Волчьи колыбельные

*** Десять лет назад: Часть 3 ***

— Ты с ума сошёл? — Серёжа таращился на него огромными испуганными глазами, хватая ртом воздух. — Серый, я тебя очень прошу… — Нет, — Серёжа вскинул руки с неуместным драматизмом, задавил в голосе истерические нотки. — Скажи, что ты шутишь. — Первое апреля в следующий понедельник. У меня как раз призыв начинается. — Нет! Ты не можешь! Даже не думай об этом! — Но я уже подумал, — мягко заметил Олег. — И документы из вуза забрал, и в военкомате оформился. В следующий понедельник ждут с вещами в семь утра. — Я тебе не верю, — Серёжа покачал головой, — ты не мог такого сделать за моей спиной, я не верю! — Серый, Серенький, ну давай, пожалуйста, без скандалов. С деньгами у нас туго, а я через годик вернусь, и тогда вместе подумаем — может, мне не понравится, и ни на какой контракт я не пойду. — Какой еще, в жопу, контракт?! — заорал Серый, заставив Олега вздрогнуть от неожиданности. Тарелка из-под недоеденного бутерброда прилетела в стену рядом с Олегом. Звук разбитой керамики отрезвил Серёжу: он вскинул глаза на Олега, неверящий, что действительно кинул тарелку в своего альфу. Олег никогда не был объектом Серёжиного гнева, еще и такого разрушительного. Они вообще почти не ссорились. — Ты с ума сошел?! Ты понимаешь, как это выглядит вообще? Вчера всё было хорошо, а сегодня ты бросаешь универ, бросаешь меня и уходишь на год в армию — сообщество с запредельным уровнем насилия, к слову. — Это всего на год, Серенький. — А ты можешь пообещать, что тебе там не промоют мозги так, что ты через полгода подпишешь контракт? И вообще ко мне не вернешься! Серёжа опустился на стул, нервно глянул на сахарницу. — Ты не можешь мне этого пообещать, — ответил он на свой же вопрос. — Ты даже сейчас что-то спизданул про контракт, ты просто решил спустить свою жизнь в унитаз, и надеешься, что я это поддержу. — Я больше не могу там учиться, это не моё, я в принципе пошёл туда, потому что ты этого хотел, — Олег неловко пожал плечами. Судьба сахарницы была предрешена: Серёжа схватил ее и запустил в Олега, но высыпающийся в полете сахар изменил ее траекторию, и она разбилась в полуметре от него. — Ах, так это я виноват?! Вот я злодей, конечно! Занимался с тобой математикой, помогал списать экзамены, оформлял всё для поступления, пока ты в танчики рубился в игровом клубе! А первую сессию ты, наверное, сам сдал, да? — В этом-то и дело, Серый, ты хотел, чтобы я учился в вышке, а я… никогда этого не хотел. Но если бы я сказал тебе, что хочу в какой-нибудь техникум, ты бы меня не уважал. Ты же умный у нас, будущий изобретатель. Олег печально улыбнулся. Сарказма в его словах не было: он любил Серёжу в том числе за его ум, был готов повременить с детьми, чтобы дать ему лет десять на усердную учебу и карьеру. Но быть альфой слишком умного омеги, сам будучи не очень одаренным, было непросто. Олег чувствовал себя недостаточно… важным и старался закрыть эту разницу материальными благами, подработками и бытовой заботой. Серёжа не сделал ничего плохого, и Олег тоже, но их жизнь, какой она была сейчас, перестала Олега устраивать. — Ну конечно, — горько усмехнулся Серёжа, — зачем ходить на пары и получать знания, если можно морозить жопу в караулах, бегать в выкладке, чистить унитазы и картошку, получать по почкам за каждый промах? Куда уж престижному университету до этой романтики! — Ты смеешься, — Олег покачал головой. — Я? Плачу. — Решение все равно уже принято. Я больше не студент, военкомат знает о моем существовании, я прошёл медкомиссию и все такое. Серёжа от его слов как-то сильнее сгорбился на стуле, стал весь ершистый, по-птичьи хрупкий, сплошные локти, плечи и колени. — Серенький, — Олег присел рядом с ним, накрыл дрожащие руки своими. — Серый, ну правда, ты переигрываешь, это всего на год. — Я — переигрываю?! — Серёжа оттолкнул его, вскочил и метнулся к шкафу с посудой. — Ну разумеется, я же истеричка, как и все омеги, у меня наверное течка скоро, вот я на тебе и срываюсь, бедный ты несчастный! О, черт — подумалось Олегу, но тарелки полетели не в него, а на пол, им под ноги. По щекам Серёжи уже катились злые слёзы, звон разбивающихся тарелок звучал дико и чужеродно на их маленькой уютной кухне. Олегу захотелось спрятаться, как в детстве, когда родители ругались за стеной, а он воображал, что станет легким и круглым, как воздушный шарик, и улетит далеко-далеко от их криков. — Разумеется, я истерю не по делу! — продолжил сквозь слезы Серёжа, опершись о столешницу. — Не потому, что тебя там может убить что угодно, от ржавого гвоздя до пьяного старшины, а если они отправят тебя куда-нибудь? Ты подумал об этом вообще?! Эти уроды вечно с кем-то воюют, потому что ничего другого у них не получается! Дороги и канализацию построить не выходит, зато бомбы — всегда пожалуйста! — Ты драматизируешь. — Зато ты охуительно спокоен! Олег, это бред, я понимаю про вуз, математика, экономика и всё это — не твоё, ну и ладно, я найду хорошие варианты, мы поступим… ну, то есть ты поступишь, а я помогу с экзаменами как тогда, пожалуйста, не руби с плеча, речь ведь о твоей жизни! — Вот именно, что о моей! — вспылил Олег, треснув по столу кулаком. — Ты себя со стороны слышишь, Серый?! «Я найду, мы поступим!» Ты мне кто — родитель или любимый омега? — А, то есть когда ты меня опекаешь, содержишь и все такое — это в порядке вещей? — Я — твой альфа, — напомнил Олег, — я за тебя отвечаю. — Я сам за себя отвечаю, — взбрыкнул вдруг Серёжа, сложив руки на груди, — не девятнадцатый век на дворе, кажется. Херовый из тебя получится альфа, если будешь годами торчать черт знает где и приезжать раз в полгода в отпуска! Олега как кипятком ошпарило его словами. Они были правы: те парни в бесконечной очереди на медкомиссию. Олег не поверил сначала, когда они рассказывали про старших товарищей, которых не дождались из армии омеги. Подумал — бред, Серёжа не такой. Они же вместе навсегда! Но статистика играла против Серёжи, и то, что он сказал сейчас, лишь укрепило Олега в его подозрениях. — А что? По чужим хуям без меня поскачешь? Сережа весь изменился в лице, побледнел, заозирался — но целые тарелки кончились — и он бросился на Олега сам, молотя его кулаками. — Ты…! Да как ты смеешь?! Мне твой бы принять без слез, я переступаю через себя каждый раз, а ты…! Проваливай, мудак, вали в свою сраную армию и подохни там хоть в пустыне, хоть еще где, мне плевать! Олег обхватил его обеими руками, крепко прижал, стараясь успокоить. — Ты только о себе думаешь! — Серёжа продолжал трепыхаться в его объятиях, стукнул пару раз, но Олег едва почувствовал эти удары. — Как я буду здесь без тебя? Да я с ума сойду от страха за тебя, я не могу, я не пущу! Не пущу тебя, слышишь?! — Слышу, Серенький, — Олег зарылся носом в его волосы, жадно вдохнул запах шарлотки с корицей. — Ты только определись, ты не пустишь, или мне все-таки проваливать? — Мудак, — всхлипнул Серёжа уже без злости, побежденно и жалобно. — Еще и издевается… — Извини, родной. Давай мы оба остынем, хорошо? Я уберу осколки, приготовлю творожную запеканку, как ты любишь, и схожу за пластиковой посудой — во избежание повторного тарелкопада. А ты выпей чаю, допиши код, поспи, успокойся. Серёжа обиженно засопел и выпутался из Олеговых объятий. Остаток дней до отъезда он… не сказать, что дулся в полную силу, но и не смирился с решением Олега. Он спорил при любом удобном и неудобном случае — покупатели продуктового узнали в один из дней много новой для себя информации — а по ночам не давался в руки, заворачиваясь в одеяло как самое несчастное в мире буррито. У Олега язык не поворачивался настаивать. В предпоследнюю ночь перед отъездом Олег проснулся попить и услышал с другого конца кровати тихие горькие рыдания. Обнаружив, что его раскрыли, Серёжа замер, задержал дыхание. Оба не шевелились, молчали, а потом Серёжа бросился ему