеджу ты так ходить не будешь, конечно же. Но давай отложим следующий подарок еще немного, хорошо? Я слишком сильно тебя хочу. Заперев дверь, Олег складывает руки перед собой, любуется издалека. Серёжа сидит на краю постели: его волосы мягкими волнами спускаются на плечи, рыжие, с мягким золотым блеском. В вырезе открытого топа видно все, кроме сосков — родинки, веснушки на плечах и груди, тонкий фарфор белой кожи в ее сияющем великолепии. Олег чувствует, что голова у него идёт кругом. — Сядь в изголовье, — приказывает он, с трудом выталкивая слова из пересохшего горла. — Подушку под спину, одеяло в сторону. Сглотнув, Серёжа повинуется. Садится на середину кровати, спиной опирается на подушку, смотрит на Олега немного растерянно. От этого взгляда, от его беззащитной покорности встает, как по щелчку. — Раздвинь ноги, — Олег не делает этого специально, но в приказ прорывается альфий тон. По телу Серёжи проходит дрожь, он расставляет колени пошире, смотрит на Олега, выжидает. — Теперь потрогай себя. Хочу увидеть, как ты намокнешь для меня. Выдохнув, Серёжа трет себя между ног через шелковые короткие шортики. Ноги у него бесконечные, задница прикрыта, но ткань прилегает к ней, как вторая кожа, и рот Олега наполняется слюной. — Хороший мальчик, — рокочет он, приближаясь, — покажи, как ты делаешь себе приятно. Поласкай соски, вот так. Нажми сильнее, чтобы твоя киска стала мокрая и горячая. Прикрыв глаза, Серёжа чуть запрокидывает голову, гладит себя через одежду. Спустя пару минут, на светлом шелке проступает маленькое пятнышко смазки, и Олег воспринимает его, как личную победу. — Блять, твой запах, — Олег почти рычит, накрывая руку Серёжи своей, — я с ума схожу, что ты со мной делаешь? Игры кончились: Олег хватает Серёжу за лодыжки и подтягивает к себе, стаскивает ниже на постели, тычется лицом в прохладный шелк и горячую кожу под ним. Дергает шорты вниз на инстинктах, чудом не порвав, раздвигает ноги, и Серёжа поддается, мягкий, как пластилин. Ахает, опершись на локтях, когда Олег накрывает ртом его киску. Внизу Серёжа гладкий, розовый и вкусный. Олег лижет грязно, жадно, перемешивая слюну со смазкой и остатками увлажняющего крема. Серёжин запах всё равно сильнее любых отдушек. — Боже, — стонет Серёжа, вцепившись в простыню, ноги у него дрожат, — так хорошо. — Мне тоже, малыш, — Олег облизывается, с силой сжимает ягодицы, от чего Серёжа вскрикивает от неожиданности. — Ты такой вкусный, я бы лизал тебе часами. Помучать еще или дать тебе кончить? — Ммм, — Серёжа, прикрыв глаза, запускает пальцы Олегу в волосы, — не могу решить. Может, я смогу кончить без пальцев? Только от куни? — Сейчас проверим, — Олег тычется носом ему в бедро, в мягкую горячую кожу, кусает, Серёжа взвизгивает и смеется. Олег улыбается ему в ответ. Он целует след от укуса и возвращается к месту главного действия, лижет и посасывает, а на краю сознания у него клубится что-то неясное, что он не может пока оформить в мысль. Кончить без пальцев на клиторе у Серёжи все-таки не получается. Олег мастурбирует ему, давая отдых ноющей челюсти, и Серёжу выгибает в его руках, топит в удовольствии, стонах и тяжелом дыхании. — Спасибо, — говорит Серёжа, когда речь к нему возвращается. — Это было потрясающе. Щеки у него красные, взгляд размазанный, вид в целом — возмутительно залюбленный. Затраханный, проще говоря. Серёжа сползает ниже на постели, тянется к члену Олега. И очень вовремя — тот давно ждёт внимания. Серёжа ласкает так, как Олегу нравилось раньше — а за десять лет физически немного поменялось. Психологически — дело другое, но думать об этом Олегу не хочется. Серёжа сжимает член крепче в ладони, целует Олега в губы, слизывая собственную смазку. Олег близко, почти на грани, но оргазм еще не подступает. Будто бы не хватает одного маленького кусочка. Он скользит ладонями по Серёжиному телу — теплому, гладкому, пахнущему шарлоткой с большим количеством корицы — от возбуждения его в запахе усиливаются именно коричные ноты. Толкается двумя пальцами по слюне и смазке внутрь, где всё чувствительное и нежное после оргазма. Серёжа сжимается на его пальцах, дергается, но продолжает дрочить Олегу. — Хороший мальчик, — рычит Олег, — такой тесный и мокрый для меня. Перед глазами встает картинка — яркая, даже слишком. Темно-красное на белом, искаженное болью Серёжино лицо, красивое, юное, бесконечно родное. Олег кончает, не успев даже удивиться, что именно это воспоминание толкнуло его за край. Оглушенный оргазмом, Олег чувствует, как Серёжа прижимает его голову к своей груди, держит бережно в ладонях, поглаживая по волосам. Нежный, какой же он у Олега нежный и ласковый… Шевелиться не хочется. Жар схлынул, к Олегу уже вернулись все чувства, но он все ещё лежит так, наполовину на Серёже, уткнувшись носом в его шею, а тот легонько укачивает его голову, зарывшись пальцами в волосы. Заботливый, любящий. — Хочу сделать тебе ребёнка, — озвучивает Олег внезапную мысль. — Помню, ты не хотел тогда, в восемнадцать, но сейчас самое время, да? Если мы полюбим его хоть вполовину так сильно, как любим друг друга, то это будет самый счастливый ребёнок на планете. — А Птица? — после недолгого молчания отзывается Серёжа. — Нельзя так рисковать, я не доверяю себе, я не могу… Если он навредит нашему ребёнку… Олег вздыхает. Опасение имеет место быть. Пока Птица не взят под контроль, беззащитное существо в доме нежелательно. — Мы разберёмся с этим, малыш. Я не позволю ему навредить ни тебе, ни кому-либо ещё. Я заставлю его слушаться, он признает во мне альфу и перестанет портить нам жизнь. А пока посмотрим остальные подарки? Серёжа садится в изголовье, прикрыв наготу одеялом, Олег подтягивает подарочную коробку к себе. — Тут у нас два халатика, как раз затем, чтобы не ходить в открытом перед моим отрядом. Белый короче, он для спальни и только для нее. Чёрный — для остального коттеджа. Вытащив озвученные вещи, Олег раскладывает их перед Серёжей: на белом шелке — кружева, на черном — золотые узоры из цветов и восточные орнаменты. — Красивые, — улыбается Серёжа, трогая гладкую ткань одного из халатов. — Еще я купил тебе разной уходовой косметики, сразу честно признаюсь, мне Шура помогал, я в этих омежьих штучках не разбираюсь. И еще вот, тушь, тональник, помаду и подводку. Помню, ты делал очень красивые стрелочки раньше, подумал… — Спасибо, — убрав баночки и тюбики на тумбочку, Серёжа усмехается, — так давно не красился, что и забыл, как это делается. — Вспомнишь, — Олег запускает руку в коробку за последним свертком. — А это я хочу видеть на тебе сегодня вечером. У нас будет романтический ужин с соответствующим продолжением. Олег разворачивает комплект белья: корсет-боди, тоненькие бикини, чулки с подвязками. Все светлое, кружевное, сливочно-белого цвета. — Ого, — Серёжа моргает, — ты серьёзно всё продумал. — Всегда мечтал одеть тебя в красивое дорогое белье, но что могут бедные студенты? А теперь могу — и сережки подарить, и отвести в дорогой ресторан, и поехать с тобой на море. Мы всё это обязательно сделаем. — Закрываешь гештальты? — И балую любимого омегу, — Олег встает, подбирая с пола домашние штаны Серёжи и футболку для сна. — Это нам больше не нужно. — Почему? — Серёжа приподнимает брови в удивлении. — Потому что спишь ты в пижамке, а по дому ходишь в халатике, помнишь? Черный, до щиколоток — по коттеджу, белый до середины бедра — со мной в спальне. — Я помню, да, но не всё же время? Это очень красивые вещи, мне приятно будет покрасоваться в них перед тобой, но в остальное время мне будет удобнее в футболке. — В заношенной футболке мой омега ходить не будет, — отрезает Олег. — Составь список перед нашей следующей поездкой в город, я куплю тебе красивых рубашек, облегающих