Волчьи колыбельные

***

Улица, где Птица бросил машину, носит гордое имя «Вокзальной», но на вокзал полуразвалившаяся станция с двумя киосками — с билетами и прессой — точно не тянет. Перрон весь потрескавшийся, краска стерта, по облупленным стенам тянутся трещины и граффити. Людей мало, а вид у них уставший и хмурый. Птица заедает стресс батончиками «Сникерс», сжимает между пальцев билет. До электрички минут двадцать, а потом их уже не догонят. Нет, будь у них с Серым время подготовиться, он бы сработал гораздо чище. Но времени не было. После того, что эти уроды сделали с Дубиным, оставаться лишний день или два было нельзя. Птица импровизировал: спер ключи от машины, а второму внедорожнику пробил колеса, чтобы наемникам не удалось сразу же отправиться за ним в погоню. Выбрался из дома, подкупив собаку колбасой. Счастье, что дежурные еще отходили от наркоты, а снаружи лил дождь, и звук заведенного двигателя никто изнутри коттеджа не услышал. Когда он добрался до цивилизации, дождь даже не собирался заканчиваться. Зато кончилось топливо, а денег с собой Птица взял меньше, чем рассчитывал — времени шариться по курткам и кошелькам не было, надо было сматываться, и как можно скорее. Машиной, конечно, безопаснее, но даже если Птица найдет деньги на бензин, Волков может отследить номера. Значит, оставалось ехать поездом — но не в сторону Питера, а в строго противоположную. План хорош своей простотой: оторваться от преследователей, в первой попавшейся кафешке с вай-фаем взломать позаимствованный из коттеджа ноут, покопаться в своих офшорах и с помощью этих денег затаиться на пару недель, пока Птица не обзаведется поддельным паспортом. Из дурки его забрали без документов, да и в целом, Сергею Разумовскому еще рано показывать свое лицо миру — этот мир очень жестоко с ним обошелся. Дожевывая третий «Сникерс» подряд, Птица нервно вертит головой, отходит к стене с облупившейся краской и оторванными объявлениями. Сердце вдруг заходится заполошным стуком, колени слабеют… Нет, нет, это всего лишь какой-то рабочий с ящичком инструментов — просто высокий и светловолосый, как Дракон, но точно не он. А этот, чей силуэт заставил Птицу вскрикнуть и дернуться — не Олег, просто внешность похожая, восточная; нос с горбинкой, черные брови и широкие плечи под кожаной курткой. От приторной сладости батончика болят зубы, и хочется пить, но Птица не может пошевелиться. Он в десятый раз сверяет время на билете, направление и номер поезда, ищет в выцветшем расписании на стенде свою электричку, сначала не может найти и паникует. — Черт, — выдыхает сквозь сжимающееся горло, — черт! Цифры прибытий и отправлений прыгают перед глазами, руки трусятся. Птица злится на себя за слабость и страх — это не его эмоции, это Серёжины. Он как был тряпкой, так и остался, маленький, инфантильный ребенок, которого даже десять лет без альфы не исправили, который кинулся к своему Тузику по первому зову! Пока Серёжа глубоко в подсознании, не отзывается, не мешает — и отлично. Разберемся без сопливых. Птица стискивает зубы, поправляет лямки рюкзака и обнимает себя руками. Поздней осенью темнеет рано, а дождь не добавляет тепла. Птица в водолазке, в толстовке и в спортивного вида куртке, но все равно начинает замерзать. Волосы спрятаны под шапкой, ботинки и брюки на него велики — взял у кого-то из бет, а ремень забыл, штаны теперь держатся на бедрах на честном слове. Прыгающие цифры складываются на свои места, и Птица находит нужный поезд в расписании. Но по времени он уже должен быть! Он не мог ошибиться перроном — ебаный перрон тут всего один, и поездов вообще не было последние полчаса. Он опаздывает? Люди вокруг него не выказывают особенного недовольства — они недовольные изначально, по дефолту, всё на том же среднем уровне кислого лица после тяжелого рабочего дня. Птица натягивает капюшон ниже, комкает обертку от «Сникерса» в кармане. На перроне становится больше людей, но это не люди Олега — Птица равнодушно скользит взглядом по мужчинам в черном, сером и синем. Дождь и тусклые фонари на станции не дают разглядеть многого. Птица вертит головой, снова впивается взглядом в билет. Минуты текут, а поезда нет, и с каждой утекшей минутой растет шанс, что Олег догонит его. Что Олег, Дракон, Славик и остальные сейчас вырастут перед ним из стены дождя и уволокут обратно. Что Олег сделает с Птицей за побег, страшно даже представить. Птица содрогается — и от холода, и от собственного воображения. Впервые за долгие годы думает о том, что ему это не по силам. Олег, его безумие, его насилие. Если… если побег не удастся, Птица абсолютно не уверен, что отважится на второй и последующие. Олег пугает его до смерти, парализует, отнимает волю, голос и всё, что делает Птицу — Птицей. Эта мысль вызывает удушающий стыд и злость. Черт, всего год назад Птица держал этот город у себя на ладони, твердой рукой хирурга, сжимающего скальпель, вырезал его грязь и пороки, видел это все — рентгеновскими лучами сканировал гнусное содержание города под тонкой корочкой исторического наследия: плутократию, прогнившие и продажные органы власти, бордели, картели, казино, «бездействие закона при содействии икон».