на шею, рыдая так надрывно, что казалось, он сейчас просто отключится от недостатка кислорода. — Серенький, — голос не слушался, комок в горле не давал дышать. — Мне тоже тяжело, поверь, но я так сильно люблю тебя. Мы всё это пройдем, я знаю, потому что ты мой самый близкий и любимый человек на свете. У нас все будет — дом, дети, собака и скучная богатая старость, обещаю, ты только дождись меня. Обещаешь? — Дурак, — пожурил его Серёжа, спрятав мокрое лицо в Олеговой футболке. — Куда я от тебя денусь? — Шутишь — значит, всё нормально, — усмехнулся Олег, хотя фраза ему не понравилась. — Я так соскучился по тебе, а послезавтра уже уеду. Можно…? Серёжа кивнул. Олегу большего и не надо было. Он толкнул омегу на спину, подложил подушку, накрыл его губы своими. Серёжу все еще потряхивало в слабых тихих рыданиях; целоваться в ответ он не мог. Время поджимало — сейчас он согласился, а завтра опять будет обижаться, а Олег больше не выдержит дрочить в душе в ладошку. Он молодой сексуально активный альфа, а Серёжа все время рядом, пахнущий, как Рай. — Ты увидишь, Серенький, время быстро пролетит, ты и не заметишь. Успокойся, не плачь, давай не портить нам воспоминания: в разлуке я буду прокручивать этот раз снова и снова. Серёжа вытер щеки и включил настольную лампу. Глаза у него были опухшие и красные, в носу хлюпало. По мнению Олега, не было никого прекраснее. — Олег, я… мне так больно отпускать тебя, я так боюсь. Знаешь, не только того, что ты не вернешься — этого, безусловно, сильнее всего, но еще… Я боюсь, что ты вернешься другим, что что-то там изменит тебя, переломает и вылепит из осколков незнакомца. Я не хочу тебя терять, боже, я так… Серёжа заплакал, прижав руки ко рту. Олег поцеловал его мокрые ресницы, отнял его руки от лица. — Мы друг друга не потеряем. Ни за что. Я не позволю этому случиться. Серенький, лисёнок мой, поверь мне. Разве я когда-нибудь тебя обманывал? Серёжа покачал головой, вытер слёзы. — Прости. Ты хочешь прощальный секс, а я только плачу. — И я все равно тебя люблю, — Олег склонился к его лицу для нежного, медленного поцелуя. В этот раз дело пошло легче. Серёжа не блистал инициативой, но плакать перестал, и даже отвечал на поцелуи с жаром и отчаянием. Олег раздел их обоих, убрал в сторону мешающее одеяло и любовался: насколько же его омега красивый. Олегу всегда казалось, что Ботичелли нравился Серёже не просто так — в эту минуту, в мягком свете ночника, Серёжа и был его личной Венерой. Его бедра, его волосы, нежность и жар его кожи. Чем сбитое одеяло не пена морская? — Чего ты так смотришь? — Серёжа приподнялся на локтях, смущенный. — Любуюсь, — Олег потянулся к тумбочке за телефоном. — Ты — настоящее искусство, Серый. Его только сейчас ударило осознанием, что ему минимум год придётся жить без Серёжи. Вообще без него. Совсем. Щелкнула камера на телефоне. — Ты чего, я же весь в соплях, — Серёжа дернулся, прикрыв заплаканные глаза. — Я этого не вижу, — Олег отложил мобильник и потянулся за новым поцелуем. — Я вижу тебя, и ты прекрасен. Смазки опять не хватало. Олег встал за своей заначкой в кармане джинс, мельком заметил, что ночь стояла очень туманная — дом напротив терялся в белой густой мгле. Серёжа ждал его на спине, с раскинутыми у головы руками, с призывно разведенными бедрами. Олег не торопился: в их последний раз перед долгой разлукой ему хотелось растянуть удовольствие подольше, а еще показать Серёже, что он знает его тело, как свое, что только он, Олег, может быть к этому телу допущен. «Они всегда обещают дождаться, бро, — звучал в голове насмешливый, но участливый голос такого же призывника, как Олег, — и никогда не дожидаются.» Со смазкой стало приятнее для обоих; Олег подмял Серёжу под себя, придержал бедра и толкнулся. Медленнее, чтобы не кончить за три минуты, скользя по густой искусственной смазке — без запаха, чтобы не перебить Серёжины яблоки с корицей. — Серый, точно ок? Ты такой узенький, невозможно двигаться. Серёжа стиснул руками его плечи, улыбнулся искусанными губами. Ресницы у него всё ещё были мокрыми. — Точно, Олеж, давай. Мне с тобой очень хорошо. Олег вошел до упора, вжался в Серёжу всем телом, чувствуя, что у него тоже щиплет глаза. — Я очень тебя люблю. Олег не мог сказать точно, кто из них сказал это первым: слова просто повисли в горячем воздухе их смешанного дыхания, а потом Серёжа снова расплакался от переизбытка чувств. В нем — жарко, влажно и тесно, а когда уже вошел — остановиться не получается. Его бы от Серёжи и ураган не оторвал, и землетрясение, и наводнение, и наряд полиции. Олег толкался осторожно, постепенно наращивая темп. — Маленький мой, не плачь, мы всё преодолеем, обещаю, — оргазм подступал волной, Олег больше не мог сдерживать его, — можно с узлом? Ты же на таблетках и так. Серёжа замешкался, явно не готовый к вопросу. Кивнул, повернул голову в сторону, расслабляясь в руках Олега. С узлом они обычно трахались только в течку, но… Олегу хотелось выжать из прощального секса всё, что Серёжа может ему дать, пометить своим запахом, запечатать собой, будто бы это могло уберечь Серёжу от измены. В несколько рваных движений Олег довел себя до разрядки, вошел до упора, и в основании его члена начал набухать узел. Серёжа молчал, но по языку тела было видно, что он от этого не кайфует. Лица Олег не видел: Серёжа смотрел в сторону, а перед Олегом была только его шея. Мягкая, тонкая шея, от которой дурманяще пахло яблоками с корицей. Красивый. Нежный. Олег тяжело сглотнул, коснулся влажными губами шеи. «Они клянутся в вечной верности, но через год ты возвращаешься и видишь омегу с другим. Каждый. Ебаный. Раз.» Перед глазами встала картинка Серёжи с другим альфой — почему-то тоже брюнетом, таким же высоким, как Олег, похожим на него, но всё равно совершенно другим. Как Серёжа похотливо изгибался в руках чужака, как запрокидывал голову, давая поцеловать себя в шею — в его белоснежную сладкую кожу, такую мягкую, шелково-теплую… Олег не думал — руки двигались сами. Одна Серёже на бедро, чтобы крепче прижать там, где они соединялись узлом, другую — в волосы. Он укусил, не думая, не чувствуя в этот момент ничего, похожего на трепет — в старых книжках это описывали совсем иначе. Укусил крепко и глубоко, удерживая в стальной хватке голову. Серёжа дико завизжал, рванулся, но Олег был прямо на нем, прижимал к постели, не давая навредить себе. Серый рванулся ещё раз, крича так, будто ни один омега на земле никогда не проходил через подобные муки. Олег не выпустил, но глубина укуса чуть уменьшилась, пока он ловил Серёжину голову за волосы и прижимал к подушке. Еще с минуту Серёжа пытался сопротивляться, кричал, а Олег не думал — чувствовал. Как горячая солёная кровь заливала рот, как бешено стучало Серёжино сердце. Олег будто бы оглох: жуткие Сережины крики он не слышал, а ощущал кожей — по тому, как ходит ходуном грудная клетка, как Сережу трясёт. Олега тоже колотило, а все силы уходили на то, чтобы не разжать зубы и не выпустить сопротивляющегося Серого из рук. Узел сформировался полностью, вытащить его без разрывов было уже просто невозможно. Но гормоны брали своё: спустя минуту или две Серёжа перестал сопротивляться. Его состояние совсем не было похоже на экстаз из книжек, но к нему вернулась осмысленная речь, а боль немного притупилась из-за слюны альфы. — Что ты сделал?! Нет, нет, боже, Олег, ты не мог! — стало только хуже, теперь, когда трепыхающееся под Олегом тело вернуло себе голос и лицо Серого. — Отпусти меня, не смей, я не соглашался, ты не можешь! Отпусти, мне так больно, я сейчас умру, пожалуйста, хватит, хватит! Рот у Олега был занят, и он в любом случае не знал, что ответить. Сцепку прерывать уже нельзя, да и метка все равно останется. Еще минутку, и можно будет ее зализать, чтобы быстрее заживала. Олег рыкнул предупреждающе, морщась от ощущения крови на подбородке и губах. Они однозначно