Волчьи колыбельные

***

Серёжа просыпается с мутной головой и ноющей болью во всем теле. Мир вокруг него серый, будто все краски выкачали, обесцветили кислотой, в горле горечь. Он не шевелится: моргает, прогоняя горячую влагу, натягивает одеяло повыше. Это всё ему не приснилось — убеждает себя, вспоминая прошлую ночь. Кровь и Димины крики, что долго будут преследовать его в кошмарах, искаженные злой похотью лица Олеговых наемников. И самого Олега — чужого, страшного, глухого к его мольбам. «Тебе не приснилось, да, — отзывается Птица. — Надо было пустить меня во второй раз, зря ты уперся.» «Помолчи!» — Серёжа стискивает зубы, давит в себе жалобный скулеж. Он не хочет вспоминать про второй раз, вообще никогда в жизни не хочет об этом думать, но картинки заполняют сознание. Силуэт перемещается в темноте, тяжело дышащий, дерганный. Чужими нервными движениями стягивает одежду, но под ней оказывается знакомое до каждой черточки тело. Этот чужак срывает с проснувшегося Серёжи одеяло, наваливается сверху, глаза в глаза, не моргая, дико, будто пришел убить его, а не трахнуть. В полумраке незнакомец приобретает черты Олега — смотрит с ненавистью, обездвижив Серёжу и прижав к постели, его карие глаза полностью черные, радужки не разглядеть. Это хуже, чем гон, ведь тогда Олег не был с ним агрессивен. Грубоват, да, но это не то же самое. Чужак-Олег кричит на него по-арабски, страшные отрывистые слоги срываются с его губ вместе с капельками слюны, пощечинами сыплются на Серёжу. Олег, не переставая выкрикивать непонятные Серёже приказы, дергает его пижаму вниз, трясущимися руками стягивает с себя белье, смотрит, не отрываясь, почти вплотную — между их лицами горчит джином Олегово дыхание. Олег берет его не просто грубо — по-настоящему жестоко. У Серёжи язык не поворачивается назвать это сексом, он никогда не чувствовал себя настолько использованным. Смятым и выброшенным, как испортившаяся вещь, как грязная одежда. Олег кричит по-арабски, вбивается в него остервенело, и, безусловно, это ужасно больно, но Серёжа ко многому привык — само отношение ранит гораздо больнее. Олег бьет его по щеке, закрывает веки, давит пальцами до цветных кругов — Серёжа не дурак, он понимает, что от него хотят и крепко жмурится. Старается дышать реже и тише, вообще не издавать звуков, не разозлить еще больше. Птица беснуется в голове, просится за руль, и соблазн отдать ему эту боль велик, но Серёжа боится, что если Олег почувствует в его запахе пряные нотки Птицы, если увидит желтые глаза, то просто придушит его этими же руками. Потом Олег грубо разворачивает его на живот и берет сзади — без подготовки, но всё-таки не на сухую — после ночных злоключений Птицы внутри осталось немного смазки. Серёжа вскрикивает от болезненных ощущений и неожиданности — с ним никогда такого не было, они с Олегом не практиковали анальный секс, и это жутко больно — но Олег вжимает его лицом в подушку, давит тяжелой рукой, заглушая крик, и трахает — бешено, яростно, с полными ненависти криками на арабском. Кусает везде, будто голодный пёс, добравшийся до куска мяса. Привлекать к себе лишнее внимание страшно, голос не слушается. Серёжа дышит через нос, стискивает челюсти, не сопротивляется. Притворяться спящим с середины полового акта глупо, но так спокойнее — словно это может защитить его от Олеговой ярости, может уберечь от смерти — а в том, что Олег в эту секунду способен убить его, сомнений почему-то не возникает. Серёжа не помнит, отключается он в процессе, или Олег кончает и уходит, отшвырнув его от себя, как вещь. Всё смешивается: задушенные в подушке крики, режущая боль, головокружение от недостатка кислорода, рука, пережимающая шею. Серёжа стирает слезы краем одеяла, трясет головой. Вчера ночью Олег его изнасиловал. Нет другого объяснения, нет правильных синонимов. Только глухое отчаяние от осознания. «Не хочу злорадствовать, — неожиданно ласково говорит Птица, — но ты мне месяц доказывал, что он никогда такого не сделает с тобой. А дальше станет только хуже. Пусти меня за руль, и я выведу нас отсюда, мы сбежим. Серёж, какие еще доказательства тебе нужны?» «Это какой-то бред, я должен поговорить с ним!» — протестует Серёжа. Куда Птица предлагает ему бежать? В лес? Лодкой — по озеру и лесными ручьями — до Финского залива? У произошедшего должно быть объяснение — не может не быть. Внутренне Серёжа был готов сбежать еще раньше, после того, что произошло с Димой, после того, как Олег остался глух к его слезам и просьбам пощадить Дубина, но признаться в этом почти так же страшно, как было ночью под Олегом. Он должен поговорить с ним. Олег приходит только к обеду, приносит завтрак и кофе с десертом. От самой двери тянет блинчиками, но Серёжу начинает мутить от запаха еды. Он подтягивает колени к груди, одеяло — до самой шеи, под его взглядом Олег замирает в проходе, сбитый с толку. — Что вы сделали с Димой? — Серёжа старается звучать спокойно, но голос позорно дрожит. — Когда ты ушел, я больше не слышал его… Серёжа не может выговорить слово «крики», потому что они и без того звенят в его голове с той минуты, как он проснулся. — Он жив, — Олег кривит рот, ставит поднос на тумбочку, но