* А сейчас? Он становится слишком похож на Серёжу. Олег занимает слишком много места в его голове, хотя не должен занимать вообще никакого! Птица должен сконцентрироваться на важном: на соцсети, на возвращении в Питер, восстановлении их с Серым честного имени, или, если не выйдет, на том, чтобы уйти в подполье и очищать город дальше. У них осталось достаточно денег на новый костюм и оружие, не проблема. А уж гнили, от которой нужно очистить город, осталось еще больше — она расползается, как спрут, как заколдованные змеи — на месте одной отрубленной головы вырастают две новые. Чумной Доктор лишь поскреб по верхам. Из завесы дождя появляются огоньки — слабые, едва различимые желтые ореолы на железной дороге, и Птица отвлекается, выныривает из своей головы и ставит планы на паузу. У него еще будет время — на то, чтобы разобраться с бывшим альфой, чтобы составить списки и стратегии для новой попытки изменить в этом городе хоть что-то — изменить радикально, огнем выжечь заразу, потому что все слова давно сказаны, и слова доказали свое бессилие. Электричка подъезжает к станции, желтые фары разрезают густые сумерки, звук колес успокаивает. Птице кажется, что ему даже удастся подремать полчасика. — Ну наконец-то, — шепотом ругается Птица, поправляя рюкзак, отлипает от облупившейся стены и шагает к краю перрона. — Всего-то на двадцать минут задержка! Поезд въезжает — шумный, вонючий, но такой долгожданный, что Птице уже плевать на все неудобства. Он подходит ближе, расправляет смятый от волнения билет, как вдруг путь ему преграждает высокая мужская фигура. Незнакомец вырастает из ниоткуда, но его широкое бледное лицо Птице незнакомо, так что он даже не напрягается — просто пытается обойти незнакомца. В этот момент его хватают сзади, мужик подскакивает, закрывая Птицу от людей на станции. Свет исчезает — это на голову Птице набрасывают черную ткань, а в шею впивается игла. Он вырывается, вскрикивает, но поезд пыхтит громче, тормозит, стучит железными колесами. Птицу оттаскивают назад, вокруг чужие руки — незнакомцев точно больше двух. Со звуковым сигналом открываются двери вагонов, Птицу волокут подальше от людей, поближе к выходу со станции. Как закрываются двери, Птица не слышит — лекарство действует, и он проваливается в темноту.

***

В 6:45 утра выходного дня оглушительно звонит телефон. Юля в полусне тянется сбросить вызов, выругавшись, но в последний момент замечает название контакта. Звонит Елена — приемная мама Игоря, на чьей даче они отдыхали на майские. Юля не общалась с Прокопенками особенно часто, тем более после недавнего расставания с их приемным сыном, значит, по пустякам она бы не стала звонить. Юля отвечает, прокашливается, но ее голос все равно хриплый, движения сонные, нескоординированные. Нефиг было до трех ночи взахлеб смотреть тот сериал про серийного убийцу в маленьком американском городке в 80-тых. Теперь спать хочется даже сильнее обычного, а голова мутная и туго соображающая. Сонливость, впрочем, слетает с нее моментально, когда Елена объясняет, что произошло. В половину восьмого Юля вылетает из подъезда с рюкзаком, протеиновым батончиком в зубах и недосушенными волосами и садится в служебную машину Прокопенко. Водителя она не узнает — после взрыва в полицейском участке знакомых лиц там почти нет, понабрали новых, каких-то безликих, улыбающихся так пусто и притворно, что, если бы Юля верила в теории заговора, решила бы, что новых сотрудников подослал им лично Стрелков. Прокопенко бледный, нервный, полностью поглощенный телефоном; резкие булькающие звуки приходящих сообщений сыплются из аппарата, как капли дождя, барабанящие по крыше. Юля благодарна, что ее взяли с собой, поэтому она не отвлекает его вопросами. Только когда они выезжают из города, и по трассе тянутся бесконечные леса, Федор Иванович замечает ее. Сперва он повторяет всё тоже самое, что Елена: Гром и Дубин работали над сложным делом и пострадали, они в больнице в тяжелом состоянии. А потом, оценив Юлину выдержку, добавляет немного подробностей. — Дима тайком расследовал дело Разумовского — ты же помнишь, всю шумиху со взрывами замяли, Стрелков помог, и Игорь повозмущался, но отступил. А Дима нет. Я не знал, Игорёк тоже не догадывался, а он всю осень параллельно с остальными делами искал Разумовского с Волковым. Прочесывал базы клиентов аренды домов и машин, покупки в интернет-магазинах, короче, я не знаю точно, как он вышел на них, но в среду он взял два дня отпуска и уехал куда-то, ничего не объяснив. — Один? — сердце Юли делает кульбит, в животе сворачивается страх. — Без Игоря даже? — Один, — Прокопенко расстроенно шевелит усами. — Я спросил у Игорька, может, он знает что-то, и тот влез в его рабочий компьютер и в записи по делу. Идиот, когда он понял, куда поехал Дима, он ничего мне не сказал, сам помчался туда, не известив никого, не взял табельное, ничего! Юля разочарованно стонет, ощущая сильное желание пиздануть Угорька по его беспечной, самонадеянной головушке. Дима хотя бы новичок в профессии, ассистент только-только из училища, но