испачкают подушку и простыню. Повезёт, если не придётся опять отстирывать матрац. — Что ты наделал, Боже, зачем?! — голос Серёжи некрасиво задрожал, будто он собирается расплакаться. — Мне так больно, у меня все горит, я сейчас просто умру, отпусти немедленно! Узел еще не спал, да, но зубы свои чертовы разожми, Олег! Я не могу больше! Тело под ним становилось все горячее — неестественно горячим, как при гриппе. Олег раздумывал, не уверенный, сколько еще нужно держать. Раз укус есть, метка сформируется в любом случае, так? Лучше бы им в школе это рассказывали, а не ебаные косинусы. Он разжал челюсти, тут же на инстинктах принялся зализывать рану, морщась от соленого медного вкуса. Крови было много — тоже не как в книжках и фильмах. Говорите, слюна имеет заживляющие свойства? Что-то не особо. — Да ответь мне, мудак, — зашипел Серёжа, стараясь ударить его лбом. — Какого черта ты сделал?! Ты понимаешь, что это навсегда? Олег зализывал рану, тянул с ответом — он молчал бы часами, если бы мог. Сказать Серёже ему было нечего. Кровь не останавливалась, Боже, он же не мог задеть ему что-то важное? Или это потому, что Серёжа дергался и сопротивлялся — поэтому рана так кровит? — Поговори со мной, мать твою! — Сережа отпихнул его от себя, зажал рану футболкой. — Надо перевязать, — испуганно заметил Олег, сбитый с толку количеством крови и Серёжиным поведением. Омеги же должны кайф ловить, а на узле, говорят, всё вообще по-другому чувствуется! Олег удержал Серёжу инстинктивно, прижал к постели. Узел спадал неестественно быстро: еще минут пять, и сцепка кончится — наверное, это от нервов. — Мозг себе перевяжи, долбоеб, — крикнул Серёжа, порываясь вскочить. — Ты пометил меня! Не спросив, ничего, просто взял и пометил, как будто я твоя ебаная собственность! — Это не так, Серый, ты не… Дай зализать, Серенький, ну пожалуйста, будет легче, заживет быстрее. — Не прикасайся ко мне! — взвизгнул Серёжа, защищая рану от Олега обеими руками. — И пальцем меня больше не тронешь, всё кончено, я знать тебя не хочу! Олег нависал над ним, пережидая последние минуты сцепки, держал руки при себе. Серёжа материл его, на чем свет стоит, не давая ни оправдаться, ни даже слово вставить. Он был сам не свой: Олегу казалось, что в его ласкового омегу вселился какой-то демон. Футболка плохо впитывала кровь. Когда узел спал, Серёжа рванулся от него, как от огня, вскочил и кинулся в ванную за аптечкой. Как в полусне, Олег встал, начал одеваться, как вдруг услышал грохот из ванной. Серёжа лежал на полу без сознания, горячий, весь в поту. Олег решил пока не приводить его в чувство — упрямец же снова не позволит ему помочь! От обилия альфьей слюны кровь наконец остановилась, и Олег смог нормально промыть рану, залить все перекисью и приклеить повязку. Он отнес Серёжу в постель, перестелил чистое белье, убрал кровь с пола ванной, одел Серёжу в домашнее, сам тоже отмылся и оделся. Он ничего не понимал — откуда настолько радикальная реакция? Нет, Серёжа еще в школе объяснял ему, почему черные метки — это дикость и пережиток прошлого, что омеги вообще могут жить без меток и без альф, и это не делает их неполноценными, но… Они же пара — так откуда эта злость? Рано или поздно у них была бы метка, и хоть Олег поторопился, он не видел за собой настолько серьёзной вины, как это пытался представить Серёжа. И потом, Олег же не собирался ставить черную! Ну не настолько он с ума сошёл, в самом деле. Нет, самую обычную метку, с которой ходят миллионы омег, может, не самую светлую недо-метку, но уверенно-среднюю, видную издалека. Чтобы все альфы в его универе и в общих компаниях видели, что этот омега занят — неужели Олег так много просит? Когда Серёжа пришёл в себя, лучше не стало. Олег не узнавал его: тот плевался ядом, злые, обидные слова, как пули всаживал в тело Олега одно за другим. Не помогало всё, что раньше работало на примирение: чай полетел в стену, обнять себя Серёжа не дал, предлагать примирительный секс Олег не отважился — ситуация совершенно к нему не располагала. Он извинялся, предлагал вызвать скорую — потому что лихорадка не спадала, Серёжу трясло и временами будто выбрасывало из реальности, и он начинал горько плакать, свернувшись в подобии гнезда у стены, а потом возвращался и орал на Олега как никогда за всю жизнь. Всё действительно было кончено. — Вот и правильно, проваливай! — крикнул Серёжа, увидев Олега со спортивной сумкой. — Никогда, сука, больше никогда не возвращайся в мою жизнь, иди в свою обожаемую армию и сдохни там, раз ни на что другое ты неспособен! Ненавижу! Ненавижу тебя! Олег кидал вещи в сумку, не глядя. Несколько его футболок и свитеров лежали в Серёжином гнезде, собранном на скорую руку в перерывах от истерики, но Олег счел за лучшее не заметить этого факта. Омег после метки может штормить во всех смыслах, и Олега вовсю качало на бурных волнах его любимого моря. — И не думай, что я буду ходить с твоей ебучей меткой, — прошипело его море, — я сведу ее завтра же, как только мне перестанет быть так хуево. Сведу метку, найду себе нормального парня, который уважает и ценит своего омегу, который не делает такие вещи без спроса. Накоплю и сведу, и ты никак мне не помешаешь! Слава Богу, теперь омеги не обязаны всю жизнь ходить с клеймом, как племенной скот, только потому, что одному эгоистичному ублюдку захотелось почесать клыки! «Это не так, — хотелось сказать Олегу, но пересохшее горло не пропускало звуки, — Серенький, это не так, клянусь. Я так боялся потерять тебя, что перестал думать головой, я думал инстинктами, прости меня, прости, прости!» — Ну зачем, Боже, зачем ты это сделал, — завыл Серёжа, переключившись из режима злости в режим слёз, — у нас всё было хорошо, если бы не твоя армия, но я даже был готов ждать сколько нужно… Но ты все просрал. Злость включилась как по щелчку, и лицо Серёжи стало незнакомым: черты всё те же, родные, но выражение — полное ненависти и льда, будто бы Олег не его парень, совершивший ошибку, а заклятый враг. — Что бы ты не сказал, а ты, как обычно, немногословен, это ничего не изменит. Ты предал всё, что между нами было, всё, что могло бы быть в будущем. Такие вещи не прощают, ты можешь не обрывать телефон и не пытаться всё вернуть. Проваливай и никогда не возвращайся в наш-мою жизнь! Всё, что не поместилось в сумку, вошло в рюкзак, а осеннюю куртку Олег просто надел под зимнюю, не без основания подозревая, что эту ночь ему придётся провести на улице. Приятель, у которого можно было перекантоваться до понедельника, жил на Васильевском. Развод мостов, будь он неладен. На улице всё ещё был густой туман, но стало на пару тонов светлее. Выйдя из парадной, Олег трясущимися руками раскурил сигарету. Взгляд его возвращался к освещенному окошку на третьем этаже, как кончик языка возвращается к месту вырванного зуба. Серёжа там плачет? Вызывает врача? Олег должен был остаться и проследить, хотя бы эту ночь. Силой остаться, если Серёжа не в себе. Теперь уже поздно — его не пустят, а ломать дверь Олег не стал бы. Денег на ее починку у них нет. Только теперь полились давно сдерживаемые слезы — от обиды и непонимания, от того, что сердце обливалось кровью, и в горле застрял ком, который ни проглотить, ни выкашлять. Он даже не смог ничего Серёже сказать — ком не пропускал слова. И это всё? Из-за одной идиотской ошибки? Их любовь, их дружбу длиной больше десяти лет? Олег мог бы обманывать себя, убеждать, что Сережа простит его через неделю, но в глубине души он понимал, что это ложь. Может быть, через год, когда Олег вернется? Шансы выше, но далеко не стопроцентные. Свет в окошке на третьем этаже погас, и вместе с ним перегорело что-то у Олега внутри. Что-то живое и скулящее, детское и наивное, что ему удалось сохранить через года. Всё, что было в нем живого — выключилось, как по щелчку. Будто бы без Серёжиного света, в нём осталась только тьма.