на кровать к Серёже не садится, считывая его закрытую позу, холод и страх в голосе. — Правда, я бы никогда не стал тебе врать. Он уже в цивилизации, ему оказывают помощь, я пощадил его ради тебя. Ты бы не хотел, чтобы я убил кого-то на гражданке, правда? Тут все так суетятся из-за этого, просто смешно. Как будто бы люди не умирают каждый день в авариях и от забитого холестерином сердца! Серёжа мелко кивает, выдыхает, хотя не помнит, чтобы задерживал дыхание. Взгляд его падает на блинчики с бананом и карамельным соусом, кофе и кусок тирамису с романтического ужина — они тогда так и не добрались до десерта. Олег всегда извиняется через еду, через сладкое. Проявляет свою любовь так же, это написано на первой странице инструкции к Олегу Волкову. Если Серёжа возвращался с универа на запах черничного чизкейка, значит, либо Олег будет тискаться и говорить, как сильно он Серёжу любит, либо он в запаре разбил Серёжину любимую чашку. — Ты злишься на меня из-за ментёнка, я понимаю, — Олег садится на противоположный конец кровати, взвешенный, спокойный. — Но я не мог поступить иначе. Было бы лучше, если бы я сразу пустил ему пулю в висок, чтобы не мучился? Я понимаю, малыш, правда, понимаю, что наши методы кажутся дикими, но это потому, что они действенные. На гражданке они выглядят излишне жестокими, и я надеюсь, что мне никогда больше не придется наблюдать такое и тем более показывать эту грязь тебе. Это было ошибкой — заставлять тебя смотреть. Прости меня. — Только за это? — неверяще выдыхает Серёжа. — Только за то, что заставил меня смотреть? Серёжа вздрагивает, потому что к Диминым крикам в его голове прибавляется зловещее рычание подмявшего его под себя чудовища. Не верится, что это был Олег. Не верится, что Олег способен на это. То, как спокойно он говорит про смерть и про пытки, то, насколько привычные для него эти вещи. — Вы делали это раньше, — не спрашивает даже, это всё время было на виду, Серёжа просто отказывался видеть. — Ты и твой отряд, Олег, скажи мне правду! — Я никогда не изменял тебе, лисёнок, клянусь, — Олег тянется вперед, но Серёжу передергивает от отвращения и страха. — Ладно, ладно, вот. Он неохотно отсаживается обратно к изножью кровати. Серёжа обнимает свои колени, стискивает зубы, чтобы подбородок не дрожал. В его картине мира горячие точки Олега были другими, как в старых фильмах. Тяжелым испытанием, закаляющим душу, местом, где люди, превозмогая страх, открывают в себе неиссякаемые запасы силы и храбрости. Уйдя с головой в многочисленные проблемы внутренней политики, Серёжа не обращал внимание на внешнюю, не задавался вопросами: ему было легче верить в лживые сказки, чем в то, о чем писали в Интернете запрещенные медиа. Химическое оружие, военные преступления и руины древних сирийских городов были где-то далеко, а Серёже все эти годы было легче не думать о специфике Олеговой работы. Каким же он был идиотом! — В твоем мире больших корпораций и модных кофеен это — дикость, конечно, — Олег поджимает губы почти брезгливо, — но мы всего лишь отвечали врагам той же монетой. Думаешь, мои шрамы на спине сами собой появились? Или Макс носит повязку на глазу, потому что любит пиратов? Серёжа качает головой, опустив взгляд. Он не спрашивал Олега о шрамах, хотя видел их. Не набрался смелости. Самые худшие — на спине, где на рубцах бугрится небрежная тату с жирным контуром, набитая поверх остатков еще какой-то татуировки, почти полностью срезанной. — Или, думаешь, мы подскакиваем посреди ночи в холодном поту, потому что не выключили утюг? — Олег криво усмехается, его кулаки сжимаются на ткани брюк. — Нет, Серёж, мы все прошли через ад, мы, в отличии от других, выбрались оттуда и смогли адаптироваться к жизни здесь. Ты скажешь, что я изменился, и будешь прав, но для меня самое важное, что никто из моих ребят не остался лежать в тех песках. И после всего, что там произошло, мы за своих не просто готовы убивать, а сделаем так, чтобы обидчики молили о смерти. — Я понимаю, — вырывается у Серёжи. — Я не согласен, никогда не приму твои методы, но могу понять, что ты потерял контроль, когда Дубин напал на твоего человека. «Еще оправдывать его начни! — шипит Птица. — И даже не смей напоминать, что я тоже убивал — это вообще про другое! И ты это знаешь! В его убийствах не было высшей цели, они все были ради кайфа, а я очищал город! Мы очищали город!» — Не то слово, лисёнок. Было бы верхом идиотизма выскрестись из кучи безвыходных положений, а сдохнуть под ударом недоделанного омежки-каратиста, вообразившего себя крутым полицейским. У Шуры такая рана была на голове, столько крови. Я хотел выпустить из этой белобрысой суки все пять литров, медленно, смотреть, как он бледнеет, как уплывает сознание, и стекленеет взгляд. — Но он жив, да? Ты правду мне сказал? — Серёжа сглатывает, тоже бледнея — слишком уж живо Олег описал свои кровожадные планы. — Да, жив, жив, — Олег отмахивается беспечно. — Мы изначально хотели оставить им предупреждение, чтобы он на собственном примере рассказал своим шакалам, что бывает, если перейти дорогу серьезным людям. Потом, правда, объявился его ёбырь, и живой Дубин был нам уже не нужен, но я решил