бадлонов, топов и шортиков, сексуального белья, всего, что пожелаешь, но толстовки и футболки — это одежда подростков. — Но, Олег… — Тема закрыта, лисёнок, — Олег тянется через разложенную одежду и коротко целует Серёжу в уголок губ. — Если одежда не подчеркивает твою красоту, эта одежда — мой личный враг. — Ого, это что, размолвки в Раю? — едко звучит неСерёжин голос, и синие глаза топит злой золотой блеск. Олег подается назад, напрягается. Птица выжидательно смотрит на него пару секунд, а потом его лицо затапливает искренним изумлением. Видеть, как в золотых глазах нет ни капли язвительности — непривычно настолько, что кажется неправильным. — А ну, стой, — Олег бросается на Птицу раньше, чем тот успевает осознать, что так хотел съязвить, что случайно вылез вместо Серёжи. — Не вздумай съебаться обратно. Олег валит его на постель, почти-случайно приложив затылком о деревянное изголовье, сжимает ладони на шее. Птица цепляется за его руки, впивается ногтями чуть ли не до мяса, хрипит. — Я отпущу, — обещает Олег, пережимая ему воздух, — а ты не сбежишь в подсознание, пока я не разрешу. Потому что если ты ослушаешься меня сейчас, в следующий раз ты очень сильно об этом пожалеешь. Птица не хочет соглашаться, признавать чужую волю и власть, это видно по глазам, но выбора у него нет. Воздух заканчивается, и Птица силится кивнуть пережатой шеей. — Вот и отлично, с этого и надо было начинать, — Олег убирает одну руку и хлопает Птицу по щеке, как собаку. — Гляди, какой сразу конструктивный диалог получается. У меня и для тебя подарки есть, птенчик. Для Птицы у него совсем другие подарки; Олег запирает дверь, для верности подперев ее стулом, вытаскивает из-под кровати черную коробку с золотым бантом. Птица подбирается весь, глядит с презрением, трет шею, где красным наливается след от ладоней. — Ты еще в стадиях отрицания и гнева, да? — Олег криво усмехается, развязывая бант. — Советую побыстрее перейти к торгу: я способен идти на уступки, могу разрешить тебе некоторые поблажки. Могу выгуливать тебя один день в неделю — всяко лучше, чем прорываться в сознание урывками и получать за это наказания, как сейчас. — Об этом мы будем договариваться с Серёжей и только с ним, — обрывает хрипло Птица. — Это моя и его голова, а ты с какого хуя нами распоряжаешься? — Потому что я ваш альфа, — Олег давит в себе порыв дать наглецу пощечину за мат, объясняет спокойно, как взрослый — ребёнку. — Твой тоже, птенчик. Я знаю про то, что метка поблекла от экспериментов Рубинштейна — ничего, я поставлю Серёже новую. Это, должно быть, неприятно? — Это охуеть как больно, если ты не знал, мудак, — шипит Птица, потирая шею. Кажется, ему теперь трудно говорить в полный голос. Упс. — Нет, птенчик, я не про боль от укуса, — Олег торжествующе улыбается. — Это, должно быть, неприятно — чувствовать на себе метку ненавистного альфы целых десять лет? Могу представить, сколько раз ты упрашивал Серёжу свести ее, особенно в последние годы, когда у вас была куча денег и лучшие врачи. Но он выбрал меня, а не тебя — вот это, Птичка, должно бить по самолюбию. Птице на это ответить нечего. Он сидит, поджав под себя ноги, глядит волком, даже не стараясь прикрыться. — Так вот, подарки, — Олег вытряхивает содержимое коробки между ними, — тут много всего интересного: что-то на сегодня, что-то на потом. Птица старается держать лицо, но в глазах все равно плещется паника. Он теперь больше, чем когда-либо напоминает Серёжу — только золотая радужка и взгляд, полный холодной ярости, напоминают, кто перед ним. — Тут у нас комплект белья, — перечисляет Олег, выкладывая перед Птицей хитросплетение чёрной кожи и ремешков, — несколько смазок на выбор, вибраторы и дилдо от маленьких до больших — все постепенно, птенчик, но я планирую тебя когда-нибудь посадить вот на этого красавца. Придвинув ближе к Птице огромный