этот-то! — Да, я так же отреагировал. Но у нас с четверга участок снова осаждала Архипова с проверками, я не спохватился, что Игорек куда-то усвистал, наоборот, решил — хорошо, он не будет попадаться ей на глаза и злить ее своим упрямством. К тому же, он когда работает над делом, может пропасть дня на три, валяться по каким-то клоповникам, добывая информацию. Этой ночью позвонили из больницы — так и узнал. Лене сказал сразу, что ее не беру, но ты вроде покрепче будешь, — Прокопенко притих, потер пальцем выключенный экран телефона, размазывая отпечатки кожного сала, — там всё плохо, Юля. Очень. Областная больница *****горска выглядит достойно — это большое здание с несколькими корпусами и относительно свежим ремонтом. Пока они ищут нужный, Юля подтягивает шарф повыше, прячась от пронизывающего холодного ветра. Удостоверение Прокопенко открывает все двери, услужливый медбрат-бета проводит их до нужного корпуса, затем ведет по коридорам к лифтам. Поднявшись, они видят, как охрана заламывает скандалящего посетителя. — Юля! — зовет ее скандалист — высокий брюнет во всем черном — и та щурится, силясь разглядеть между телами охранников его лицо. — Калигари! Пустите его, это парень Димы, — она оборачивается к Прокопенко, и тот волшебным взмахом удостоверения останавливает некрасивую сцену. Валика отпускают, он трет пострадавшие руки, вскакивает с пола. — Посещать пациентов-омег может либо супруг, либо родитель, либо владелец метки, — устало повторяет медсестра заученную фразу. — Проведите нас к нашим сотрудникам, если не хотите проблем! Молодой человек пойдет с нами, — гаркает Прокопенко, а Юля помогает Валику отряхнуться и привести в порядок одежду. — Я с семи утра здесь торчу, меня уже выводили дважды, — он нервно, горько смеется, — а оказывается, у меня просто бумажки нужной нет, да и рожей не вышел! Юля прикусывает губу, признавая его правоту. Калигари из-за своего неформального вида, южной внешности и татуировок не раз и не два попадал под пристальное внимание полиции, даже просто гуляя по улице. Их заводят в палату интенсивной терапии — двухместную, но койка всего одна, рядом с ней пустое место. Грома сложно узнать: у него перебинтована голова, лицо — один сплошной синяк — распухшее, покрытое едва затянувшимися корками. Переломов тоже достаточно; между гипсами и больничной рубашкой выглядывают синюшные гематомы. У Юли слабеют ноги, а Валик рядом хватается за сердце, рвано всхлипывая. Дима. Если Игорь здесь один, зачит, Дима… не выжил? — Игорек… — осторожно начинает Прокопенко, подходя, — где Дубин? Игорь приоткрывает заплывший багрово-черным глаз, узкую щелочку среди распухших век, утробно стонет, сжимая пальцы в кулак. — Где Дима?! — выкрикивает Калигари, но Юля хватает его за плечо, вынуждая остаться на месте. — Н-не знаю, — хрипло шепчет Гром с несчастным видом, — я его не ви… Двери в палату распахиваются, и двое санитаров завозят койку на колесиках с лежащим на ней пациентом, рядом шагает сопровождавший их ранее медбрат, катя за койкой капельницу. — Вообще-то его еще рано переводить, но в реанимацию вам никак нельзя, так что мы решили, раз вам очень нужно увидеть своего сотрудника, мы пойдем вам навстречу и переведем его на денек-другой раньше, — тараторит он, поправляя на пациенте простынку. — Он стабилен, не беспокойтесь. Правда, нам вчера пришлось погрузить его под общий наркоз, а потом ввести максимальную дозу сильных обезболивающих и седативных, потому что… ладно, это вам пусть доктор рассказывает, у меня нет полномочий. Но допросить его не получится, он теоретически может прийти в сознание, но внятно говорить не сможет, ещё рано, была долгая операция. — Тогда позовите доктора! — приказывает Прокопенко, а Калигари, вырвавшись из рук Юли, подлетает к койке. Замирает над ней, боясь коснуться, прислушивается к тихому дыханию, сползает на колени рядом с бессознательным телом и затихает, невесомо положив ладонь омеге на предплечье. На Диме значительно меньше бинтов, и гипс только на левой руке, хотя синяки тоже есть. На скулах, у сломанного носа, и гораздо больше ниже, очень темных. Нет, приглядевшись, отмечает Юля, это не следы от ударов — это следы от укусов. Не метки, конечно — метки ставятся только на шею, приживаются только там, но это точно следы зубов. Гематомы, расползающиеся полукружьями по его рукам и в вырезе больничной рубашки. — Животные, — выдыхает Юля, ощущая головокружение. — Как это произошло? Угорек, ты слышишь нас? Гром с усилием моргает, морщится от боли. Тишину нарушают двое полицейских в мятой форме, замерших на пороге со стаканчиками сладкого химозного кофе из автомата. — Вы что тут делаете?! — пучит глаза один, и тем, как высоко поднимается тональность его голоса к концу предложения, он напоминает Юле кукарекающего петуха. — Кто пустил? — Звание, фамилия, — мрачно отзывается Прокопенко, — и причина, почему вы оставили без защиты своих потерпевших, ваших коллег, к тому же. Кофе вкусный был? Пирожки в буфете свежие? Местные полицейские тушуются под его взглядом, с ходу теряют задор и желание спорить. Из их извинительного тарахтения Юля понимает главное: когда Игорь