оставить всё-таки и его. Ради твоего спокойствия. — Что? — Серёжа распахивает глаза, надеясь, что ослышался. — З-здесь был Игорь? — Да, ближе к ночи в саду обнаружился. Садовый Гром, ха-ха. Аркан его вынюхал, а ребята быстро объяснили, как надо себя вести. Хочешь посмотреть порно? Домашнее, свеженькое — только вчера сняли. — Вы, что… его тоже…? — Серёжа, побойся бога, у нас есть вкус! — Олег презрительно кривится, вытаскивая телефон. — Вот, глянь, свет, конечно, не с рабочей стороны, но и у нас никто режиссерское не заканчивал. На экране движется тело — монотонно толкается между неподвижных бёдер, густо заляпанных кровью. Матрас под телом тоже весь в бурых пятнах. Лица принимающей стороны не видно, но сверху точно Игорь. Это его силуэт, его хмурый сосредоточенный профиль. Серёжа, догадываясь, кто снизу, чувствует рвотный позыв. — А потом мы Грому сделали укольчик, — Олег улыбается уголком губ, пододвигает телефон ближе, и Серёжу мутит сильнее, — такой, особенный, гормональный. Слишком уж он сексуально активен — вот, напарника своего трахнул на камеру, к тебе клеился… А я не терплю, когда трогают моё. Чистых инструментов для кастрации у нас не нашлось, но метку в подарок он получил. Визжал, как жалкая сопливая сучка, когда… — Прекрати! — воет Серёжа, зажав уши руками и зажмурившись, — убери, хватит, я не могу! Он хотел отомстить Грому, он ненавидел его — тот, в конце концов, лишил Серёжу соцсети, его детища, засадил его в тюрьму, а потом и в дурку, где избивал и унижал, но Серёжина жгучая ненависть не предполагала такое. Ни один план мести Грому не включал изнасилование Дубина и рабскую метку — если Олег именно ее имел в виду. Это — приговор, после такой метки — только стреляйся, процент удачных операций по сведению в пределах пяти, и всё равно остаются последствия для здоровья. — Не трогай меня! Не трогай! — Серёжа пытается вырваться, его трясет, слезы катятся из глаз, но Олег не отпускает — держит его в руках, как в смирительной рубашке, выронив телефон. — Тихо, тиш-тиш-шш, прости, прости. Я снова показываю, хотя обещал уберечь тебя от этой грязи. Прости, лисёнок, тише, ну же, давай посидим, успокоимся. Серёжа трепыхается, но больше из принципа. Куда он может деться из этих рук? Из этой комнаты? Из этого дома? Он — кукла с оборванными нитями, балерина в шкатулке, которая танцует, только когда ее заводят ключом. Он всегда был таким беспомощным? Или же крепкая, как ошейник, любовь Олега сделала его таким? Или любовь к Олегу? «Всё ты можешь, не прибедняйся, — договаривает за него Птица. — Я спасу тебя от него, просто дай мне шанс. Не мешай, один раз, пожалуйста. Позволь мне спасти нас обоих.» Серёжа смаргивает слезы, шмыгает Олегу в плечо. Тепло и запах альфы обступают его, затормаживают мысли, Олег медленно и ласково поглаживает его по лопаткам, перебирает легкие волны распущенных волос. «Мы должны поговорить о вчерашнем,» — решает Серёжа и повторяет ту же фразу вслух для Олега. — Конечно, маленький, — Олег отстраняет его немного, чтобы взять лицо в горячие ладони и мягко погладить мокрые щеки. — Я осознаю, что тебя это травмировало, я… прошу у тебя прощения. Я не должен был нести войну сюда, свои привычки и способы расправы с врагами. Смешивать эти два мира. Ты — весь мир для меня, а я расстроил тебя и не слушал, заставил смотреть на всякую мерзость. «Расстроил?! — внутри его головы Птица давится несуществующим воздухом, каркает в приступе нервного смеха. — Блядь, да он же непрошибаемый совершенно! Как с ним вести диалог? Он изнасиловал тебя, а не расстроил, вот как это называется!» Серёжа не может до конца осознать, что по этому поводу чувствует. С ним всегда так — если Птица занимает какую-то цельную, твёрдую позицию, всё Серёжино существо инстинктивно хочет занять противоположную. Сейчас такого ощущения будто бы нет, он — что бывает нечасто — согласен со своим крикливым альтер-эго, но яркая гневная тирада Птицы словно бы снижает градус Серёжиного возмущения. — Прости, лисёнок, мой самый любимый, самый ласковый малыш. Ты такой чувствительный и сопереживающий, а я не подумал, чурбан толстокожий, что взять с военного, да? Олег обнимает его. Серёжа злится за вчерашнее и не хочет этих объятий, но когда теплые сильные руки смыкаются на его спине, когда Серёжу затапливает запах из расстегнутого воротника рубашки, его накрывает такой больной всепоглощающей нежностью, такой глубокой привязанностью к своему альфе, что трепыхаться больше не хочется. «Серёжа, ёб твою налево! — не выдерживает Птица. — Растекся, блять, лужей, поплыл корабликом, курс — в пизду! Соберись! Вы не поговорили!» Серёжа знает, что это неправильно — сидеть вот так в обнимку, даже не обсудив вчерашнее, в нем еще живут отголоски того липкого страха, тело словно деревянное, мысли путаются. Олега не хочется видеть, но хочется обнимать — вот так, как сейчас, тепло и спокойно, как ему всегда становится в руках альфы. Он обнимался и целовался бы с Олегом днями напролет, не вылезая из кольца родных рук — секс переоценен, для Серёжи уж точно. «Ты уже не мыслишь здраво, ты себя со стороны вообще видишь? Я вижу. Мы сбегаем, сегодня же, хочешь ты этого или