***

— …лисёнок, хватит спать, потом ночью не заснешь, — голос густой и терпко-сладкий, как мед, течет прямо ему в голову, переплетаясь с остатками сна. Серёжа согласно угукает, но глаза открывать не спешит. Все тело ноет, причем горло и задница почему-то особенно сильно. Губы щиплет, а над лопаткой печет. Запах Олега забивается в нос, чужие руки лезут под одеяло и гладят его — полусонного, ничего не соображающего. — Посмотри на меня, — Олег прижимается губами к его уху, жесткая борода щекочет скулу, — это же ты, не твой пассажир опять? Серёжа распахивает глаза, чтобы обозначить, что это он. Лицо склонившегося над постелью Олега озаряет теплая улыбка. — Умница. Просыпайся, малыш, скоро ужин, — мурлычет Олег, — только будь осторожен, твой пернатый сосед опять меня выбесил. Пришлось его усмирить, но зато теперь он не сунется раньше времени. — У меня поэтому всё болит, — Серёжа не спрашивает даже, это очевидный факт. У него натерты до красноты и трещинок губы, болит задний проход, плечо и горло. Он не знает, можно ли было поступить иначе — он никогда не мог победить Птицу, а у Олега это получается. Его методы… мягко сказать, сомнительны, и Серёже они не нравятся, но ему нечего противопоставить. Он проигрывал Птице каждый чертов раз, и из-за этого умирали люди. Худшие люди города, но всё же. — Я оставил лекарства на тумбочке, — Олег целует его в плечо, подбирается губами к следу от метки, лижет его, пуская по телу Серёжи ток. Сонливость слетает в момент, Серёжа дергается в тревоге и предвкушении. Ему одновременно нравится и не нравится, когда Олег трогает место, где была метка. Сердце начинает стучать, между ног всё непроизвольно сжимается. Страх с возбуждением накладываются друг на друга, как трафарет. — Если чего-то не хватит, то аптечка в ванне, малыш. Буду ждать тебя на кухне, я готовлю для нас романтический ужин. — Правда? — Серёжа, улыбаясь, гладит Олега по шее и плечам, очерчивая пальцами крепкие горячие мышцы. — Конечно. В доме сегодня только мы вдвоем — отряд в городе, а дежурный не зайдет к нам до утра. Хочу тебя видеть в белом халатике. У тебя минут двадцать, чтобы принять душ и навести марафет. Комплект белья из моего утреннего подарка уже ждет в ванной. — Хорошо, Волч, — детское прозвище само срывается с языка. Сердце Серёжи сжимается тупой болью. Его дурной храбрый волчонок, что же с ним стало… Олег целует его в болящие губы, заключив лицо в ладони, гладит скулы большим пальцем, толкается языком в рот. Он напористый, обжигающий. Серёже от него душно и сладко, но когда Олег отпускает его, первый порыв — забраться под одеяло, где еще тепло. — Не засыпай обратно, лисёнок, — Олег щурится, щипает его за бок, запустив руку под одеяло. — Холодно, — канючит Серёжа, зевая. Выползать из уютной кровати ему совершенно не хочется, запихивать себя в натирающее кружево, корсет и чулки с подвязками — тоже. — Приходи ко мне на кухню, я тебя согрею, — шлепнув Серёжу пониже спины, Олег выходит. Серёжа, ежась от холода, садится и рассматривает принесенные лекарства. Разобраться не сложно: где болит — там и мажем. Смягчающий спрей для горла, жирный слой Шуриной гигиенички на раздраженную кожу губ, мазь с обезболом на плечо и в задницу. След от наручников нужно будет тоналкой перекрыть, у халата недостаточно длинные рукава. «Как-то медленно ты всё это делаешь, — едко комментирует Птица. — Хорошие омеги синяки за минуту замазывают и дальше бегут ублажать альфу — варить детей, рожать борщи и всё такое.» «Пошёл ты, — устало огрызается Серёжа, — ты его провоцируешь, а болит у нас обоих. Чья бы корова мычала уже…» «Я? — от удивления голос Птицы дает петуха, переходя в возмущенный писк. — Я провоцирую? Я пытаюсь отстоять твою телесную автономию, раз ты сам не в состоянии! И что я получаю вместо благодарности? Снова винишь меня?» — Ладно, — вслух признается Серёжа, глядя на свое отражение в зеркале ванной. — Я был неправ, когда сказал, что ненавижу тебя. И что ты заслужил это. Это… «Это насилие, — подсказывает Птица, смягчившись, — ты не можешь себе признаться, потому что тебе стыдно и больно. Но это оно. Нам нужно уйти от него, это не может так продолжаться.» «Нет! — Серёжа трясет головой, сжимает в кулаках белые шелковые бикини. — Ты не будешь больше влиять на мои отношения! Я не позволю! Последний раз, когда ты принимал решения за меня, мы с Олегом потеряли друг друга на десять лет!» «Аргумент твой — говно, — мрачно парирует Птица, — напомню, твой кукусик в тот момент ставил тебе метку без спроса, и если бы не я, ты бы ходил с черной меткой всю жизнь.» Серёже не хочется этого признавать, но Птица прав. На узле Серёжа не мог сопротивляться, за него вырывался Птица. Прогонял Олега тоже он. Вызывал врача, снимал деньги с их общего счета, менял замки, бегал по инстанциям, доказывая, что метка темно-синяя, а не черная, и Серёжа не утратил свои базовые права — тоже Птица. Первый месяц после расставания Серёжа вообще себя не помнил. Жалобно скулящий комок из несвежей одежды и слез, а не человек. Птица не получил над ним полную власть, это случилось позже, когда пришла похоронка, но тогда, десять лет назад, голос в его голове впервые обрел плоть и собственную волю. «Он совершил ошибку, — Серёжа поджимает губы, наклоняется, натягивая белый чулок до середины бедра, — это не значит, что ты теперь всегда прав. И слушаться тебя я не стану. Не нравится мой альфа — сиди молча и не высовывайся! «Да нахрен мне сдался твой маньяк! — в голосе Птицы проскальзывают панические нотки. — Сам с ним разбирайся, пусть он только тебя насилует, сам же ко мне прибежишь и будешь плакаться! Он кайфует от боли, он чертов садист, а ты не видишь этого! Тебе уже не восемнадцать, блять, ну почему мозгов-то у тебя за эти годы не прибавилось?!» «Он — мой альфа, — Серёжа приоткрывает рот, чтобы удобнее было красить ресницы. Три слоя на верхние, немного на нижние, чтобы взгляд казался кукольным. — Я не защищаю его методы, для меня это перебор, но… он мой альфа. Мой лучший друг, мой любимый человек, в далеком будущем — отец наших детей, возможно. Кроме него, у меня никого никогда не было.» «У тебя был я,» — Птица шепчет это так тихо, что за шумом воды Серёжа с трудом различает его голос. К черту. У них с Олегом годовщина, их ждет романтический ужин, а Серёжа тут спорит со своим отражением — какая возмутительная чушь! В несколько взмахов расческой он приводит волосы в порядок, хлопает себя по щекам, чтобы придать лицу естественный румянец. Надо попросить Олега вывести его на прогулку, а то совсем бледный стал, как мертвец. Корсет не самый жесткий, Серёжа зря боялся. Зато талия подчеркнутая, тоненькая. Чулки не жмут, а весь комплект белья словно намекает на первую ночь молодоженов — настолько он нежный, светлый и невинный. Перед их полноценным первым разом Серёже хотелось чего-то такого: красивого дорогого белья, романтического ужина при свечах. Они ведь могут закрыть этот гештальт вместе? Притвориться, что десяти лет разлуки не было, что насильно поставленной метки никогда не существовало, и просто быть вместе? Невинные, влюбленные, как десять лет назад? Но невинным Серёжа себя не чувствует. Ему немного некомфортно ходить, сидеть тоже — мазь начала действовать, но часть боли осталась. Губы горят, но гигиеничка исправила самые неприятные последствия… какая разница, чего? Это проблема Птицы, пусть он сидит тихо и не отсвечивает, если не хочет получить от Олега добавки. Набросив белый халатик, Серёжа спускается в гостиную, где звучит тихий легкий блюз и горят свечи. Олег сервирует стол на кухне, передвигает вилки с салфетками, примериваясь, как лучше смотрится. На столе тоже свечи. Серёжа замирает у входа, любуется Олегом: его нахмуренными бровями, крепкой мускулатурой под черной рубашкой-поло, его ловкими крупными пальцами. Серёжа слишком хорошо знает, как они ощущаются внутри, как заполняют и распирают. — Ты такой красивый, — Олег откладывает салфетки и подзывает Серёжу к себе. — Невероятный, лисёнок, тебе так идет это все. Как фарфоровая куколка… Они целуются, и Олег даже не жалуется на липкую гигиеничку. Его руки ложатся Серёже на ягодицы, потом сжимают талию, зарываются в волосы. Олег терпко пахнет можжевельником, а по кухне плывет запах запекающегося в духовке мяса. — Потанцуем, малыш? — Олег с разочарованным вздохом отпускает его из рук, протягивает ладонь. Серёжа не в самом подходящем состоянии для танцев, но атмосфера берет свое: мелодичная музыка, свечи, полумрак. В гостиной больше места, но они остаются на кухне — много пространства для ленивого медленного танца и не нужно. Серёжа закидывает руки Олегу на шею, Олег кладет свои ему на талию. Они покачиваются, улыбаются друг другу со странной неловкостью, уместной лишь на школьном выпускном. Серёжа почти может ощутить на губах вкус того кислого белого вина, перелитого в пакет из-под яблочного сока «Добрый». Тогда казалось, что самый сложный период уже закончен. Поступление практически в кармане, квартиру вот-вот дадут, Олег рядом. А когда они съедут из детдома, то смогут наконец… Семнадцатилетнего Серёжу эта мысль приводила в смущенный восторг. Серёжа, которому двадцать восемь, знает, что всем воздушным замкам, которые он себе построил тогда, суждено рухнуть под сапогом жестокой реальности. — Ты