черный фаллос, Олег с тупым удовлетворением наблюдает за реакцией. Дилдо ребристый, твердый, рельефный и очень широкий — больше, чем Олег когда-либо хотел запихивать в дорогое ему тело, но дрожь Птицы ощущается слишком сладко. — Ты больной, — шепчет Птица, отшатнувшись. — Ну и ты тут не самый здоровый, правда? Я чиновников из огнемета не жег, насколько могу припомнить. — Ну да, ты мародерил, насиловал, пытал и убивал мирных жителей и пленных, — выплевывает Птица, скривившись, — но это же совсем другое! А я старался минимизировать жертвы, я… Ты не поймешь, но не всё в мире измеряется деньгами. Я делал это для людей, которых эти ублюдки обворовывали, сажали в тюрьмы и отправляли умирать. Ты делал это за зарплату и ради веселья. Ты думаешь, если сжечь деревню, трупы ее запытанных жителей никто не найдет? Олег не подает виду, но от слов Птицы его бросает в холодный пот. Откуда он знает? Как он… — Убийство — все равно убийство, только я исполнял долг, выполнял приказы, а ты вообразил себя мстителем и просрал все, что Серёжа создавал таким трудом, — парирует Олег, но чувствует, что аргумент откровенно слабый. Лучшего не придумать — он всё еще не знает, что делать с открывшейся правдой. И ведь придушить мелкого засранца нельзя — тело все равно Серёжино. — Не трясись ты так, цепной песик. Серёжа не знает про твои похождения, — с неохотой признает Птица. — Я бы сделал больно ему, а не тебе, рассказав. Он бы с ума сошел, узнав, что вы творили на заданиях, а я раскопал всё. Ну, может быть, не все трупы всплыли, но того, что я знаю, хватит на пару-тройку трибуналов, Барбос. Олег бьёт его. Голову изнутри как каленым железом прожгли — ни одной мысли, только желание заставить суку замолчать и сделать больно. Хватает одного удара под рёбра, чтобы Олег остановился с занесенным кулаком. По голове нельзя. По лицу — тем более. Тело всё ещё Серёжино. — Ударь, давай, — хрипит Птица, криво усмехаясь. — Ты только так чувствуешь себя альфой, мужчиной, воином? — последнее слово он выплевывает прямо Олегу в лицо, приблизившись. — Ты жалок, Тузик. Озлобленный маленький мальчик, которого били в детдоме, ай-ай-ай! Тяжелое детство — не индульгенция, а ты стал тем, кого вы с Серёжей ненавидели. Стал одним из тех альф, от которых ты Серёжу защищал. — Заткнись, — Олегу хочется зарычать, сломать что-нибудь об стену, чтоб аж щепки полетели. — Сука, закрой свой ебаный рот, я сказал! Взгляд Олега падает на подарки: распорка для рта, мягкие кожаные наручники. Птица прослеживает направление его взгляда, меняется в лице и пытается отползти, но уже слишком поздно. Олег хватает его за лодыжки, дергает назад, под себя, переворачивает на живот, давит локтем на шею сзади, пока застегивает на нем наручники. — Посмотрим, как ты будешь пиздеть вот с этим. Птица кричит и брыкается, и вставить ему в рот распорку удается только с пятой попытки: Олег слишком боится не рассчитать силу и выбить ему зубы. — Ублюдок, не смей, я тебя уничтожу, я-ааа! Членораздельные крики сменяются мычанием и воем. Так лучше, привычнее — пленные тоже двух слов связать не могли, кто из-за незнания языка, кто из-за кляпа. Олег ступает на привычную территорию, и нервный зуд под кожей, вызванный словами Птицы, сменяется тянущим возбуждением в паху. Птица не расскажет Серёже. А даже если расскажет — кто ему поверит? Серёжа любит его, всегда любил и будет любить, несмотря ни на что. Такие чувства, как у них, появляются однажды и на всю жизнь. — Уже не весело со мной пререкаться, м? — участливо уточняет Олег, склонившись к уху Птицы. От него терпко пахнет специями и страхом, а от волос — Серёжиным мятным шампунем. Он все еще обнажен, но даже нагота Серёжиного тела с Птицей ощущается иначе. Олег запускает зубы в его плечо, впитывая крик боли каждой клеточкой тела. Крови нет, но след зубов на белой коже чуть выше левой лопатки, вероятнее