нет.» «Ладно, попробуй, — нехотя соглашается Серёжа. — Но дай мне еще пару минуток…» «Какие, нахуй, пару минуток? Пообниматься со своим насильником? Серёж, ты охуел совсем уже? Разомлел, блять, еще возбудись мне тут! И ты еще фыркаешь на стереотипы о тупых омегах-давалках!» Серёжа начинает злиться: на себя — за слабость, на Олега — за вчерашнее, и на Птицу — потому что это другое. Серёжа не простил ему всё, и он уж точно, прости Господи, не думает сейчас о сексе, но ему нужно родное тепло и ощущение защищенности, и это какая-то идиотская шутка Вселенной, что именно Олег может это ощущение дать. Он шевелится, пытается отстранить Олега от себя. — Не пущу, — Олег жадно вдыхает запах его волос, сжимает крепче. — Не пущу, пока не простишь меня. — Отпусти, Олег, — просит Серёжа, зная, что силы неравны, а ему нужно немного пространства для разговора, он не может сохранять ясный рассудок, лёжа лицом на груди у Олега. — Не-а. — Отпусти, ну пожалуйста, мы не договорили! Олег недовольно рычит, точно разбуженный хищник, но хватку разжимает. Серёжа отсаживается подальше, вплотную к изголовью, вжимается в него, загораживается коленями. — Я услышал тебя и твои извинения, — начинает, отведя глаза в сторону. — Но это… не всё. Язык немеет, а губы начинают жалобно подрагивать — Серёжа физически не может выговорить свою главную претензию, не может озвучить. — Что не так, малыш? — Ты мог бы — в теории — убить меня? Этот вопрос простой, вырывается, словно надутый гелием воздушный шарик из рук трехлетки. — Конечно, нет! — Олег распахивает глаза шокированно, почти испуганно. — Малыш, ты чего?! Олег дергается в его сторону, но с видимым усилием заставляет себя остаться на месте, продолжает, сбавив эмоции и тон. — Никогда. Я… нет, никогда. Раньше я думал — когда уходил в армию и накручивал себя по-всякому — думал, если застану тебя с любовником, могу… сделать что-то плохое. Но… нет. Ни за что, — Олег сжимает кулаки, глядит на него влюбленной побитой собакой. — Мне давно не восемнадцать, я знаю, что такое убивать, и я никогда бы не смог… Мир без тебя недостоин существовать. Никогда, малыш. Я даже руку на тебя поднять не могу. «Интересное кино! — присвистывает Птица. — А меня он чем бил в его картине мира? Ногой?» — Да, да, я тебе верю, — Серёжа кивает, сглатывает гулко, отводит глаза. Взгляд Олега наполнен болью и слепым обожанием, и Серёжа точно не сможет проронить ни слова, пока на него так смотрят. Он изучает взглядом кофейного цвета занавески, белый халатик на вешалке, выглядывающий из приоткрытого шкафа. — Ты увел меня в спальню, да? Помнишь? Олег кивает, неопределенно дернув плечом, мол — а что в этом удивительного-то? — Потом ушел, — медленно, на пробу договаривает Серёжа, комкая одеяло на коленях. — И вернулся уже поздно ночью. — Что? — Олег непонимающе хмурится. — Ничего такого не помню, но мы с ребятами были немного не в себе, так что… — Ты тоже принимал наркотики? — Половину дозы. Прости, малыш, я знаю, что это вредно, я раз в год что-то такое могу себе позволить, не чаще. У нас и нет обычно наркоты, знаешь? Это у Макса пара таблеток с задания завалялась, чертов торчок заныкал втихую. — И ты ничего не помнишь? — Серёже одновременно хочется и не хочется услышать утвердительный ответ. Он вязнет в этой ситуации, в собственном молчании, вине, в осуждении Птицы — тонет во всем этом мерзком ощущении после вчерашнего, как в болоте, разлепляет слезящиеся глаза. — Ты меня вчера изнасиловал. Тишина после длится всего несколько долей секунд, но Серёже она кажется пропастью, вечностью, холодным безвоздушным пространством, затягивающим его, точно черная дыра. — Что? Серёж, это бред, — Олег неверяще трясет головой. — Что ты себе выдумал? Подбородок снова начинает дрожать. «Газлайтинг, ну конечно. Ты молодец, продолжай, — ободряюще добавляет Птица. — Не позволяй ему соскочить с темы — мы оба помним правду, а он будет валить всё на наркотики, но ты не должен его прощать. Нельзя. Напрощался уже.» — Я бы никогда так с тобой не поступил, мне даже думать противно…! — Олег подсаживается ближе, но руки держит при себе, касается коленом Серёжиной ступни. — Лисёнок, что у тебя за глупые шутки? А ну-ка, посмотри на меня. Постельное белье — кипельно-белое, пол — приятного орехового цвета, брюки Олега черные, ботинки тоже, а на широком запястье поблескивают платиной дорогие часы. Поднять глаза на Олега выше его сил, Серёжа в целом уже не видит ничего — комната плывёт от слёз. — Я не вру, ты пришел и… напал на меня. Я видел, что это точно ты, и запах был твой, я не сошел с ума, ты был под наркотиками и не помнишь, а мне было очень, очень больно, — шепчет Серёжа без пауз и пробелов, стиснув одеяло в скованных дрожью пальцах. Замолчит сейчас — и не выдавит из себя больше ни звука. — Это исключено, — Олег качает головой, накрывает ладонью его руки, сжимает, теплом прогоняя дрожь. — Я не утверждаю, что ты врёшь, но это просто невозможно. Я никогда бы не сделал что-то против твоей воли, я никогда не принуждал тебя к чему-либо. Разве не так? Серёжа слышит, как в голове кричит Птица — без слов, просто долгое «а-а-а» на выдохе, не пытаясь донести какую-то мысль, но с отчаянием доведенного