помнишь выпускной? — вырывается у Серёжи. — В подробностях, лисёнок, — Олег спускает ладони к пояснице, склоняется к лицу Серёжи, чтобы поцеловать. — Как мы отжигали под Руки вверх, а? Встречали рассвет на Неве? О, а в кабинете географии… Серёжа фыркает, чтобы скрыть порозовевшие щеки, пыхтит смущенно, словно закипающий чайник. — Олег! — Что — Олег? — смеется тот, и Серёжа не находит ничего другого, как спрятать красное лицо у него на плече. — Такие минеты на всю жизнь запоминаются. — Угу, и не только нам, — бубнит Серёжа, но нервный смех сдержать не получается. Стыд обжигает щеки, но это правда было смешно: и географичка, замершая с охеревшим лицом в дверном проеме своего кабинета, и Олег у доски, уже неспособный остановиться на грани оргазма, и Серёжа на коленях перед ним, с перепачканным спермой лицом. Слава Богу, их спалила училка, а не одноклассники. Отсмеявшись, Серёжа думает, что они еще потанцуют, но Олег подталкивает его к кухонному гарнитуру, упирается руками с двух сторон от его головы, захлопывая ловушку, и целует. Его руки гуляют по карте Серёжиного тела, как армия завоевателей: шея, плечи, талия, ягодицы. — Такой сладкий, нежный. Не могу дождаться, чтобы распаковать этот подарок, — шепчет Олег ему на ухо, задирая шелковый халатик. — М-м, мой хороший, а эти трусики даже снимать не надо, как удобно. Ты в них такой сексуальный, я не сдержусь… Серёжа взвизгивает, оторвавшись от пола; Олег подсаживает его на столешницу, разводит колени в стороны и располагается между ними, целует за ухом. Серёжа стонет, захлебываясь воздухом. — У нас еще минут пятнадцать точно, пока мясо допекается, — Олег прикусывает его за ухо, возвращается к нежному местечку за ним, лижет шею. Серёжа, вцепившись в его плечи, пытается дышать. Его сносит Олеговым напором, его феромонами, тяжелым дыханием, запахом его возбуждения. Олег задирает на нем халат, ласкает его через бикини. — А эти чулочки? Хочу трахнуть тебя, когда на тебе будут только они, и больше ничего. Серёжа протяжно стонет, спрятав лицо на его плече. От слов и прикосновений Олега он заводится, но медленнее, чем гонит локомотив-Олег — тот уже вовсю разукрашивает Серёжину шею новыми засосами, отодвигает полоску трусиков в сторону и лезет пальцами внутрь. Ладони ледоколами плывут по его телу, обжигающие, твердые, тяжелые: от лопаток к спине, пояснице и ягодицам, вверх по груди и к шее, по внутренней стороне бедра и между бедер. Дезориентированный, Серёжа кусает губы, но стоны всё равно рвутся изо рта. Он должен сказать что-то, так? Попросить притормозить, потому что от напора Олега он теряется и не может сосредоточиться на собственном удовольствии. Но Серёжа ничего не говорит — в конце концов, у Олега ловкие сильные пальцы, и он очень любит чувствовать их в себе. — Мне приятно, что ты постарался ради меня, — шепчет Олег ему в губы, раздвигая Серёжины колени шире, — такие красивые реснички, сексуальное белье. Белый так хорошо к твоим волосам подходит. Серёжа жмурится, обхватив Олега за шею, виснет на нем, прикусив губу. Пояс на халате распускается, гладкая прохладная ткань струится по бедру и оставляет его почти обнаженным перед Олегом. — Такой красивый, — Олег запускает руку ему в трусы и с нажимом гладит — ровно там, где нужно, крепко и уверенно. — Не беспокойся, я знаю, как надо с твоей киской. Смотри, какая она для меня нежная, мокрая. Серёжа издает стонущий звук между стыдом и возбуждением. Он не выпил ни капли, но уже чувствует себя пьяным. Легким, бесстыдным, блестящим, как елочная игрушка. Олег мастурбирует ему, целует и кусает шею, крепко держа поперек спины. Быстро кончить Серёжа никогда не мог, но Олег будто бы и не торопится никуда, забыв о своем удовольствии. Добавляет слюны для лучшего скольжения, входит двумя пальцами, а большим массирует клитор. Серёжа без слов подтягивает его руку выше — без проникновения ему всегда легче кончить. Его щеки горят, дыхание сбивается. Серёжа внутренне ругает себя — какие же глупости приходили в его голову всего пятнадцать минут назад, вон, как сейчас хорошо! Олег знает его, как облупленного, играет на его теле, как на струнах, создавая прекрасную симфонию. — Мой сладкий, — мурчит Олег ему в шею, активнее работая пальцами, — мой любимый малыш, давай, постарайся для меня… Серёжа кончает, захлебываясь стонами и Олеговым запахом. Остается так на минуту или две — инстинктивно зажав коленями бедра Олега, стиснув ладони на его рубашке, дышит, уткнувшись ртом в его шею. Не целует, а просто прижимается, ищущий контакта после сильных эмоций. — Умничка, — Олег поворачивает голову, целует его волосы и подносит испачканные смазкой пальцы к Серёжиному рту. Серёжа облизывает на автомате, жмется к Олегу. После оргазма накатывает сонливость. Халатик сползает с одного плеча, но корсет, бикини и чулки держатся идеально. — Хороший мальчик, — Олег сдвигается, и Серёжа ощущает, что он все это время был возбужден. — Такой сладкий, послушный и мокрый для меня. Он снимает Серёжу со столешницы и разворачивает спиной к себе — тот даже не успевает понять, что происходит. Давит ладонью между лопаток, придерживает рукой под бедра. — Дать подушку под животик? — Олег давит сильнее, заставляя прогнуться в спине. — Столешница холодная, лисенок, тебе надо беречь свои омежьи части. — Постой, постой, — слова вырываются раньше, чем Серёжа успевает их обдумать. — Давай не внутрь. — А куда же? — фыркает Олег, расстегивая брюки. — Я могу руками, — вполголоса просит Серёжа. — Руками и я могу. И ты себе можешь, как я сейчас — это же не секс, малыш, это так, поиграться немного. Мне нравится смотреть, как ты себя гладишь там, это горячо, а теперь моя очередь, и я хочу твою киску. «Конечно, — каркающе смеется Птица в его голове, — без члена это же не секс, а так, детские шалости, прелюдия. Без волшебного хуя альфы никак.» Серёжа сглатывает непонятную горечь во рту, оборачивается на Олега. — Я могу тебе подрочить, даже отсосать, просто… — А я хочу заняться настоящим сексом со своим омегой, — Олег гладит его по спине, выдавливает смазку себе на член, шипит от разницы температур. — Что за саботаж на борту, м? У тебя болит что-то? Тошнит? Серёжа качает головой. — Вот и славно. Олег приносит с дивана небольшую плоскую подушку, кладет ему под бедра и живот, нагибает Серёжу над столешницей. «И ты просто позволишь ему себя трахнуть? — шипит Птица. — Ты же сказал, что не хочешь с членом!» «Но я же уже кончил, — оправдывается Серёжа, — а он еще нет, и…» «И это достаточный повод делать тебе больно? Делать то, что ты не хочешь?» «Я хочу! — возмущается Серёжа. — Проваливай, советчик мне тут нашелся!» Он ненавидит то, что Птица прав в основном, хоть и не понимает деталей. Серёже не хочется полноценного проникновения, но хочется Олега — он соскучился по своему альфе за годы разлуки и теперь не может насытится его теплом, запахом, сильными руками, его поцелуями и объятиями. Олег размазывает холодную смазку Серёже по половым губам и между, откладывает тюбик, гладит чувствительное место. Другая рука ложится Серёже на спину, толкает вниз, и Серёжа выгибается. Это должно быть красиво, да? То, как Олег видит его сверху? Талию, задравшийся халатик, задницу, волосы в беспорядке. — Вот так, как кошечка, умница, — мурлычет Олег, надавливая головкой на вход. Он поднимается выше, дразнится, гладит; у Серёжи в животе пружиной сжимается тревожное предвкушение. Олег медленный и ласковый — проникновение почти совсем не болезненное, Серёжа чувствует только привычный уже дискомфорт, когда член раздвигает тесные стенки. — Как я люблю твою киску, — войдя полностью, Олег наваливается на него сзади, бормочет в плечо, отодвинув волосы с шеи. — Ты такой узкий для меня, горячий, такой хороший. Самый лучший омега на свете. «А что, много с кем успел сравнить?» — язвительно спрашивает Птица у него в голове. «Пошел ты!» — Серёжа чувствует, как в глазах печет, но гонит от себя это — злые слезы, злые слова Птицы. На нем столько туши, что плакать ему нельзя ни в коем случае. «Молчу-молчу, — отвечает Птица вполовину менее язвительно. — Просто странно это, да? Ты без него жил десять лет в целибате, и твоим единственным партнером был вакуумный стимулятор, а он? Как думаешь?» Подумать Серёжа не хочет, да и не успевает: Олег целует и кусает его шею совсем рядом с остатками метки, и времени на внутренние диалоги нет — нужно держать концентрацию внимания там, где это действительно важно. Олег, конечно, извинялся за ту метку — тогда и сейчас — но всегда как будто бы не за то, не теми словами. Всё равно, что избить человека и сокрушаться над сломанными очками. Олег двигается уверенно и неспешно, входит глубоко. Серёжу покачивает от его толчков, ровные линии кафельных плиток над столешницей скачут и искривляются. Серёже удается заморгать влагу на глазах обратно, сохранив макияж. Кончить второй раз он не сможет, даже не пытается: эта поза и эти толчки приятны только Олегу. — Ты такой сладкий, такой мягкий и горячий там внизу, малыш, — Олег подхватывает его поперек живота, с силой насаживает на свой член, ритм сбивается в хаотичные сильные толчки. Серёжа хнычет в такт его движениям — не может сдержаться. В глазах Олега он может быть сколько угодно мягким и сладким, но он точно не мокрый — смазка почти высохла, а