Волчьи колыбельные

***

— Так а нахуя в презиках-то? Он что, в полицию побежит? Вот же ебаное блядство. Это совсем не то, что хочешь услышать, приходя в сознание. Птица прислушивается, не открывая глаз, вдыхая и выдыхая со спокойной, размеренной частотой, что совсем непросто сделать, потому что в животе пружиной скручивается паника. — Потому что он должен сохранить товарный вид, а мыть я его не буду, — отвечает второй незнакомый голос. — Ты бы вообще пересмотрел приоритеты, а? Если в каждую попавшуюся дырку письку без защиты совать, когда-нибудь да попадешь на алименты. — Так я уже! — фыркает первый голос. Птица лежит на застеленной кровати — его ноги касаются пола, левая рука отведена в сторону и пристегнута наручником — судя по всему, к изголовью. Он не связан, рот и глаза свободны, а действие того, что ему вкололи, уже по большей части прошло. Голова мутная, но Птица может двигаться. Ситуация пахнет нехорошо, тут даже интуиция не нужна. Паника топит, бьется в голове мельтешащими мыслями, и Птица сбивается с ровного дыхания. — Клиент проснулся и притворяется, — гаркает третий голос, и всё разом приходит в движение. Птица вскакивает, группируется, быстро оглядывает помещение, выставляя свободную руку перед собой; с другого конца комнаты к нему подлетают двое. Высокие, крепкие альфы с незапоминающимися, не обремененными интеллектом лицами. Это явно отель — безликая просторная комната с большой кроватью, желтым электрическим светом торшеров и струящимися ореховыми шторами в тон покрывалу. Альфы не трогают Птицу — замерев над ним, смотрят со вполне очевидными намерениями, пока третий ставит напротив кровати стул и садится на него, сложив локти на спинку. — Сергей Викторович Разумовский, какие люди! — лицо у него такое же белесое и неинтересное, как и у подельников, по одежде нельзя ничего понять. Не элитный спецназ, но и не пузатые мужички из местного ЧОПа, золотая середина наемников средней руки. — Хуи на блюде, — огрызается Птица, — сколько вам заплатили? Я заплачу в три раза больше. Каждому. — Не, неинтересно, — похититель отмахивается от него, на волосатом запястье поблескивают часы. Птица в уме прикидывает, что с похищения на станции прошло всего часа четыре, не больше. — На кого вы работаете? Кто меня заказал? — Догадайся, — беззлобно усмехается один из наемников. — И мы расскажем, что с тобой дальше будет. Птица незаметно дергает левой рукой, тянет время, проверяя, может ли вытащить ладонь из наручников, но нет, не может. Цепь вроде бы не очень крепкая, если сильно дернуть… Врагов в Питере у него вагон и маленькая тележка, но жгучую, яркую ненависть вызывают только две фамилии. Ну, три, но так высоко он пока добраться не успел. Взорванный в машине сын или взорванное Олегом казино — что выбрать? — Гречкин, — предполагает Птица. — Или Бехтиев. — Удивительная догадливость, — скалится наемник. — Они скидывались. — Я заплачу гораздо больше, — авторитетно заявляет Птица. — У меня есть доступ к счетам, только дайте мне ноут, я сделаю вас долларовыми миллионерами. Гречкин с Бехтиевым разбрасываются деньгами только на эскортниц, сомневаюсь, что вам пообещали какие-то золотые горы, ну же! Птица садится чуть менее закрыто, пускает в голос уязвимости и томности. Это не свирепые псы войны, как Олег с отрядом, это обычные люди, с алиментами и кредитами, с ними можно договориться. Они ненавидят его, потому что такие альфы всегда ненавидят омег, если те хоть чего-то добились, а они с Серёжей добились очень многого. — Мне не нужны проблемы, вам тоже. Если вам заказали мою смерть, мы сделаем убедительные фото с кровью, всё, как надо, ни один судмедэксперт не прикопается, а я исчезну, залягу