до последней черты человека. Но Олег действительно никогда не… В шестнадцать Серёжа поцеловал его первым. В восемнадцать Серёжа хотел их первого проникающего секса так же сильно, как Олег, если вообще не сильнее. И сейчас — да, после больницы Серёже до сих пор сложно разобраться в собственной голове, и да, он боялся Олега в определенных ситуация, связаных с сексом, но это ведь другое? Олег никогда не брал его силой — кроме вчерашней ночи. — Не принуждал, — на выдохе Серёжа склоняет голову ещё ниже, слезы даже на щеки не попадают, срываются сразу на поджатые к груди коленки. — Ну вот. Твой пассажир меня не любит, и за дело, — Олег поглаживает его ладонь, отводит рыжую прядку волос от лица и заправляет ее за ухо — спокойный, терпеливый, рациональный, — но его мнение меня не волнует. Я в отношениях с тобой, ты — мой омега, и я никогда бы так с тобой не поступил. Я всегда тебя слушаю, ты — мой партнер, а не игрушка для секса, неужели я когда-то давал тебе повод в этом сомневаться? — Но я помню, — Серёжа пытается высвободить руку, но Олег не пускает — сжимает его ладонь чуть крепче, греет своей, — мы никогда не занимались анальным сексом, это сложно забыть! Я не хотел, но ты даже не дал мне ничего сказать — разбудил и сразу же навалился как животное! Ты кричал на меня! — Это похоже на галлюцинации, Серёж, ты меня пугаешь, — нахмурившись, Олег берет его за подбородок, заставляет посмотреть на себя, — ты точно не пьешь тайком ничего из того, что я давал тебе с самого начала, когда ты слезал с Рубинштейновских гадостей? «Правильно, Серёжа, — Птица передразнивает Олега, достаточно похоже копируя его манеру и тембр, — это не я был под наркотиками, а ты лекарств наглотался! Ведь если мне что-то не нравится, значит, этого не было!» — Ничего я не пил! — возмущенно выдыхает Серёжа. — Я злился на тебя из-за Дубина и плакал, потом заснул, а ты ворвался в спальню и изнасиловал меня. — Абсолютно невозможная ситуация, — упирается Олег, — ты уверен, что это был ты, а не твой паразит? Я мог быть с ним грубым, но с тобой — никогда, малыш, клянусь. Тебя мне хочется только нежить и ласкать. И мы действительно никогда не пробовали с тобой анал, так что это однозначно был твой злой пассажир. Я принесу хороший крем, если что-то болит... — Но ты видел мои глаза! — вдруг вспоминает Серёжа. — Я видел твое лицо, несмотря на полумрак, ты видел моё. Я разглядел, что у тебя зрачки были огромные и чёрные — значит, ты не мог перепутать нас с Птицей. — Это нелогично, Серёж, — Олег берет его за руку и касается губами запястья. — Я мог переборщить с воспитанием твоей желтоглазой кукушки, но если бы я увидел твои прекрасные васильковые глаза, мне бы в голову не пришло быть с тобой грубым. Я люблю тебя, и меня обижает, что ты так обо мне думаешь. «Ты сам видишь, Серёж, — Птица бессильно пожимает плечами. — Он даже не извинится. Он полностью ебнутый, такой же, как и остальные, и вечером нас в этом доме уже не будет, хочешь ты этого или нет. Ты думал, что жестокость к шавке Грома была исключением из правил, но это не так. Твой Тузик потерял берега, и следующим, кого он запытает до смерти, будешь ты. Я не могу этого допустить.» — Ты меня не слышишь, — всхлипнув, Серёжа прячет руки под одеяло, влажный след чужих губ горит на коже огненным клеймом. — Я говорю, что пережил по твоей вине, а ты пытаешься выставить меня сумасшедшим! Мне было больно — до сих пор больно, ты кричал на меня, видимо, по-арабски, я не знаю, и насиловал так жестоко, как б-будто я какая-то вещь. Мне было так страшно и больно, я просто хочу, чтобы ты мне поверил! — А ты говорил мне об этом? — вдруг спрашивает Олег, и мягкие нотки в его голосе твердеют. — Во время нашей близости, говорил, что тебе больно или что-то не нравится? Просил остановиться? Серёжа теряется с ответом. Он молчал, как партизан, полуживой от страха перед неадекватным, агрессивным альфой в наркотическом приходе. Он молчал. Вскрикнул раз или два, плакал в подушку, но… — Не говорил, — удовлетворенно кивает Олег. — Резюмируем: я уверен, что это был твой пассажир, но даже если предположить невозможное, то есть сценарий, в котором я был груб с тобой, ты даже не сказал мне, что тебя что-то не устраивает. Так? Серёжа молчит. Птица тоже. Они могут спорить так до бесконечности — Олег всё равно не признает за собой никакой вины. Серёжа медленно моргает, подсохшие слезы неприятно стягивают кожу. Птица не говорит ни слова, но Серёжа точно знает — будь альтер-эго материален, он бы сейчас обнял его. А затем напал бы на Олега, отвлек его на себя, давая Серёже шанс сбежать. «Мы здесь не останемся, — повторяет Птица с мрачной убежденностью в голосе. — Нужно бежать. Сегодня же. Просто не мешай мне.» Ответить на это Серёже нечего. — В таком случае, твои очень серьёзные обвинения совсем не по адресу, Серёж, — Олег отпускает его, встает, отряхивая брюки. — Я не умею читать мысли, и вчерашнее недоразумение можно назвать максимум грубым спонтанным сексом, так что… Приводи мысли в порядок, завтракай, а я пойду за обезболом — голова просто раскалывается. Как придешь в себя — начинай собираться, ночуем мы уже в новом доме, здесь оставаться рискованно.