природной у Серёжи так и не появилось. После собственного оргазма он не может возбудиться снова, не может отвлечься на запах и тепло любимого человека, и в голову лезут мысли. Серёжа впервые с момента своего спасения осознает, что Олег не пользуется презервативами. Вообще. Ни разу. А Серёжа не пьет никакие контрацептивы. Мысль эта отрезвляет его, как мороз, как пощечина. Олег приближается к оргазму — это слышно по сбитому шумному дыханию, по усилившемуся запаху и по движениям — грубым и сильным, болезненным. — Не кончай внутрь, — шепчет Серёжа, обернувшись, — мы без защиты. Он видит глаза Олега — полностью черные, бездумные, как пеленой укрытые, и понимает, что тот его даже не слышит. Олег вжимается в него всем телом, рычит и прикусывает плечо — всего в паре сантиметров от старой метки. Кончает, конечно, в него. Мокро целует шею, восстанавливая дыхание. Серёжа чувствует тошноту, когда внутри разливается горячее. — Люблю тебя, лисёнок, — выдыхает Олег ему в шею, собственнически поглаживая по животу. — Люблю сильнее всего на свете. Приведя себя в порядок, они рассаживаются за столом, и всё идет, как надо. Олег приносит Серёже еще подушку, хлопочет над мясом из духовки. На столе зеленые салаты, на гарнир — его любимая карбонара. Цветовые акценты на столе: салфетки, бокалы, изящные приборы и свечи — тонкие, красивые, из красного воска. Пока Олег разделывает запеченную оленину, в голове Серёжи вновь просыпается Птица. «Ты мне скажи, ты сам считаешь, что это нормально? Ты не хотел с членом, плюс он в тебя кончил без разрешения, а с утра опять нас насиловал. Это — твоя идеальная жизнь? Ты об этом мечтал, когда был маленьким?» Когда Серёжа был маленьким, он мечтал, чтобы его любили, и Птица это прекрасно знает. Это потом Серёжа убедил себя, что ему нужно сконцентрироваться на образовании и карьере, нужно создать соцсеть, стать богатым, изменить мир вокруг и сделать его более справедливым, более светлым местом. В фундаменте этих воздушных замков был ребенок, который хотел, чтобы его любили так сильно, что никогда бы не бросили. «Тебя, — упрямо поправляет его Серёжа, поджав губы, — Он бы никогда не поступил так со мной. Я — его пара, а ты — причина, почему ему пришлось вытаскивать нас из психушки; понятно, что он от тебя не в восторге.» «Это ты сейчас так думаешь, — вздыхает Птица. — Но так только в книгах бывает: что парень со всеми мудак, а с тобой шелковый большеглазый щеночек.» «Я спрашивал твоих советов?! — огрызается Серёжа. — Нашелся мне, блять, психолог-хуёлог, как я без тебя жил, не знаю!» Олег накладывает ему оленины и божественно вкусную карбонару, наливает красного вина в бокал. Они улыбаются друг другу, говорят о чем-то отвлеченном и легком. Серёжа очень старается не потерять мысль, потому что Птица бубнит у него в голове, не затыкаясь, а поддерживать сразу две беседы непросто. «Ты думаешь, что не найдешь никого лучше, так? А зачем вообще кого-то искать? Ты выстроил всю жизнь вокруг своего кукусика, ты не чувствуешь себя полноценным человеком без него! Эти десять лет ты страдал, не мог его отпустить, тащил его вещи в гнездо, не хотел сводить метку. Ты понимаешь, что это ненормально?» Олег говорит о том что скучал, держит его руку, протянув свою через стол. Вино в их бокалах быстро заканчивается, и Олег разливает остатки бутылки. Серёжа улыбается, слушает армейские истории, опершись на руку подбородком, кивает в нужных местах. «О, расскажи-ка, Птиц, а что, стареть с кошками и работой — это просто предел мечтаний, да?» «Вот ты тупо-ой, — выдыхает Птица. — Я не говорю, что мы не можем иметь отношения вообще, хотя это тоже отличный план, но я говорю, что твоя привязанность к Барбосу нездоровая, понимаешь? Тебя не существует без него, ты… да, ты теперь не зависишь от него финансово, но если он снова уйдет, ты этого не перенесешь, я неправ?» «Никуда он не уйдет!» — возмущается Серёжа. В голове приятно гудит от вина, и голос Птицы становится тише. Ему тепло, а щекам даже слишком жарко — его всегда очень быстро развозит от алкоголя, и даже обильная закуска не помогает. — Да, можно и шампанского, — отвечает он Олегу, с трудом вспомнив прозвучавший вопрос. Тот выходит, чтобы принести из холода бутылку. — Ты можешь помолчать хоть пять секунд?! — спрашивает Серёжа уже вслух, едва сдерживая крик. — Блять, у нас свидание, а ты под руку лезешь и всё портишь! «Я пытаюсь открыть тебе глаза, — Птица звучит недовольно и устало. — Твой Тузик опасен. Он не изменится. Мы найдем тебе нормального партнера, если уж ты не можешь наслаждаться свободой, о которой миллионы омег прошлых веков даже мечтать не могли, но от этой бешеной псины надо избавиться. Серёж, я серьезно. Он очень опасен.» — А нормального — это какого? — распаляется Серёжа. — Может, как Бехтиев? Омеги же только и могут, чтобы продаться подороже богатым папикам, да? А он заинтересован, сам знаешь — при встрече всегда лез обниматься, за плечико трогал, волосы нюхал, думая, что я не вижу. Или лучше — как Гречкин, который обдолбался и открыто лез ко мне в трусы на приеме? Напомню, его папаша и пальцем не пошевелил, чтобы остановить сыночку, а наутро все газеты, проплаченные им, поливали меня грязью и выставили виноватым в той ситуации. Или как Игорь? Вот с ним у нас действительно химия на «свидании» случилась, когда мы его вот такой же бутылкой по голове ебнули! Красота была невероятная — шелковый халатик, шампанское, закуски, свечи и мент с разбитой башкой у наших ног, замечательный вечер, да? Набирая воздух перед новым монологом, Серёжа останавливает взгляд на бутылке шампанского, о которой он только что сказал. Он глянул на нее мельком тогда, не замечая деталей — просто узнал марку и дизайн упаковки — бутылка красивая, золотого цвета, матовая. А теперь на первый план встают детали. То, что эта бутылка не на столе. То, что эту бутылку держит Олег. То, что на лице у Олега страшное выражение.

***

Птица моргает, бросается в смазанный по краям полумрак кухни с головой, как в омут. Серёжино тело колотит, дрожь рождается где-то в позвоночнике, сердце скачет, как обезумевшее, дышать тоже тяжело. Это не его страх, а Серёжин, но Птице от этого не легче. — Успокойся, слышишь? — говорит он Олегу как может мягко, потому что из них двоих это ебаного Волкова надо успокаивать в первую очередь. — Он тебе не изменял, даже повода не давал сомневаться. Олег размашисто бьет его по лицу; Птица едва со стула не падает. Он хватается за стол для равновесия, свечи опасно покачиваются в своих высоких медных подсвечниках, пустой бокал падает под ноги с оглушительным звоном разбитого стекла. — Свидание с Громом, значит? — рычит Олег, схватив Птицу за грудки. — С кем еще ты блядовал без меня, дрянь ты такая?! — Ни с кем, — на то, чтобы голос не дрожал, уходит вся выдержка, которая у него есть. — Мы заманили его в ловушку, нам нужно было обезвредить его и подставить, чтобы он не мешал нам. Серёжа ничего не сделал, чтобы заслужить твою ревность. Щека пылает от удара, и Птица не может не думать: когда Олег решил поднять на него руку — до или после того, как он кинулся спасать Серёжу от гнева Волкова? Ударил бы он Серёжу, если бы Птица не появился? Ответ напрашивается сам собой, но Серёжа ведь не поверит — скажет, что Олег может применять силу к кому угодно, только не к нему. До первого разбитого носа, конечно. — Сука, — скалится Олег с больным весельем в глазах, — грязная лживая сука. Это ты стелился под Грома, ебался на приемах со всякими вонючими стариканами и богатенькими уродцами, осквернял Серёжино тело. Это всё ты, он бы не стал мне изменять, это всё твоя, сука, вина! Олег хватает его за шею — быстро, крепко, слишком прицельно для простого жеста контроля. Давит большими пальцами в какое-то конкретное место у гортани, и очень сильно — насквозь продавливает, и Птица не может шевелиться — виснет безвольной куклой в его руках, пока сознание заполняет темнота. Когда он приходит в себя, на глазах уже повязка. Он где-то, где пахнет пылью и озерной сыростью — гараж или подвал, какое-то непроветриваемое помещение, где ощутимо холоднее, чем дома. Он полностью раздет и не может пошевелиться: руки связаны в локтях за спиной, ноги касаются чего-то обжигающе-холодного и железного, широко разведены и тоже привязаны за лодыжки. Колени упираются в жесткую ткань матраца или слишком твердого дивана, лежать на этом чём-то лицом неприятно. А Птица лежит, потому что позу, в которой он находится, сложно спутать. — У нас никого, кроме тебя, не было, — повторяет он, как заведенный, подозревая, что ебучий Волков ошивается где-то поблизости. Признавать это неприятно как минимум потому, что Птицу это заявление превращает в двадцативосьмилетнего нецелованного девственника, но, учитывая обстоятельства, это не самая унизительная часть. Во-первых, он не мыслит такими категориями, а во-вторых, Птица готов не ебаться еще двадцать восемь лет, лишь бы не стоять раком на старом вонючем матраце в холодном подвале. — Ты же всё слышал, ну, включи голову! Бехтиев липкий мудила, это факт, но мы просто держались от него подальше. Гречкин распустил руки, но мы от него отбились, это было на многолюдной вечеринке, тебе не о чем переживать, он бы ничего не успел сделать. Грома мы вырубили почти сразу, это и свиданием не было — просто