пришел в сознание, он назвал нужный адрес, но было уже слишком поздно: полиция приехала к догорающему пустому коттеджу на берегу озера и уничтоженным уликам. Потом они искали подозрительные машины по камерам на междугородней трассе, опрашивали жителей ближайшей деревушки, но эти поиски пока ни к чему не привели. — Вольно, уйдите уже, — Прокопенко машет им в сторону выхода. — Ждите за дверью, от вас всё равно толку, как от навозной мухи. Гром растягивает синюшные разбитые губы в слабой улыбке и снова стонет от боли. — Дилетанты, — ругается Прокопенко, пряча удостоверение. — Понятно, что Волкова там уже нет, он-то как раз не дилетант. — Их не найдут по горячим следам? — шепчет Юля, подходя к Игорю. Рука ее замирает над забинтованной головой бывшего парня, несмело касается шершавой поверхности бинтов. Идиот. Какой же он чертов идиот! Юля не рассчитывала на многое, начиная встречаться с альфой — в конце концов, такие союзы до сих пор не стали нормой, они порицались, хоть больше и не запрещались. Бета бы такую хуйню не выкинул, он бы включил хоть одну клетку мозга и вызвал бы подкрепление. Хотя… Почему Дима не сделал того же? Омеги ведь должны быть осторожными, особенно в вопросе собственной безопасности. От Игоря заразился? Девиз «отвага и слабоумие» теперь не только Игорю Грому принадлежит? Прокопенко качает головой, тяжело опускаясь на стул рядом с приемным сыном. — Сейчас — точно нет. Сомневаюсь, что они уже за границей, но Призрак и его люди очень хороши в в том, чтобы залечь на дно, когда у них на хвосте спецслужбы сразу нескольких стран и целый ворох тайных полиций. Обхитрить пару провинциальных копов для них — как два пальца обоссать, я прошу прощения у дамы за лексику. Дверь распахивается, и за ней вырастают два силуэта в черном. Один высокий, как шкаф, второй пониже. «Вспомнишь говно, вот и оно…» — читает Юля по губам Прокопенко. — Что тут у вас опять происходит? — Стрелков проходит в палату, как к себе домой, а его безликий телохранитель Миша замирает в проходе, словно персонаж компьютерной игры со сбитым заданием. — А вы откуда здесь, Евгений Борисович? — Прокопенко встает, заметно нервничая. — Вопиющий случай! Пострадали сотрудники, которых я знаю лично, и которые очень дороги моему сердцу. Подумал, мое участие ускорит расследование: я вообще заметил, что там, где я появляюсь, все начинают бегать быстрее, думать лучше и раскрывать дела эффективнее. Такой вот катализатор для различных процессов. Юля знает, что спецслужбист лжет, как сивый мерин. Он и пальцем бы не пошевелил, чтобы помочь Игорю, а тем более Диме, который не является городской знаменитостью. Прокопенко тоже не верит, но понимающе кивает головой. Только теперь из-за спины Миши неуверенно выглядывает третий человек в белом халате, и телохранитель пропускает его в палату. — Вот это сборище, — устало выдыхает врач, разглаживая смятые листики истории болезни. — Вы все тут родичи? — Мы все здесь при исполнении, — хмуро отвечает Прокопенко, — так что прошу вас без пустой болтовни, только по делу. Что с моими сотрудниками? — С какого сотрудника начнем? Есть хорошая новость и плохая. — С хорошей, — Юля осторожно трогает Калигари за плечо, подтаскивает ему стул, чтобы тот не стоял перед койкой на коленях. — Нам всем нужно немного хороших новостей. Заторможенный, прилипший к Диме намертво, Валентин не сразу понимает, что от него хотят. Стрелков слушает разговор вполуха, что-то печатая в мобильном. — Ну, Игорь Константинович у вас крепкий, живучий, — доктор заглядывает в карту, листает распечатки анализов. — Переломы быстро срастутся, гематомы рассосутся, необратимых повреждений органов нет, есть вопросы по селезенке, но даже если придется ее удалить — ничего, без нее живут. Метка, конечно, тема сложная, деликатная, но мы пока держим его на блокаторах, антигистаминных и жаропонижающих, чтобы дать организму время свыкнуться с новым гормональным фоном. Физически Игорь Константинович настолько в порядке, насколько это возможно при его состоянии. Понимаю, выглядит наш пациент не очень презентабельно, но шрамы ведь альфу только украшают. Ну да, красавец писаный — думает Юля с горечью. Все его лицо сейчас похоже на рваную рану, страшно представить, в какие шрамы это все превратится. И какую метку он имеет в виду? Ошибся, наверное, Игорь же не омега. — А что по нашему юному ассистенту? — подает голос Стрелков. — А это как раз плохая новость, — доктор скорбно кривит губы, разглаживает и без того ровный лист бумаги. — Он еще без сознания, мы можем поговорить начистоту. Оперировали мы его шесть часов, все детородные органы просто сшивали по кусочкам. Они уже не заработают — это просто биологический факт. Было бы легче — и пациенту, и врачам — просто вырезать всё, но мы по закону не можем: у нерожавшего омеги до тридцати пяти нужно любой ценой сохранять репродуктивные органы, иначе под суд. Но, как я и сказал, Дмитрий демографии уже не поможет. Слова доктора оглушают. Что вообще могло привести к такому исходу? Юля не верит своим ушам, описываемые последствия больше напоминают ужасную аварию, а не… — О чем вы говорите? — хмурится