***

На кухне всё валится из рук. Таблетка застревает в горле, и Олег сгибается в приступе кашля, потом всё же умудряясь ее проглотить. С электрического чайника падает крышка, кипяток разливается по столешнице, руку обжигает паром. Олег, матерясь под нос, собирает полотенцем воду и просыпавшийся кофе, когда на кухне появляется Славик. — Пиздец, я умираю, — объявляет он, страдальчески скривив лицо, — чтоб я в мои годы еще раз взял в рот эту дрянь! — Мне тоже хуево, — Олег откладывает бесполезные сейчас таблетки от похмелья и достает вторую чашку, чтобы приготовить для отряда малоаппетитный раствор из сорбентов и янтарной кислоты. — Кто-нибудь навещал Шуру? Как он там? — Я утром отпер дверь, проверил — вроде всё было ок, потом поперся дальше досыпать. — Надо поменять ему повязку, — вспоминает Олег, — и еду принести. Ты сам-то голодный? Славик с отвращением качает головой. — Ну и славно, мне больше достанется, — заявляет подошедший Дракон. — Эх вы, старпёры, после пары веселых таблеточек уже в умиральную яму ползете. — Ты сам-то в паспорт давно смотрел? — Олег достает третью чашку и отодвигает оставшиеся блины подальше от цепких рук Дракона. — В какой из? — хмыкает Вадик, изучая содержимое холодильника. — В аргентинском меня зовут Хуан и мне сладкие тридцать лет. Олегу становится легче от этих шутливых перепалок — все чисто, слаженно и просто, никаких чувств, никакой вины и никаких последствий, всё, как было на заданиях. Он не помнит, как пришел к Серёже второй раз, но это, вероятно, случилось. В доме было три омеги в ту ночь, но Шура был заперт, Дубин — разъебан в хлам, и Олег даже в бреду бы не польстился на тело в настолько плохом состоянии. К тому же, одежда наутро была чистая, а если Олег в наркотическом приходе полез бы на Дубина, то обязательно измазался бы в его крови. Но Олег не помнит, какие глаза были у Серёжи в тот момент, он видел перед собой совсем другие глаза на чужом лице, он не помнит… Он мог навредить Серёже — действительно навредить, не просто заняться грубым сексом, а, например, свернуть шею в порыве злости. Откусить сосок, выдавить глаза, задушить или что угодно еще — необратимо. Серёжа никак бы себя не защитил, а Олег… Он видел перед собой одноразовое тело, он мог сделать, что угодно. Абсолютно что угодно. — Вад, а Джошуа вернулся? — спрашивает Славик, разливая кипяток по чашкам с куда лучшей координацией, чем это вышло у Олега. — Завис на ночь в блядушнике, — Дракон потягивается и зевает. — Рискует, конечно, менты сейчас будут нервные, сразу как Гром и его подстилка дадут показания. — Поэтому сидеть на жопе ровно нам нельзя, — вспоминает Олег. — Поедим, а потом все дружно ищем подходящую локацию. Наш коттедж запалили Гром с его сучкой, но мы можем перебраться куда-то недалеко, мне нравится это озеро. Плюс, Шурка ранен, долгая дорога ему повредит. Радиус — километров тридцать, и лучше найти пустующий дом, но если приглянется обжитый — ну, парой трупов больше, парой трупов меньше… Вы поняли. Кстати, мне кажется, или из подвала пахло горелым? — А, это Славик тушил о наших гостей сигареты, Макс предлагал повысить градус паяльником, но его Мигель вовремя утащил на свои «процедурки». Вену у этого торчка найти — целая история. Кстати, надо найти дом побольше, — морщится Дракон, — спальню хочется отдельную, ну или делить ее с кем-то сексуальным, а не, прости Господи, со Славкой и батареей его вонючих носков. — А то твои пахнут альпийской свежестью! — возмущается Славик. — Так, отставить, — Олег трёт лоб. — Если Джошуа на блядках, то кто тогда на дежурстве? — Макс с Мигелем. Ну, больше Мигель, у Макса, как обычно, долгий отходняк. Один Мигель — мало, но у него нет сейчас свободных людей. Славик полуживой, Дракон вне очереди не согласится, а от самого Олега пользы никакой — его еще немного трусит после разговора. Он ненавидит чувствовать вину, особенно перед Серёжей, особенно по такому вопросу. Олег делал очень плохие вещи с омегами — и не только с омегами. Он из кожи вон лез, чтобы это никак не отразилось на Серёже, чтобы Серёжа никогда об этом не узнал. Но Серёжа злится за этот секс, даже не представляя, что ему крупно повезло. Он мог по-настоящему пострадать, но Олег сдержался, и всё обошлось. Им бы обоим порадоваться и жить дальше, но нет, он придумал себе драму! — Поварёшкин, чего кислый такой? — Дракон отвлекается от щкварчащих на сковородке яиц, тычет в его сторону лопаткой. — Размолвки в райском гнездышке? — Вроде того, — цедит Олег, бездумно размешивая кофе. Гуща всплывает, все никак не осядет, чтобы можно было пить, а Олег мешает кофе по пятому кругу, потому что ему надо чем-то занять руки. — А что не так? Ты же альфа-мечта: сам готовишь, не стремаешься уборки, уж так вокруг своей кисы круги наворачиваешь, большиству омег и не снилось. Не бьешь, не пьешь, не изменяешь — ну, духовно, как минимум. Равноправие в действии. — Да хуйню он какую-то себе придумал, — Олег смотрит в сторону, всё еще чувствуя неловкость при обсуждении личного с командой. Он оберегал от них свои отношения с Серёжей, по минимуму делился информацией, а сейчас вроде бы уже бессмысленно — они все видели его омегу, помогали спасать, жили с ними в одном доме с тонкими стенами и