всего, превратится в гематому. Олег напоминает себе быть осторожнее — это тело нельзя пустить в расход, это тело не спрятать в трупной яме, как десятки других. Это не одноразовый товар. Он поднимается губами выше, туда, где поблекшая метка. Птица задерживает дыхание. Олег не собирается ставить новую — пока нет. Хочется страшно, кожа зудит, альфьи инстинкты стучат в голове горячей кровью, но он не хочет метить Птицу. Он любит Серёжу, а с пассажиром в его голове готов мириться с определенной выгодой для себя. Но метка для Олега — первый шаг к семье, к детям, к счастливому «вместе и навсегда», а этот план подразумевает Серёжу. Первую метку он поставил… не совсем уж по дурости, но явно не до конца обдумав последствия. Олег боялся, что не удержит Серёжу без метки, но получилось наоборот — он потерял его на долгие десять лет именно из-за нее. Облизав едва различимый синеватый след на шее Птицы, Олег поднимается, оценивающим взглядом проходясь по обнаженному телу. — Раз распорка есть, грех ей не воспользоваться, правда? — Олег по-хозяйски шлепает Птицу по заднице, за волосы подтаскивает к краю кровати и переворачивает обратно на спину. Птица протестующе мычит — на связанных руках лежать неудобно. Олег дрочит себе, убирает с лица Птицы прядки волос. — Давно хотел заткнуть твой болтливый ротик, — усмехается беззлобно, запуская пару пальцев Птице в рот. — Теперь не укусишь, да? Распорка очень комфортной ширины: Олег может толкаться до самого горла, не боясь, что заденет конструкцию чувствительным стволом. Скольжение тоже будет приятным — по губам и подбородку Птицы уже течет слюна. Золотые глаза метают молнии. — Ворона ты драная, — с неожиданной для себя лаской говорит Олег, прощупывая скользкие горячие стенки ротовой полости изнутри. — Начнем с ротика, а потом посмотрим, какими еще дырками ты можешь удовлетворить своего альфу. Птица мычит, явно стараясь что-то сказать, но членораздельные слова не склеиваются; Олег считывает интонацию, и Птица явно не согласен с его планами. Но кто его, собственно, спрашивал? Олег подходит к краю кровати, подтягивает омегу пониже, заставляя свесить голову с края. Рот Птицы, растянутый распоркой в форме буквы О, обещает влажный, жаркий рай. Олег крепко хватает Птицу за волосы, обездвиживая его и прижимая голову к постели, вводит член. Не давая времени привыкнуть, начинает толкаться в горло — грубо, резко, выбивая из груди Птицы воздух и возмущенные крики. — Во-от так, — низко стонет Олег, с силой насаживая охуительно мокрый обжигающий рот на себя. — И пиздеть сразу перехотелось, правда, птенчик? Птица борется за каждый вдох, хрипит и пытается выкашлять член Олега из себя, но тщетно. Слюны становится больше, в горле у Птицы клокочет, и эти хриплые булькающие звуки слишком сильно напоминают Олегу о прошлом. Не с Серёжей — Серёжа всегда сосал старательно, но аккуратно — а с теми, кто пытками и побоями доведен до той точки, что уже не укусит во время долбежки в рот. Птица укусил бы — Олег ни секунды в этом не сомневается — но распорка ему не позволит. — Идеальная куколка для ебли, — Олег хлопает Птицу по лицу, трогает выпирающую головку своего члена через щеку Птицы, — с нежным тесным горлышком. Знаешь, что я собираюсь поставить вам с Серёжей новую метку? Знаешь, какую? Олег не дожидается ответа: он толкается до упора, чувствуя, как вокруг головки судорожно сокращаются стенки горла. Упивается сбитым дыханием и тем, как дергаются его ноги — прекрасные, обнаженные ножки, разложенные на постели как будто специально для него. С высоты своего роста ему видно всё: грудь, талию, поджатый живот, белые бедра с идеально-гладким лобком, веснушчатые узкие колени. — Черную, — отвечает он на свой вопрос, и Птица издает хриплый отчаянный вопль, сжимая горло так сладко, что Олегу приходится выйти, чтобы не кончить раньше времени. Ну уж нет, он