Прокопенко. — Зачем что-то вырезать? — Что… — хрипло выдавливает Калигари, сжимая Димину ладонь в своей, — что с ним произошло, что…? — Его привезли с очень сильной кровопотерей и многочисленными разрывами, — поясняет доктор, сжалившись. — Прямая кишка далась проще всего, там не находится ничего незаменимого, восстановление будет очень долгим, но опасности практически нет. Но вот матка — другое дело. Мы зашили все разрывы, была полостная операция, трижды переливали кровь. Но мышцы, поддерживающие матку на своем месте, скорее всего, не восстановятся, и пациента ждет выпадение. Ещё нарушены все гормональные функции яичников, они сейчас, по сути, как пороховая бочка. Органы могут воспалиться и начать гнить, на них могут развиться многочисленные новообразования, фиброз не позволит тканям вернуть чувствительность, да и использовать их по назначению Дмитрий всё равно не сможет, честно, с ними больше мороки, чем пользы. — Как вы можете так говорить? — вырывается у Юли. Она смотрит на прикрытое простынкой бессознательное тело, на скрюченного над койкой Калигари. Они встречались чуть меньше года, но Юля знала, что Дима относился к этим отношениям очень серьезно. Знала, что Дима хотел большую семью из минимум трёх детей. Он рассказывал, как в раннем детстве, ещё не умея толком рисовать, всё время калякал улыбающихся человечков: себя взрослого и много детей вокруг. Юля не разделяла его ценности, но уважала их, и осознание, что… — Я на смене уже восемнадцать часов, девушка, — раздраженный, доктор щелкает ручкой, дописывая что-то в медкарте, — потому что за такие деньги никто работать не хочет, с кадрами беда. И полночи я занимался абсолютно бессмысленным рукоделием, сшивая по кусочкам орган, который на данный момент несет пациенту больше вреда, чем пользы! Потому что, конечно, у нас демографический кризис, и старые тупые кнопкодавы, которые никогда не родят сами, принимают такие же тупые законы! И если слезно жалеть каждого встречного, жалелка отвалится к концу недели! Юля понимающе кивает, отступив. — Ладно, — доктор прокашливается, поправляет воротник белого халата, — по другим последствиям всё более-менее. Рука срастется через две-три недели, синяки, рассечения и укусы пройдут, нос мы вашему сотруднику вправили, будут, вероятно, шрамы на лице, но тут уже на ваше усмотрение. Могу порекомендовать хорошего пластического хирурга. Еще будут психологические последствия, как можно догадаться. Сильный ПТСР, панические атаки, возможны даже эпилептические припадки; я не пугаю, но вы должны понимать, чего стоит ждать в подобной ситуации. Про работу ближайший год-полтора стоит забыть. — Когда он придет в сознание? — Валик гладит Диму по щеке, моргает несколько раз, его внимательные черные глаза влажно блестят. — С минуты на минуту. Из хорошего — нам удалось выявить следы спермы кого-то из насильников, мы отправим ее на экспертизу и пробьем по базам. — Можете не… — слабо начинает Игорь, и всем приходится замолчать, чтобы расслышать его тихий голос, — можете не отправлять. Это моя сперма. — Что?! Калигари в бешенстве вскакивает со своего места, но Юля инстинктивно преграждает ему путь. В ее голове — ни одной цельной мысли, и даже обрывочных нет, только шипящий звук телевизионных помех на неработающем канале — пищащий, равномерный, пустой внутри. Прокопенко хлопает глазами, переводя взгляд с Димы на Игоря и обратно. Стрелков выглядит заинтригованным. В кармане Юли мобильный вибрирует приходящим сообщением. — Что ты сказал?! — кричит Калигари. — Как в нем может быть твоя чертова сперма, какого хрена?! — Они использовали презервативы, — медленно, морщась от боли, поясняет Игорь. — А я нет. Это было их условие — чтобы мы смогли вовремя получить помощь, чтобы они отпустили нас и довезли до цивилизации. Дима жив, потому что я пошел на их условия и сделал это. — Сделал что? — не сводя с Игоря убийственного взгляда, рычит Калигари. — Ты мент или кисейная барышня? Натворил херни — имей мужество называть вещи своими именами! — Изнасиловал его, — Игорь прикрывает распухший глаз, стискивает зубы и повторяет немного громче, — я изнасиловал Диму. — Мгм, — доктор поправляет воротник своего халата, щелкает ручкой. — Вы, наверное, разберитесь тут без лишних ушей, поговорите спокойно, а я подойду через часа полтора, на обходе. Миша выпускает его из палаты и занимает дверной проем своей шкафообразной фигурой. Телефон Юли снова коротко вибрирует. — И нам нужно поверить тебе на слово? Что они заставили тебя, так? — выплевывает Калигари, глядя на Игоря поверх Юлиной головы. — Потому что, конечно, городская знаменитость Игорь Гром неспособен совершать плохие поступки, он же ну просто Капитан Америка местного разлива, такой положительный, сука, со всех сторон! Только вот Дима однажды пришел с работы сам не свой и долго не хотел рассказывать, почему, а потом признался, что ездил с тобой в больницу к Разумовскому, и ты избил его, полусонного от лекарств, и если бы тебя не оттащили санитары, ты бы его еще и изнасиловал. Тогда тебя кто заставлял? — Я не знаю, какие отношения у них с Разумовским, — вступает Юля, — но Дима — его