слышали... разное. — Ну, расскажи всему классу, — подмигивает Дракон. — Сразу легче станет. — Он злится за вчерашнее, но не только за ментовскую подстилку. Он придумал, что когда мы ушли наверх, я его там… в общем, обидел. Хм... принудил к сексу, а это не так, он и слова против не сказал, всё как обычно было. А я никогда, вообще никогда его не принуждал ни к чему, мы пара, в конце концов! Олег знает, что в его рассказе не всё достоверно, но он не хочет пускаться в объяснения про синеглазого бету из одноразовых, стыдится и не хочет признавать, что был и второй секс, который Олег помнит урывками. Основная мысль не потеряна: Серёжа выдумал то, чего не было, сделал из Олега какого-то злодея и поверил в это. — Балованный он у тебя, — резюмирует Дракон. — Не слушается, потому что ты со своими прогрессивными взглядами слишком много ему позволяешь. Место омеги — на кухне, а если не занимать их домашними делами, в их головах появляются дурные мысли. Вон, до психушки твоего Рыжика довела эта свобода. — Дракон дело говорит, — поддакивает Славик, сочувствующе хлопнув Олега по плечу. — Надо, чтобы как раньше — молчали, с альфой не спорили, взгляд в пол, коса до пояса, ситец и лён, в доме чисто и пахнет пирогами, дите в животе и два карапуза рядом, чтобы точно никуда не сбежал. Киндер, кюхе, кирхе*, так сказать. — Вот как надумаем Мальвину замуж отдавать, — оживляется Дракон, — на правах названных родичей, надо будет хорошо проверить избранника, а то попадется какому-нибудь уроду… — Типа тебя? — скрипит зубами Славик, не разделяющий его веселости. — Шурка в этом плане почти бета, на заданиях — бесценный сотрудник, сколько раз он твою жопу неблагодарную прикрывал с воздуха? Дракон поднимает руки в жесте примирения, возвращается к своей яичнице. Олег цедит кофе мелкими глотками, незаметно поглядывает на Славу. Вспышка злости прошла, будто ее и не было, наемник сидит в телефоне, сербает черным чаем. То, что Шура для него — больная тема, видно невооруженным глазом, но Олегу не хватает информации и компетенций, чтобы разобраться в теме глубже, чтобы классифицировать Славкину агрессию. Это ревность? Дружеское желание защитить? Невовремя проснувшиеся отеческие чувства? Олег раньше других узнал вторичный пол Мальвины — на правах командира, после одной очень неприятной истории, а остальные — чуть больше года назад. У Шуры тогда уже имелась пуленепробиваемая репутация, он был профессионалом в своей области, и, разумеется, никто бы не стал к нему подкатывать. Джесс тоже спокойно работала в полностью мужском коллективе, его люди всегда прекрасно разделяли личное и работу. Ну, в случае Мальвины, не сразу, но после той истории эксцессов больше не было. — Возвращаясь к теме твоего Рыжика, — Дракон звенит тарелками в кухонном шкафчике, — дай ему остыть. Он увидел вчера то, что гражданским видеть тяжело. Пусть дуется, не дается в руки, проживает все свои омежьи истерики внутри. Сегодня наплачется, завтра проголодается и придет мириться, а послезавтра будет виться вокруг, как течная кошка, и заодно ценить начнет, какой ты у него хороший. Выебываться перестанет. — А если он снова начнет меня бояться? — Не начнет. Это же не ты мусорскую подстилку наказывал, а мы. Ну и потом, если чуть-чуть, то пусть боится, что в этом плохого? Захочет качать права, вспомнит Громовскую шавку и перехочет сразу. — И мы же все согласны, что Шуре лучше о вчерашнем не знать? — уточняет Славик. — Ну да, он не обрадуется, — соглашается Олег, — помните, как они с Джесс на наших одноразовых реагировали? Его вообще эта тема расстраивает. Больше Олег ничего не говорит, но видит перед глазами брызги крови на белых покатых стенах в салоне частного самолета. На бежевых креслах, узорчатом ковре, на приоткрытом илюминаторе. Они должны были сопровождать одного сирийского генерала — с этого всё началось. Генерал был двойным агентом, его крови жаждали обе стороны, но в остальном — задание, как задание, ничего необычного. Частный самолет, полная экипировка. Легкие деньги. Но этот генерал додумался взять с собой на борт двух наложников. Додумался усадить их рядом с собой, почти на колени, и трогать при охране. Додумался похвастаться, что на них черные метки, и что… ну, их возраст можно было угадать и по росту, и этот возраст явно не дотягивал до возраста согласия. Олег отвлекся на датчики, на разговор со Славой и полетное задание, а когда понял, что происходит, было уже слишком поздно. Шура перерезал их клиенту горло, прикончил с первых трех ударов, а еще три десятка наносил уже мертвому телу. Он был безумен — это даже на истерику не походило, но никто из прожженных и опытных вояк не рискнул подобраться к нему, остановить, забрать нож. Шура остановился, лишь когда силы кончились. Всё вокруг было в крови — кресла, салон, сам Шура. Из-под черной ткани выглядывали две пары испуганных глаз — дети успели отбежать подальше. Изувеченный труп генерала плюхнулся на пол с мерзким мокрым звуком, напитывая кровью восточный ковер. У Олега в наушнике диспетчер сообщил, что военный аэродром дает добро на взлет. Они были в очень глубокой заднице. — Так расстраивает, что аж головы летят, — добавляет Дракон, очевидно, тоже вспомнив эту историю. — Он тогда из омежьей