тактический ход. Блять, да ответь ты хоть что-то! Тишину разрезает звук, напоминающий свист, и в следующую секунду Птица чувствует взрыв боли в выставленной вверх заднице. Он взвизгивает пронзительно, по-звериному, и сверху за первым ударом прилетает второй. Невозможно определить, плетка это, стек или обычный ремень, его тело взрывается болью на каждый отдельный удар, не различая площадь поражения. Олег бьет сильно, а Птица кричит — тоже сильно, так как будто бы легче проживать вспышку боли — не копить ее в себе, а выплескивать. — Кричи, сука, громче, — припечатывает сверху Олег, продолжая пороть его со всей силы. — Нравилось блядовать, подставлять свои грязные дырки всем желающим — понравится и расплата! Пиздец. Это полный пиздец. Собственные крики звучат у Птицы в голове, его дергает и трясет от боли, голос срывается. Он уже полуживой от болевого шока — ударов слишком много, они частые и сильные, он не может даже перевести дух, набрать воздуха — а ебаный Волков даже не захекался, тренированный, блять. Он запорет его до смерти — понимает Птица. Выход один. — Прекрати, это я! — пищит Птица, стараясь подражать тембру Серёжи. — Олеж, пожалуйста, стой, это я! Это Серёжа! По голосу получается не айтишник-неврастеник, а какая-то влажная мечта педофила, но Олег останавливается. — Серёж? Матрац прогибается по его весом, Олег быстро стягивает с глаз Птицы повязку. Тот жмурится, чтобы не выдать себя раньше времени. — Посмотри на меня, малыш. — Мне больно, — хнычет Птица, сводя бровки домиком, как это делает Серёжа. — Посмотри на меня, — повторяет Олег, и в этот раз участия в его голосе нет. Глаза приходится открыть. — Ты по-другому бы не остановился, — тараторит Птица уже своим обычным тембром. — Да, я обманул тебя, но это ради нас с Серёжей. Ты бы запорол меня до смерти, понимаешь? Твой любимый Серёжа уже не сможет сидеть наутро, ты просто в кашу там всё… Ты осознаешь, что мы с ним делим одно тело? Лица Олега он из своего положения не видит, но порка не продолжается. Олег откладывает тяжелый армейский ремень, собственнически сжимает ягодицу — Птицу всего передергивает от того, как к сильной фоновой боли добавляется новая. Вся задница и бедра как огнем горят, самое легкое касание — точно удар. — Придется наказать тебя по другому, — Олег лезет к его заднему проходу, сует палец — на сухую, чтобы было больнее. — Надо хорошенько вытрахать из тебя всю эту дурь, чтобы на других альф даже не смотрел и моего Серёжу плохому не учил. Птица сказал бы, что это ебаное безумие — еще с утренних приключений не всё зажило, но протесты замирают у него на языке, не сорвавшись. Олег всегда может опять взять ремень. Или что угодно еще, если подумать. Набор пыточных инструментов вполне вписывается в атмосферу этого подвала. Испанский сапожок — да запросто. Железная груша — дайте две! Олег натягивает повязку обратно ему на глаза, шлепает по воспаленным красным ягодицам. Птица коротко вскрикивает, вертит головой, но повязка плотная и широкая — он теперь может ориентироваться только на слух и чужие касания. — Он нигде перед тобой не провинился, — на пробу начинает Птица, с досадой замечая, что его голос подрагивает. Он не боится Олега — нет, вовсе нет. Он чувствует раздражение к ситуации, жгучую ненависть к Серёжиному ебырю и боль — вполне физическую от порки, но еще немного душевной — ведь завтра Серёжа снова простит Волкова за пытки над Птицей, снова будет ластиться к нему, как течная кошка, мурчать, сосать и отдаваться, как будто всё существование гениального программиста Сергея Разумовского сводится к удовлетворению его бывшего альфы. — Это правда. Он не хотел ни с кем встречаться после тебя, не хотел сводить метку, — Птица шмыгает носом, дергается, стремясь уйти от прикосновений. Олег рывком возвращает его бедра на место, шлепнув еще раз для профилактики. Ввинчивает пальцы внутрь, едва-едва смочив их слюной. — А откуда я знаю, что делал ты, когда перехватывал контроль над его телом? — Олег сжимает его волосы в кулаке, лезет указательным и средним в рот, другой рукой орудует у него в заднице. Птица ощущает себя куском мяса на вертеле, пальцы толкаются в горло, вызывая тошноту. — Скажешь, ничего — не поверю, сука пернатая, — Олег притирается к нему бедрами, давая почувствовать вставший член. — Давай, по-честному: оргии, альфы на одну ночь, эскорт? — Вакуумный стимулятор и два маленьких вибратора, — Птица гулко сглатывает, старается выдавить изо рта чужие пальцы, но слова все равно выходят невнятные. — Это правда. Нашему телу не нравится проникновение, особенно членом, никогда не нравилось, и ты бы знал это, если бы имел хоть зачатки эмпатии. Нам больно. — Пиздишь, — смеется Олег. — Думаешь, я не знаю своего омегу? Мы с ним с восьми лет не разлей вода, у нас нет секретов — ну, не считая тех, что могли появиться из-за тебя. Ты плохо на него влияешь, птичка-синичка, очень плохо. Но твоему влиянию пришел конец, ты ведь тоже это чувствуешь? Птица не знает, что на это ответить, потому что чертов Барбос прав: с его возвращения Серёжа спорит с ним, как в самые пиздопротивные подростковые годы, не соглашается ни в чем — ради принципа, назло. — Раз не хочешь говорить, где блядовал, пока меня не было, хорошо, — Олег пристраивается к нему сзади, смазывает себя, судя по характерным мокрым звукам. — Я всё равно узнаю, а пока буду исходить из самого плохого сценария. И получишь ты за это соответствующе. Входит грубо и полностью, не давая времени привыкнуть. Шипит, дышит тяжело, прижавшись вплотную, его брюки задевают выпоротую задницу Птицы, и терпеть это молча он не может — жалобно скулит в матрац, прикусив щеку изнутри. — Терпи, сука пернатая. Скакать по чужим хуям приятно было? — Ненавижу! — одними губами выстанывает Птица на каждом толчке. — Убью, убью, блять, больно! Олег пыхтит над ним долго, порыкивает, лапает и говорит пошлости. Задница у Птицы всё так же горит, но боль от проникновения притупляется к концу действа — в этот раз чертов Тузик смазал его на совесть и даже немного растянул. Удивительное великодушие. Кончив, Олег сразу же отходит от него, и холодный воздух неприятно обжигает Птицу пониже спины. В подвале раздается жужжание. Птица вертит головой, забыв, что на глазах повязка, а затем чувствует — как прогибается под Олегом матрац, как холодный тюбик падает рядом с коленом, касаясь его. — Вибратор, ты говоришь? Все для комфорта клиента, — усмехается Олег, поднося к его промежности то самое, жужжащее нечто. Птица весь подбирается, сжимается против воли — он не знает размера, не знает, куда Олег решит изнасиловать его в этот раз, какой поставит режим. Серёжа использовал игрушки внутрь только в течку, и толщина того фиолетового фаллоимитатора едва дотягивала до двух тонких Серёжиных пальцев. Всё остальное время ему и в голову не приходило в себя что-то засовывать — все его лучшие соло-оргазмы достигались разнообразными девайсами для внешней стимуляции. — Стой! — просит Птица, слепо хлопая глазами под повязкой. Олег резко проталкивает вибратор внутрь — не в ноющую задницу, уже легче. Он широкий, холодный, мокрый от смазки. Не самый твердый, как будто бы силиконовый. Но он раза в два больше, чем надо, он распирает сильнее, чем член, и Птица стонет, безуспешно дергает бедрами в сторону, только стирая кожу под веревками. — Тшш, куда ты? — Олег впивается в левую ягодицу ногтями, заставляя Птицу заорать. — Ты же сам сказал, что тебе такое нравится! Вот, лежи, кайфуй. Давай-ка мы заткнем тебе попку, чтобы моя сперма не вытекла, а ты пока поработаешь другим местом, м? Олег перемещается по матрацу, касается распухшего ануса, вталкивает туда стальную пробку, ледяную, несмазаннную. Реальной боли она не приносит, только небольшой дискомфорт, но Птицу пугает внезапность. Он не видит, что происходит, не может пошевелиться, не может бороться. Вибрация усиливается — это Олег нажимает на кнопки в основании ствола — больше, еще больше, уже нестерпимо. — Нет, нет, слишком сильно! — взвизгивает Птица. — Это всего шестая скорость из десяти, сорока, — Олег дергает его за волосы вверх, заставляя выпрямиться. — Привыкай и не ори, посмотрим, как ты на десятой запоешь. Вибрация неприятна, болезненна — от нее хочется избавиться, вытолкнуть из себя, и когда Птица рефлекторно пытается это сделать, Олег бьет его по лицу. — Думаешь, сука, самый хитрый тут? Сам виноват. Я хотел повышать постепенно. Олег отходит, шуршит у стены какими-то вещами, потом снова нагибает Птицу раком и заклеивает ему клейкой лентой по линии промежности, обездвиживая вибратор вместе с анальной пробкой. А потом повышает скорость. Раз, два, три, четыре. Птицу выгибает, трясет, веревки трутся о лодыжки и связанные руки. Птица кричит бессвязно и пронзительно, дискомфорт по щелчку пальцев трансформируется в боль, оверстимуляцию, которую невозможно терпеть. — Стой, блять, нет, мне больно, прекрати, прекрати, прекрати! — тараторит Птица, с трудом формируя отдельные слова из рвущегося наружу крика. — От вибратора тебе не больно, ты же сам говорил, — ухмыляясь, Олег тянет его за волосы наверх, тычет членом в губы, сжимая голову обеими руками. — Давай, возьми его в рот, пососи. Птицу трясет и дергает — движения таза рефлекторные, он не может их контролировать, он не замечает, что плачет, пока