лучший друг, и он бы никогда… Валь, мы все в глубоком шоке, нам очень жаль, но нужно немного отодвинуть эмоции и трезво оценить обстановку. — Да пошла ты! — рвано выдыхает Калигари, — все вы пошли, морализаторы херовы! Вся эта ситуация, от начала до конца — твоя вина, Гром! И не смей прикрываться своим спасительным хреном, потому что это ты научил Диму работать не по уставу! Подвергать себя опасности весело, когда ты двухметровый альфа со злыми кулаками, на котором всё заживает, как на собаке. Ты рискуешь — твои проблемы, а у него нет крыши в виде дяди. Ты ему голову забил романтическим бредом про вашу профессию, ты свою жизнь ни во что не ставишь, и его этим же заразил! И это не тупость — что он полез туда один, никого не известив, без огнестрела, без подкрепления — это то, как действуешь ты! Игорь молчит, и Юля тоже. Оба знают, что Валентин прав. Выплеснув эмоции, Калигари возвращается к постели Димы и замирает. Юля смотрит на них и понимает, почему: от ссоры на повышенных тонах Дима пришел в сознание. — Дим, — Валентин сползает на колени, так что их лица находятся на одном уровне, — Дим, это Валя, ты узнаешь меня? Дубин моргает немного ошалело, но потом выдавливает из себя утвердительный короткий звук. — Хорошо, солнышко, хорошо, — Калигари говорит очень тихо, берёт Диму за здоровую руку. — Как ты себя чувствуешь? Дима неопределенно поджимает губы, снова моргает, оглядывает палату. — Привет, Димуль, — Юля машет ему, заставив себя улыбнуться сквозь сжимающий горло ужас. Но Дима смотрит на Прокопенко, на Стрелкова и его охранника, на скопление бинтов и гипсов, под которыми скрывается Игорь, и вдруг начинает задыхаться. — Дима, что с тобой? — Позовите врача! Приступ паники длится всего несколько секунд, а потом Дима с тихим стоном теряет сознание. — Доктор говорил, что он не сразу придет в себя, — вспоминает Юля, — еще действуют сильные лекарства, не волнуйся… — Да, нет же никаких причин волноваться, — огрызается Калигари, но ссору не продолжает. — А я ведь говорил, что это добром не кончится, Фёдор Иванович, — сочувственно тянет Стрелков, обходя койку Димы с другой стороны от Калигари. — Я неоднократно звал Дмитрия в мой департамент, бумажки заполнять, чтобы без стрессов и опасностей. Юля вспыхивает возмущением, с трудом удерживаясь от комментариев. О, она отлично помнит, как Дима рассказывал ей про тот случай за бокалом апероля после тяжелой рабочей недели. Стрелков практически домогался его на рабочем месте, зазывал к себе секретарем в мнимой заботе об омежьем здоровье, принюхивался к омежьему запаху, за коленку трогал. Лысый мерзкий хрыч, уму непостижимо! — А теперь что? Это, по факту, инвалидность, и главная омежья функция больше не работает. На службе тоже повышений не жди, будут слухи, ограничения по здоровью… А мог сидеть в тепле и безопасности, печатать мне таблички в Экселе и отчеты составлять. — Не припомню, чтобы Дима сейчас спрашивал ваше мнение, — Калигари поднимает на него настороженный взгляд. — О, не принимайте на свой счет, молодой человек, — Стрелков улыбается. Черт, ему хватает наглости улыбаться Валику в лицо! В кармане Юли вибрирует телефон, и она вслепую тянется проверить, кому она вдруг так сильно понадобилась в выходной день. — Не хочется рисовать будущее темными красками, — продолжает Стрелков, — но в полицию ваш омега не сможет вернуться — при таких проблемах со здоровьем противопоказаны блокаторы, ну и ни родить, ни выносить он тоже не сможет. — На вашей мусарне свет клином не сошелся, — с трудом сдерживая гнев, отрезает Калигари, — Дима в художку ходил, может вернуться к рисованию, когда поправится. И не все видят в партнере только инкубатор для детей. — У меня лишь одна претензия лично к вам, молодой человек, — Стрелков будто нарочно игнорирует угрозу в голосе Валика, — вы бы могли пометить его и уберечь тем самым от многих проблем. Но, конечно, основная вина на нем. Нужно быть конченым идиотом, чтобы броситься в пасть к Призраку. У вашего омеги не было, случайно, суицидальных наклонностей? Юля отстраненно думает, упоминали ли они при Стрелкове позывной Волкова, и почему этот слизняк назвал преступника не по фамилии? Только ли из-за хорошей памяти он с ходу его вспомнил? — Перегибаете палку, Евгений Борисович, — хмурится Прокопенко. — Отвали от них, — Игорь приподнимается на подушках, кряхтя от боли в сломанных ребрах. — Вы оба провалились, как руководители, так что уж помолчите, — отзывается Стрелков. — Я очень сочувствую нашему коллеге, но его глупость, феерическая глупость, повредила не только ему. Я запретил, кажется, расследовать это дело? Запретил! А почему, кстати? Что-то в этой ситуации не дает Юле покоя. От коллег, расследующих сирийские операции, она слышала предположение на грани с теорией заговора, что некоторые частные кампании создавались и действовали в обход официальной структуры, а курировались как раз такими, как Стрелков. Возможно ли, что Стрелков примчался только потому, что узнал, кого именно выслеживал Дима? Что, если он приехал проследить, чтобы на его протеже не вышли местные менты? Что, если Призрак и его отряд слишком