солидарности что-ли так среагировал? Или у него в прошлом было что-то плохое? Слав, он говорил тебе что-то? Вы же, вроде, близки. — Мы не близки! — огрызается Славик, не дослушав. — Пардон, не так выразился, — поправляется Дракон, переглянувшись с Олегом. — А ты, Поварёшкин, знаешь что-то? Олег знает. Даже слишком много, больше, чем когда-либо хотел. Самолет пришлось спешно взорвать изнутри, представив всё, как удачное покушение противоборствующих сил, и подчистив за собой все улики. Детей они анонимно передали гуманитарной миссии ООН, а сами вернулись на базу, и там слова полились из Шуры, как вода из взорванной плотины. Олег не ожидал этого, он собирался давить тем, что он командир, грозить последствиями, выговором и наказаниями, но едва они с Мальвиной остались наедине, тот выложил всё. От общего — к частному. Был таежный городок и голодные девяностые. Был омега, чей первый муж бил его, а потом ушел, оставив с пятилетним Шурой. Потом был отчим, который безумно хотел сына-альфу, наследника проперженного дивана и кредита за телевизор, а омега рожал только бет и омег. Одного, второго, третьего — хотя денег им не хватало и на одного ребенка. Отчим поколачивал домашних, пил, водил домой таких же друзей-обрыганов, но по меркам того городка был завидным женихом — потому что принял омегу «с прицепом» и пил не запойно, хоть и регулярно. Омега рожал — без возможности купить витамины или нормально питаться — дети высасывали из его тела все силы, он серел, слабел, и в четвертую беременность были все показания к аборту — угроза жизни и омеге и ребенку, но плод был альфой, и отчим не дал разрешения. И имел на это право — ведь еще в первую беременность поставил папе Шуры черную метку. Разумеется, умерли оба, но отчим и в этом сумел обвинить «выблядка от другого хуя», считая, что Шура забрал у его супруга силы, и тот не смог родить «настоящего наследника». Разумеется, отчим сразу же захотел заполнить пустоту в постели Шурой, но тот отбился. Потом пытался продать пасынка бухим дружбанам, сдать его «в аренду», но тому снова удалось вырваться. Закономерно, что однажды ночью Шура оказался на улице этого небольшого таежного городка зимой в одной рубашке; отчим швырнул ему с балкона документы и посоветовал либо вернуться и смириться, либо искать богатого ебыря и не возвращаться никогда. Перекантовавшись пару дней у друзей, Шура уехал в таёжный город побольше и поступил в училище на электротехнику и связь — они единственные брали со второго семестра и с девятью классами, еще и давали общагу за копейки. Мог ли он забрать с собой младших братьев? На тот момент — нет, а потом было уже поздно. Отчим закрыл двухлетку и четырехлетку дома на две недели и исчез — уехал в рейс. Что произошло со средним братом, полиция так и не узнала — тела не было, отчим на суде хранил молчание. Шура винил себя. После техучилища, не найдя лучших альтернатив, он пошел на контракт, где, притворяясь бетой, пил огромные дозы блокаторов — допился до того, что сбил себе все гормональные циклы и, вероятнее всего, потерял возможность забеременеть. Когда он рассказывал об этом Олегу, он искал в этом плюсы — как минимум, он никогда не принесет в этот мир маленького человечка, и этот человечек никогда не узнает страданий — но Олегу показалось, что это оправдание, чтобы подсластить горькую пилюлю. — Ничего я не знаю, — отвечает Олег, понимая, что его молчание затянулось. — Только то, что Шура и правда практически бета во всем, что касается омежьих штук. Альфы его не интересуют, семья тем более, и он никогда ни одного альфу к себе не подпустит. «Оставь надежду, всяк сюда входящий.» — Воу, как пафосно, — Дракон откладывает вилку и прикрывает рот рукой, стараясь сдержать смех. — Неплохая идея для татушки на лобке, да? — Хватит зубоскалить, доедай и метнись за аптечкой — Шурке надо повязку поменять. — Есть, командир, — Дракон шутливо дает под козырек и возвращается к еде. Олег смотрит на Славика и жалеет о своих словах. Наемник не подает виду, но на лице у него — будто тень от тучи топит солнечную поляну — тускнеют краски, в глазах потухает огонь. — А Серёжа, представляете, думал, что мы оприходовали этого недоальфу, — Олег быстро меняет тему разговора, и вполне удачно. Дракон давится кофе, Славик тоже кашляет, и сам Олег не может сдержать смех. — У нас есть стандарты, ради всего святого! — искренне возмущается Дракон. — Ладно альфа, мы не привередливые, но ему далеко за тридцать, он никакущий внешне и, главное, мент — даже Макс под лошадиной дозой таблеток побрезговал бы. — А если бы тебе десять миллионов заплатили, — щурится Олег, — выебал бы майора? Дракон жует губу, прикидывая в уме возможности. — А вы бы узнали или нет? А в какой валюте? Смеясь, Олег качает головой, мол, сам выбирай, это гипотетическая ситуация. — Тогда пятнадцать миллионов — но долларов, и чтобы никто не узнал. Из соседней комнаты слышатся звуки: стоны, приглушенные стеной, стук мебели. — О, Макс опять дозу отрабатывает, — озвучивает Дракон инсайдерскую шутку, основанную на том, что все их лекарства, включая самые тяжелые, хранятся у Мигеля — единственного медика в отряде. Троица снова смеется, и на этот раз Славик не выглядит таким безнадежно несчастным.