повязка не намокает. — Хватит! Урод, блять, прекрати, хватит! Ненавижу! — Попроси меня, сука, — Олег хватает его за подбородок, мажет членом по щеке, толкается в губы, — попроси вежливо. — Пожалуйста! — выкрикивает Птица, не успевая задуматься. — Пожалуйста, пожалуйста! Он бы не просил, если бы Олег причинял ему боль обычным способом, но эта болезненная стимуляция каким-то образом хуже: ее невозможно терпеть, от нее сходят с ума нервные окончания в самых чувствительных местах, и Птица готов на что угодно, лишь бы она прекратилась. — Хорошо, — Олег собирает его волосы в кулаке, стискивает на затылке. — Я сделаю поменьше, когда кончу тебе в рот. В твоих интересах ускорить это, Птичка. Птица содрогается в рыданиях, слезы градом катятся из глаз, впитываясь в повязку, гиперстимуляция достигает своего пика, когда его тело выламывает в извращенном подобии оргазма — болезненного, нестерпимого, вымученного. Вместо обычной послеоргазменной пульсации Птица корчится в судороге, но Олег держит его за волосы, тянет на себя, ртом на свой член, вставляет пальцы между зубов. Птица трясется и скулит — он на грани обморока или полноценной истерики, всего слишком много, и он просто не может расслабить ни одну часть собственного тела, не может пустить Олега в горло, не говоря уже о том, чтобы отсосать ему по-быстрому. Не хочет — понятное дело, но еще и физически не может — все его тело непроизвольно дергается, челюсти стискиваются на Олеговых пальцах. — Ты об этом сейчас пожалеешь, блядь. Волков бьет его по щекам, дергает за плечи вверх, оторвав от пола, и швыряет на спину, как котенка. Теперь Птица лежит на связанных руках, упирается затылком в матрац, а его ноги разведены в стороны, все так же привязаны к железной конструкции на уровне коленей и лодыжек. — Прекрати это! — судорожно, панически, жалобно. — Пожалуйста, Олег, пожалуйста! — Ты курил когда-нибудь? — спрашивает Олег подчеркнуто-холодно, сжимая пальцами его сосок. — Я… что? — он не может думать, дышать, говорить, в голове лишь желание остановить эту болезненную вибрацию. Нет, был стрессовый период запуска первого обновления, когда Серёжу тошнило от энергосов и он для бодрости перешел на сигареты — буквально на пару дней — но какая, блин, разница? — Курил, курил, не утруждайся врать, — Олег похлопывает его по бедру, как норовистую кобылу. — Папарацци вас поймали. Увижу еще раз — получите оба. Мой омега, папа моих детей, курить не будет, это понятно? — Понятно, — всхлипывает Птица, выгибаясь в новом недо-оргазме — он еще болезненней предыдущего, невыносимый просто — приходится прикусить щеку до крови, чтобы не заорать во весь голос. — И еще кое-что, пассажир, — Олег щелкает чем-то небольшим и железным. — Если ты еще раз мне солжешь, притворившись Серым, я тебя уничтожу. Нет, я его уничтожу. Если ты еще хоть раз разыграешь карту с Серёжей, я просто не остановлюсь, когда он меня попросит. Птица проглатывает всё язвительное, что приходит ему в голову, выдавливает только: — Я понял. П-прости. Хватит, пожалуйста, я больше не могу! — Тшш, птичка, — Олег подсаживается ближе, опирается о его колено, опять щелкает чем-то железным. — Мы с тобой еще не закончили. Птицу скручивает в очередной судороге, и он беспомощно скулит, потому что вибрация не прекращается. Еще один псевдо-огразм, и он потеряет рассудок, он словно под наркотиками — хочется рыдать и смеяться, в голове ни одной цельной мысли, лишь темнота и голос Олега. К бедру прижимается что-то узкое и холодное — не как кубик льда, но как сталь. — Да, сучка, ножик, — в голосе Олега слышится самодовольная улыбка. — Хороший швейцарский ножик, которым я могу сделать тебе очень, очень больно. Он с ума сошел? Или это у Птицы пошли галлюцинации? Он уже не может с уверенностью сказать, что находится в сознании. Есть темнота — физическая, из-за повязки, но еще есть темнота внутри головы, облаком закрывшая все мысли, спрятавшая образы. В этой темноте есть голос Олега. К бедру Птицы прижимается лезвие, между бедрами неистовствует вибратор, а больше не существует ничего — матово-черный лимб, звон в ушах. — Знаешь, как делают на Востоке? — Олег поворачивает лезвие то острым, то тупым концом, а Птица изо всех сил старается не дергаться. — Чшш, да, вот так, полежи тихонько, а то порежешься. Птица хочет кричать, хочет просить, чтобы этот мудак хотя бы выключил вибратор, потому что это становится реально опасно — его тело дергается непроизвольно, рискуя напороться на нож. Но голос Птицу не слушается, вместо мыслей — черная патока, где над поверхностью плывет голос Олега. Олег касается его, снимает клейкую ленту и вытаскивает вибратор, жужжание прекращается. Тишина пугающе-оглушительна, и Птица почти рад, когда Олег заговаривает снова. — Стоит отдать им должное, — Олег ведет ножом выше, щекочет острым концом внутреннюю часть бедра, — эти ублюдки умеют держать своих омег в узде. Черные метки там почти на всех, а самым строптивым они делают чик, — острие касается лобка, и Птица перестает дышать, — и всё. Очевидная мысль, что Олег не станет вредить Серёжиному телу, не приходит. Птица сам не свой, будто весь его человеческий разум уснул, и остался маленький, глупый рептильный мозг — бей, беги, замри. Он замирает, потерянный в темноте, ослепленный, оглушенный, но ощущающий всё вдесятеро сильнее: холод подвала на покрытой мурашками коже, ноющую боль после вибратора, веревки, повязку и нож — медленно скользящий вниз от лобка к клитору. Не видеть, что именно делает Олег с ножом — хуже, чем если бы он его на самом деле резал, а не дразнил. Не видеть — значит, быть беспомощным, а Птица ненавидит беспомощность. — Уверен, ты бы тоже стал гораздо послушнее, если бы я тебе это отчикал, — Олег фыркает, обводит чувствительную точку по кругу, другой рукой тянется к входу и вводит два пальца. — У тебя очень хорошенькая, тесная киска, но у них еще уже. Знаешь, что омегам иногда отрезают всю ракушку и сшивают края вместе? После такого никто не скачет по хуям, а дырки у них пиздец какие узкие. Хороший способ, как по мне. Пара моих знакомых из регионов так своих усмирили, да даже в Питере есть такие клиники. Это бы научило тебя повиноваться альфе, да? — Да, — выдыхает Птица, не узнавая собственного голоса. — Но тебе повезло, сучка, — Олег разочарованно выдыхает, почти лениво проводя лезвием по входу рядом со своими пальцами, — я хочу, чтобы Серёжа получал со мной охуенные оргазмы, а омеги после таких операций не кончают. Но помни, что я всегда могу передумать. — Да. Птица не спит и не в отключке, чувствует слишком много, но не может объяснить, откуда взялась эта неестественная покорность, словно опьянение. В густой смоле — голос Олега и холодные острые прикосновения ножа. Олег вытаскивает пальцы, подносит лезвие ко входу, кружит им вокруг, словно коршун, высматривающий жертву, а Птица задерживает дыхание. Из-за темноты только страшнее, в ушах звенит, но настоящей паники нет — ее тоже поглотила черная пустота внутри головы. — Кто твой альфа, м? — Олег надавливает на вход едва-едва, медленно поворачивает ювелирными, точными движениями. — Кому принадлежит эта киска и всё твое тело? — Тебе. — Правильный ответ, — Олег одобрительно похлопывает Птицу по бедру, водит острием по половым губам. — Посмотри на себя — ты же просто моя маленькая ебливая сучка, ты наконец-то начал понимать свое место в этом мире! Повтори-ка, кто ты? — Твоя сучка. Слова вырываются легко, сами выскакивают сперва из чернильной пустоты в голове, а потом падают с языка как первые капли дождя с тяжелого свинцового неба. — Именно так. Моя маленькая послушная сучка, говорящая дырка, куколка для ебли. Наконец-то мы достигли с тобой прогресса, но его надо закрепить. Олег отшвыривает нож; Птица дергается от резкого звука, замирает, не осознавая, что опасности больше нет, и можно шевелиться. Олег перемещается, снимает повязку с глаз, садится Птице на грудь и крепко хватает за подбородок. — Теперь ты выглядишь как грязная дешевая шлюха, с этим потекшим макияжем и зареванным личиком, — Олег гладит его мокрые щеки, размазывает слезы и тушь под веками. Птица не видит этих прикосновений, а чувствует. Темнота не исчезает после снятия повязки, он даже не уверен, закрыты у него глаза или открыты. — Покажи ротик, — приказывает Олег, и Птица повинуется. Олег запускает между губ пальцы, покрытые омежьей солоноватой смазкой, потом раздвигает Птице челюсти пошире и толкается членом. — Хорошо постарайся, сука, — рокочет, тяжело дыша, сразу хватается за волосы, наращивая амплитуду толчков. — Глубже бери. Птица движется за ним, как маятник — послушный и податливый, точно пластилин. Тик-так, толчки, слюна, вдохи по расписанию. Он плывет в чернильном густом мареве, а когда Олег кончает и уходит, наваждение спадает, и Птица начинает рыдать. Горько, отчаянно, навзрыд — он никогда в жизни так не плакал, даже Серёжа — плакса тот ещё — таких концертов обычно не устраивал. Птице одиноко, горько, обидно — ощущение покинутости просто выбивает из него воздух, потому что это не его эмоция, он не знает, как с ней бороться. Им воспользовались и выбросили, и ему так… так плохо от этого. Слезы льются без остановки, глупое, слабое тело содрогается в рыданиях, а потом Птица отключается, вымотанный и выжатый до полного изнеможения.