намерен трахать эту заразу в рот так долго, как это возможно, чтобы вспоминать об этих сладких моментах каждый раз, когда Птица будет на него пиздеть. — Да-да, черную, кукушка, — усмехается Олег, снова входя. — Ты знаешь, что это значит. Это тело будет только моим, оно будет принадлежать мне полностью, до последней клеточки, до последнего волоска. У тебя не будет власти над Серёжей, ты не сможешь ни на что повлиять — только я буду решать, что будет происходить с его телом. Когда слова вырываются из его рта, Олег внутренне обмирает. Это… странно — говорить такое про Серёжу. Двенадцатилетний Серый треснул бы Олега по башке тяжеленной энциклопедией и дулся бы до ужина за подобные заявления, но сейчас это кажется правильным. Если Серёжа не может справиться с Птицей сам, если не доверяет себе, то черная метка — ключ, вложенный в руку Олегу, ключ от всех замков, от каждого Серёжиного действия. Без альфы он больше не сможет купить билеты, оружие, бытовую технику, снять номер в отеле и деньги в банке, даже посетить некоторых врачей уже будет невозможно — и если Птица однажды надолго перехватит контроль и захочет снова навести суету в Питере или где-нибудь еще — он просто не сможет этого сделать без разрешения Олега. Мысль, испугавшая его в восемнадцать, теперь кажется преступно-сладкой. Птицу это будущее однозначно не радует — он сопротивляется активнее, хрипит злее, пытается ударить Олега ногой, но ему не хватает сил и скорости — Олег перехватывает лодыжку, кусает несильно и сбрасывает обратно на постель. Из-за неестественного положения головы, слюна заливает Птице щеки, забивается в нос. Олег плавает на грани оргазма, то ускоряясь, то сбавляя темп. Горло Птицы судорожно сжимается, а шею так приятно обхватить ладонью и немного сжать, ощущая давление члена в глотке. — Закрой глазки, птенчик, — мурлычет Олег, наматывая копну рыжих волос на кулак. — Перед нами финальная прямая, и я хочу кончить тебе на лицо. Олег дает ему пару секунд отдышаться, а потом берет такой грубый рваный темп, что Птица даже мычать перестает: слюна клокочет в горле, превращаясь в пену, Олег сжимает ладонью его шею, другой — волосы в кулаке, бешено трахает в спазмирующее горло, не давая набрать кислорода, а потом кончает, забрызгав Птице нос, губы, щеки и подбородок. Когда белый звон в ушах Олега проходит, он озирается, ожидая, что Птица использует паузу, чтобы сбежать или напасть. Но Птица сидит на краю постели, сгорбившись, прячет мокрые красные глаза. На худой спине выступают позвонки и сведенные из-за наручников лопатки. На лице — белесые потеки спермы и немного крови на губе из треснувшей ранки. Олег вдруг чувствует странную волну нежности к этому существу, прекрасно зная, что это не Серёжа. — Иди сюда, сорока, — он подтягивает Птицу к себе за волосы, силком укладывает на постель и ложится сзади, заключая в объятия. Если это выглядит так, будто Олегу просто захотелось пообниматься после оргазма, он не собирается это признавать. Птица пахнет иначе — уткнувшись носом в шею, Олег убеждается в этом полностью. Раньше, когда в Серёжином запахе появлялись ноты специй, иных, чем корица, Олег ревновал, уверенный, что его омега терся об кого-то другого. Они даже ссорились из-за этого, подумать только. А Серёжа ни об кого не терся — у него с детства был воображаемый друг, голос в голове, который после ухода Олега обрел власть и влияние на своего хозяина. Птица мычит, и звуки складываются в почти различимое «развяжи меня!» — Ага, бегу и спотыкаюсь, — Олег тянет его за волосы назад, заставляя обнажить шею, мокро целует, прикусывая над меткой. От Олеговых рук на шее Птицы краснота, на месте укуса на плече наливается синим кровоподтек. Как вовремя Олег купил тональный крем — на романтическом ужине в честь годовщины Серёжину красоту ничего не будет портить. — Я с тобой не закончил, Птичка-синичка, — Олег