много знают, чтобы за ними не приглядывать, но при этом достаточно умные и осмотрительные, чтобы их смерть навредила Стрелкову еще сильнее, чем их выкрутасы на гражданке? Додумать свою мысль Юля не успевает. Взгляд ее фокусируется на шести одинаковых сообщениях, пришедших от ее друзей из совершенно разных редакций и телеканалов. К сообщениям прикреплено одно и то же видео. — У нас проблема, — громко объявляет она, как только видео загружается. Перепалка стихает, и Прокопенко со Стрелковым заглядывают ей через плечо в экран телефона. В видео наложенный звук — измененный машинный голос озвучивает бегущие по экрану строчки, а под строчками в свете желтой лампочки двигается тело — Игорь. Двигается монотонно, возвратно-поступательными движениями между худых голых ног, заляпанных кровью, лежащих на каком-то старом матрасе. «Если вы создаете героя, будьте готовы в нем разочароваться, — скрипит механический голос. — Полюбуйтесь на вашу городскую знаменитость! К нам в руки попал уникальный пример того, как Майор Гром проводит свои допросы, и этот материал не покажут на канале якобы беспристрастной, честной журналистки Юли Пчелкиной — потому что своего парня она будет прикрывать до последнего. Неудивительно, что Майор Гром так быстро получает признательные показания, правда?» Это хуево. Очень. Переглянувшись с Прокопенко, Юля только сильнее убеждается в своей правоте. Про Игоря и его превышение полномочий всем известно, а о том, что он применяет к подозреваемым силу на допросах ходят слухи, и, к сожалению, не беспочвенные. Игорь — ее бывший, а не парень, но ей не плевать на него и не плевать на Диму. — Оно уже в Интернете? Юля кивает головой, проматывая видео на небольшом ускорении. Половой акт длится минут двадцать в той же самой позиции, в тексте тоже нет зацепок. А, всё-таки есть. «...у этого города был настоящий герой — но вы предали его и поверили лже-пророку, поверили Майору Грому и отправили невиновного за решетку.» В целом, у нее не было сомнений, что за видео стоит Призрак и его люди, но упоминать Разумовского в таком контексте слишком опрометчиво. — Источник не отследить, это канал-однодневка, — Юля проматывает видео дальше, но действо всё никак не заканчивается. — Это прислали и в редакции телеканалов, и в онлайн-ресурсы, мы это уже не заблокируем. Во «Вместе» точно нет, да и на видео нет полной наготы, по правилам не запрещено. — Ну, заблокировать-то мы можем что угодно, — многозначительно кивает ей Стрелков, — но в чем смысл этого домашнего… кхм, видео? — Разрушить репутацию Игорька, — предполагает Прокопенко, озабоченно почесывая усы. — И разрушить их дружбу с Димой, увековечив это торжество жестокости. — Да нет там особенного смысла, — подает голос Игорь, — им просто было скучно и хотелось отомстить мне. От увиденного Юлю тошнит. Она много писала о серийных убийцах и о насильственных смертях в целом, радовалась, когда удавалось увидеть фото из уголовного дела, какими бы страшными они ни были, но этих людей она знает. Черт, это не безымянные белые ноги, это Дима, и у него кровь! Пролистав до конца полового акта, Юля возвращает видео нормальную скорость. «Мы знаем, что Майор Гром неоднократно применял силу к подозреваемым, включая омег. Мы считаем это недопустимым. Альфа-пьяница, поднимающий руку на супруга — это плохо, это признак мужской слабости. Но когда силу применяет мусор, пользуясь служебным положением, упиваясь своей властью, это просто отвратительно. Это заслуживает самого сурового наказания. В Древности ему бы отрубили его нечестивые руки, но у нас недостаточно стерильные условия и нет нужных инструментов. Но мы, вместе с талантливым доктором Рубинштейном, придумали кое-что очень элегантное. Игорёк, покажи-ка левое плечо?» Последним кадром идет формирующаяся, пульсирующая красным метка крупным планом, потом камера чуть удаляется и Юля узнает лицо Игоря — полностью залитое кровью, в ссадинах и порезах. — Не может быть! — выдыхает она. О рабских метках она слышала последний раз в контексте какой-то банды из девяностых, которая использовала эти метки в наказание. И на уроках истории, конечно, но это всё казалось давно забытым, пройденным этапом для человеческой цивилизации. Стрелков и Прокопенко переглядываются с ошалевшими лицами, а Юля подсаживается к притихшему Игорю. — Горь, нужно срочно, мгм, — она сглатывает ком в горле, возвращает в свой голос искусственной уверенности, — сдать гормоны, сделать экспертизу по запахам, у тебя связи, тебе позволят… Конечно, ему-то позволят. Если омега получал нежеланную не-черную метку, ее можно было свести, долго и дорого, но всё же, а вот на экспертизу по запахам этот омега мог не рассчитывать. Считалось, что такая процедура унижает телесную неприкосновенность альф, и найти в таком случае преступника было невероятно сложно. Но для Игоря бы сделали исключение, нет сомнений. — Не сработает, — хрипит Гром, морщась от боли, — метка была химическая, из шприца, никто из них меня не кусал. — Опыты Рубинштейна, — понятливо кивает Юля, вспоминая одно из своих невыпущенных расследований. Ей тогда не хватило материала, да и смелости, честно