на дно. А вы получите деньги — и от заказчиков, и от меня. — Фото — пока нет, но вот хорошее портфолио мы тебе сделаем, — третий наемник усмехается, доставая мобильный. — Видишь ли, Сергей Викторович, у нас все мероприятия расписаны по времени, нельзя отставать от графика. Сейчас три часа съемки, а утром транспортировка тебя в условное место. Подсказка для догадливых: это не в наших северных краях. — Тюрьма? — Птица презрительно щурит глаза, пока слабо понимая, при чем тут портфолио, и о каких съемках ему затирает похититель. — Обижаешь, Разумовский! Это очень элитный бордель в очень отдаленном регионе, и ты там будешь нарасхват — рыженьких там мало… а правозащитников с журналистами еще меньше, — хмыкает он собственной шутке, — как-то исторически сложилось, что их там убивают. Будешь раздвигать ноги и обслуживать богатых альф, раз не хотел по-хорошему. Не хотел играть по правилам — и проиграл. — Это вам Бехтиев приказал сказать, — бормочет Птица, с первых же слов узнавая озвученную им с Серёжей когда-то угрозу. Мерзкий старый ублюдок. Птица горячо жалеет, что не успел расправиться и с ним тоже. Чертов Гром опередил его всего на несколько дней — имя Альберта было следующим в списке. Один из тех, кто стоит над кроватью, начинает мять свой член через штаны. Птица скалится, щурясь на него своими желтыми глазами, мол, попробуй только, останешься без своей тыкалки. — Так вот, портфолио, — третий альфа ставит локти на спинку стула, наводит на Птицу камеру. — Чтобы твоя бордельная карьера пошла в гору, надо снять хорошее приветственное видео, надо раскрыть твои таланты. Ты сейчас сядешь прямо, чтобы наручников не было видно, улыбнешься, как на обложке Форбс, и скажешь: «меня зовут так-то и так-то, мне лет столько-то, и я всегда хотел попробовать гэнг-бэнг», ясно? Скажешь, что немного волнуешься, но очень давно об этом мечтал. Кивни, если понял. — Значит, денег вы не хотите? — Птица откидывает с лица волосы, скептически приподнимает бровь. — Разочарую, актерская карьера меня никогда не манила. Зато я неплохо убиваю. Не страшно вам в одной комнате с серийный убийцей-пироманьяком? Думаете, один вшивый наручник меня удержит? Было бы лучше, если бы Птица носил с собой заточку или хоть что-то острое, и смог бы уже освободить руку, но нож остался в ботинке, а обувь и верхнюю одежду с него сняли. Козырей у него нет, наручник на месте, но он надеется, что тяжелый безумный взгляд и общая решимость к сопротивлению пошатнут их планы. — Глядите, какой бойкий, — один из альф ступает коленом на постель, приближается, но Птица пинает его пяткой в живот, бьет ногой второго и замирает, напряженный, готовый лягаться, пока есть силы. — Вы себе же делаете хуже! — выплевывает Птица. — Ни один секс не стоит таких денег, что я могу вам заплатить за свободу. Я не буду покорно лежать и думать об Англии, я вам такое тут устрою! — Ничего, мы как раз из-за задания пропустили тренировку, — усмехается третий. — Небольшое кардио перед сексом не повредит. Вот только скажи на камеру, что я приказал, и сопротивляйся сколько влезет, так даже интереснее. Живые эмоции, знаешь ли, азарт охотника. — Пошел нахуй! — Птица лягает первого, который снова лезет на кровать, второго царапает свободной рукой и добавляет коленом. — Ничего я говорить не буду, мрази! Второй альфа отходит к сумке и достает шприц и какое-то лекарство. Пока он набирает прозрачную жидкость в шприц, третий объясняет: — Это наркотик, даёт зависимость от первой дозы. В твоих же интересах сделать всё по-хорошему и под камеру, потому что, киса, ты можешь храбриться сколько угодно, но ты не захочешь узнать, на что мы способны с выключенной камерой. Заказчики