прижимает ближе, толкается пахом в его бедро, давая почувствовать полутвердый уже член. — Киску мы оставим на вечер, чтобы Серёже со мной было хорошо, а вот попку эту нежную сейчас немного потрепаем. Он лезет рукам к означенному месту, сжимает упругие ягодицы, словно мячики-антистресс. Птица протестующе хрипит, пинает его пяткой и связанными руками. — Не возмущайся ты так, я смажу и подготовлю, — обещает Олег, толкая его на живот. — Я же не хочу, чтобы Серёже было больно сидеть за праздничным столом. Смазку Олег берет первую попавшуюся из кучи секс-игрушек и подарков для Птицы. Разогревающая, как удачно. Он выдавливает побольше на пальцы, коленом распихивает ноги Птицы в стороны, открывая себе доступ, промазывает внутри и снаружи. Быстро раскрывает на два пальца, особенно не церемонясь. По комнате плывет запах имбирного печенья — рождественский, вкусный. Но Птица все равно пахнет вкуснее. Когда он начинает болезненно скулить под Олегом, тот поскорее натягивает презерватив и приставляет головку ко входу. — Жжется, да? — участливо спрашивает Олег у извивающегося под ним омеги. — Ну, зато представь, какой ты будешь горячий для меня. Не капризничай. Я всегда могу сделать тебе еще хуже, чем сейчас. Верхней границы не существует. Олег разводит ягодицы в стороны, с восторгом наблюдает, как Птица принимает его член в тесную дырку, а затем прикрывает глаза, чтобы прочувствовать это, ни на что не отвлекаясь. Внутри обжигающе-жарко из-за имбирной смазки, а Олега защищает презерватив. Птица вскрикивает, мычит неразборчиво, виляет бедрами, но Олег быстро возвращает его на место, впивается в ягодицы двумя руками и рывком насаживает его на себя. — Я тебя разбаловал, пассажир, — замечает Олег, входя до самых яиц. — У другого альфы ты бы уже по стеночке ходил и благодарил за каждый прожитый день. Я ни разу тебя еще не пытал по-настоящему, хотя надо бы. Много выебываешься. Зажмурившись, Птица стонет и скулит, сжимается на Олеге будто бы назло. Олега таким не пронять: он трахает Птицу размеренно и глубоко, входя на всю длину. Пусть не придуривается, это не больно. Он еще не знает, что такое настоящая боль. — Привыкай, Попка-дурак, — усмехается, наматывая его волосы на кулак, — потому что твою тесную попку я собираюсь разрабатывать при каждом удобном случае. Рассказать, как? Сначала я трахну тебя с узлом, — в предвкушении перечисляет Олег, — потом посажу на кулак. А потом на того черного красавца, что я тебе сегодня подарил. С другой стороны, я ведь люблю, когда ты узенький, как целка. Ммм, ну, всегда можно добавить стежок для альфы, если вдруг мне что-то не понравится. Птица протестующе рычит, и Олег даже жалеет, что распорка мешает тому внятно разговаривать — ему бы хотелось послушать, что на это скажет Птица. Черная метка и не такое позволяет делать. Но всё-таки Олег больше пугает, чем реально собирается вставлять в Серёжино тело все эти вещи. По крайней мере, не сейчас. На данный момент его более чем устраивает их интимная жизнь, в которую органично, хоть и недобровольно, вписалась вторая личность Серёжи. Второй оргазм не такой оглушающий, как первый. Олег приводит их обоих в порядок, снимает наручники и распорку, разрешает Птице сбежать в подсознание, и тот вырубается, как по щелчку. Это не обморок, просто глубокий сон, и переживать за Серёжу ни к чему. Физически, Олег чувствует удовлетворение от двух оргазмов и близости со своим омегой, но кожа еще немного зудит остатками напряжения, а в голове слишком много мыслей. Оставив спящего Серёжу, он спускается на кухню и достает продукты, купленные к романтическому ужину. Механическая работа руками со щепоткой импровизации успокаивает почти так же хорошо, как любимые старые песни. «Письма, письма лично на почту ношу, Словно я роман с продолженьем пишу. Знаю, знаю точно, где мой адресат, — В доме, где резной палисад.» ©