сказать, тоже, но в его психиатрической больнице творилось что-то очень нехорошее, это было ясно с первого взгляда. На левом плече, почти у шеи, у Игоря большая марлевая повязка. Врач сказал, они держат его на блокаторах — а что потом? Юля не знает никого с рабской меткой, ни разу не встречала, но это, должно быть, жизнь, полная страданий. Ментальных, по большей части, потому что физически эта метка мало отличается от черной омежьей. Ее так же невозможно свести, она так же подавляет волю, угнетает мыслительные процессы, перестраивает гормоны так, как нужно владельцу метки. А что в случае, когда владельца метки нет, если она химическая? — Ну, сегодняшний день, однозначно, траурный день для этого города, — Стрелков со скорбным лицом констатирует одному ему известный факт. — В каком смысле? — Публичная жизнь нашей городской знаменитости Майора Грома сегодня оборвалась, — поясняет он, но понятнее не становится. — Вы же понимаете, что это конец карьеры, да? Превышение полномочий мы бы замяли, избиение да и случайную пулю, резиновую или настоящую — тоже, но рабская метка — это приговор. — Нет! — возмущается Игорь, силясь открыть и второй заплывший глаз. — Неправда, нет! — Но это так, кхм, коллега, — Стрелков сбрасывает свою скорбь как старую маску, складывает руки перед собой. — Ты мог бы выйти на Фонтанку и расстрелять в упор от двух до семи человек, урон репутации и то был бы меньше. Не надо было попадаться под рабскую метку, но, понятно, что совет мой опоздал. — Федор Иванович! — хрипит испуганно Игорь, ища у него поддержки. — Игорек, — неловко начинает Прокопенко, — тебя нужно перевести в другой отдел, понимаешь, это видео… Слухи никогда не закончатся, тебе больше нельзя работать у нас… но я договорюсь, тебя в наркоконтроль могут принять. И там, если примут, нужно будет сидеть тихо, понимаешь? Не скакать по городу, а вести документацию. Если здоровье позволит, на рейды сможешь ездить. — Ну, это лучше, чем… — начинает Стрелков. — Ну да, запакованный как космонавт, — недовольно перебивает его Игорь. — Дядя, ты же знаешь, что я терпеть не могу этот отдел, там одни снобы работают! Они не ведут реальные дела, они крышуют наркокартели, они не помогают людям! — Помолчи, когда альфа что-то говорит, — пренебрежительно отмахивается от него Стрелков, — тебе теперь ко многому придется привыкать, в том числе вести себя не так заносчиво. Проходит пара секунд, пока Юля осознает, что имел в виду Стрелков. Он теперь не считает Игоря альфой, вот в чем дело. Мерзкий слизняк со средневековыми взглядами! — Перестаньте оскорблять моих сотрудников, Евгений Борисович, — Прокопенко встает, чтобы не смотреть на Стрелкова сверху вниз. — Ваша работа, здесь, кажется, закончена. — Уж точно не вы мне будете говорить, что и как я должен делать, — угрожающе усмехается Стрелков. — Эти два идиота нарушили мой прямой приказ не расследовать дело Разумовского. Один из них теперь неполноценный недо-альфа с кучей сломанных костей, а второй будет ссаться от собственной тени еще очень-очень долго, я уже молчу про то, что он обуза для общества, полностью бесполезен и как омега, и как работник. Калигари вскакивает с дикими глазами, кидается к Стрелкову, но Юля успевает его поймать. — А ну пошел отсюда! — взрывается Прокопенко, с ходу переходя на «ты» с вышестоящим по званию. — У меня тоже есть связи, говорить со мной и моими сотрудниками в таком тоне я не позволю! Будешь, блять, ходить оглядываться, а я подниму все контакты, чтобы Игорю свели метку, насколько возможно, чтобы Дима получил помощь, я всё сделаю! — Я тоже могу поднять контакты, — Стрелков скалится, — и Игорь Гром получит по справедливости за свои методы работы — уж поверьте, найдется очень много потерпевших, кого он избивал, чтобы достать информацию. Превышение, как по учебнику. А Дубина я могу посадить за нарушение приказа, за нарушение гостайны, да за что угодно! Мало ли статей хороших и разных? У Юли кружится голова. Взгляд ее падает на Диму, который, придя в сознание, растерянно хлопает глазами, но в пылу перебранки его никто не замечает. Как во сне, её рука тянется к телефону, открывает приложение камеры. — Повторите это, пожалуйста, под запись, — просит она Стрелкова, и кричать тот сразу перестает. — Если вы собираетесь выдвигать против моих друзей обвинение, мне придется начать собирать доказательства в их защиту. Стрелков улыбается. Со стороны и на видеозаписи кажется, как будто бы вежливо, но холодок бежит у Юли по спине. Это недопустимые в ее случае риски — у Юли нет связей, как у Прокопенко, но стоять в стороне она больше не может. — Конструктивного диалога у нас с вами, боюсь, не получится, — сокрушенно говорит Стрелков, — но ничего, в следующий раз. Я буду пристально следить за ходом расследования, возьму его под личный контроль, чтобы преступники обязательно получили наказание. Стрелков ретируется, шкафообразный Миша — за ним, а троица окружает очнувшегося Диму. Руки у Юли ещё немного подрагивают, но она улыбается Диме и Игорю, гладит их ободряюще по плечам, концентрируясь на том, что происходит здесь и сейчас. Стрелков — проблема завтрашнего дня.