желают красивое портфолио под названием «Перевоспитание дерзкой рыжей сучки», а потом хотят получать видеоотчеты о твоей работе в борделе. Не расстраивай их и не зли нас. — Ну так что? Колоть ему? — спрашивает второй, постукивая, чтобы избавиться от пузырьков воздуха. — Думай, киса, тебя выебут здесь в любом случае, вопрос только — хочешь ли ты быть в сознании в этот момент? — Нет, стойте! — Птица отшатывается к изголовью, парализованный страхом. Если он хочет сбежать, нужно поберечь силы. Нужно измотать этих идиотов парой оргазмов, и потом только драться. Нужно быть в сознании, потому что так можно сбежать. Тянуть время, сулить деньги. Если они накачают его наркотой, во-первых, он может умереть — после опытов Рубинштейна у него почти наверняка плохая реакция на большинство сильных лекарств, а во-вторых — очнуться уже в подпольном борделе под охраной ему точно не поможет. Серёжа глубоко в подсознании, ему они не навредят, а Птица… Как будто что-то может быть страшнее разгневанного Волкова. Да он таких горе-наемников на завтрак ест. — Не надо наркотиков, — Птица поднимает свободную руку перед собой, садится по турецки, полубоком, прикрывая левое запястье с наручником. — Я скажу, что нужно. — Вот это другой разговор, — третий наемник оборачивается к товарищу и добавляет. — Далеко не прячь, если клиент будет лягаться, мы всё-таки вколем. Презики неси. — Ну, текст помнишь? — первый альфа поправляет растрепавшийся хвост на затылке Птицы, убирает прядки волос за уши. — Главное, про активное согласие не забудь, мы же не звери какие-то. — Меня зовут Сергей Разумовский, — сглотнув, произносит Птица, — мне двадцать восемь лет… Наемник с телефоном делает ему знак, мол, улыбнись, и Птица растягивает губы. На улыбку это мало походит. — …и я всегда хотел попробовать гэнг-бэнг. — Вы волнуетесь? — участливо спрашивает первый альфа голосом доброжелательного интервьюера. — Немного, — улыбка в этот раз выходит более убедительная, почти смущенная. — Но я давно мечтал поэкспериментировать. — Некоторые элементы нашего сценария включают грубый секс, вы к этому готовы? — Как никогда, — приклеенная улыбка стягивает губы липкой горечью. — Мне уже не терпится. — Так чего мы ждем? — первый альфа входит в кадр, второй присоединяется к нему, и они забираются к Птице на кровать. — Если суке не терпится поскакать на хуях? Птицу стягивают вниз на постели, укладывают на спину и лапают: грудь, бедра, живот. Птица смотрит на шприц, убеждая себя не дергаться под их руками: лекарство лежит на столике, молчаливо напоминая, что будет, если он перестанет слушаться. Это не в характере Птицы — сдаваться, уходить с поля боя без победы. Олег сделал его слабым, но Серёжа — и это гораздо хуже — сделал его трусливым. Это Серёжа научил его бояться, это Серёжа дал ему столько человеческих эмоций и не объяснил, как с ними справляться. Вжикает ширинка рядом с его лицом, и через секунду прямо перед носом покачивается член. — Пососи для начала, давай. — Своему товарищу в очко его будешь тыкать, — огрызается Птица, отвернувшись. Тот альфа, что вытащил член, хватает Птицу за волосы и тянет к своему паху, а второй задирает бадлон до груди, щипает Птице соски, лезет в расстегнутые джинсы рукой. Откуда-то появляется нож: наемник держит его так, чтобы не было видно на камеру, прижимает лезвие плашмя к щеке Птицы. — Будешь сосать или будет хуже, киса. — Пошел нахуй, — оскалившись, Птица клацает зубами. — Тебе твой стручок настолько не нужен? За это Птица получает по лицу, но минет от него больше не требуют. Пальцы лезут под резинку белья, мнут и давят, настырные, жадные. — Вот же маленькая язва! — восхищается второй похититель. — Ну ничего, в борделе его быстро научат послушанию. С Птицы стягивают джинсы и белье, оставив только носки, широко раздвигают ноги и разворачивают ближе к камере. — Тесная мокрая пизденка, — в Птицу суют пальцы, и тело отзывается болью, хотя пальцев немного. — Надо хорошо ее разработать, и зад тоже. Обиднее всего, что человечество пока не научилось управлять собственной физиологией так, как разумом и осознанными движениями тела. Птица может дерзить и держать лицо, но по спине у него катится холодный пот, а сердце стучит так бешено, что наемники должны его слышать. Ладно, он перетерпит — не могут же они оказаться еще бóльшими садистами, чем Волков, хотя… может, это профессиональная болезнь? Но что потом? Где его рюкзак с деньгами и ноутом, где верхняя одежда? Где находится этот отель? За четыре часа они не могли далеко его увезти, но если вертолетом… нет, у этих вертолета скорее всего нету, это наемники эконом-класса. Не очень-то дорого Бехтиев с Гречкиным оценили его жизнь. — Смазки совсем нет, и узкий такой… Он же не целка, да? Вроде ходили слухи, что Разумовский никому не дает. — Так у него же метка, глубокая причем, я в интервью видел. Он че, поскользнулся и кому-то на зубы упал? Поблекшие остатки метки прикрывает гольф, и Птица не знает, как лучше разыграть эту карту. Если они готовы изнасиловать даже меченного омегу, то информация, что метка практически сведена, только поднимет им настроение. — А пахнет как немеченный, вкусно так, специями, как глинтвейн. Один из похитителей похлопывает Птице между ног, дрочит себе, явно рассчитывая пойти первым. Второй от этого плана не в восторге, и они вяло переругиваются, шурша презервативами, но расходятся после раунда в «камень-ножницы-бумага». Птицу начинает колотить. С трудом удается задавить дрожь и внешне остаться невозмутимым. — Если ты в борделе будешь так же безучастно валяться с кислым ебалом, клиентам это не понравится, — замечает третий наемник. Он держит телефон одной рукой, другой мнет себя через штаны. — И что они сделают? — огрызается Птица, болезненно морщась от проникающих в него пальцев. — Уволят меня? — Люблю омег с чувством юмора, — первый альфа скалится, подтягивает его за бедра к себе, приподнимает, сжав ягодицы в ладонях, сплевывает и водит членом по вульве, размазывая скудную влагу. — Но больше люблю, когда рот у вас занят чем-то более полезным. — Полезным — это, типа, сельдереем? — Птица приподнимает бровь, чувствуя, как на панике он начинает болтать несуразицу. Слова сыплются совершенно без фильтра, он даже не осознает, что несёт, просто потоком выплевывает разные слова, отдаленно напоминающие связную речь, потому что пока они разговаривают — они его не насилуют. Второй альфа, быстро догадавшись, что к чему, профилактически бьет его по лицу и зажимает рот потной ладонью. — Запизделся ты, красавчик, сценарий нам рушишь. Я вот больше люблю, когда кричат. Его товарищ толкается внутрь, рывком, входит до основания, и Птица вскрикивает в ладонь — таз простреливает болью, и тело действует автономно — он пытается отпихнуть альфу от себя, пинается. — Э, бля, никакой аэробики тут, — прикрикивает второй, перехватывая свободную руку Птицы, а первый впивается Птице в колени и разводит их шире, сразу же срываясь на грубый быстрый темп. — Рот зажми нормально, услышат же, — бросает первый, и Птица, обнадежившись, поднимает крик. Значит, отель не пустой, в соседних номерах есть люди. Если Птица выберется из этой комнаты, есть шанс. Пара пощечин, рука на горле — и крики приходится приглушить. — Вот так, молчи, сука, или накачаем наркотой, — похититель склоняется к лицу Птицы, угрожающе блестит своими белесыми, рыбьими глазами. Его бедра двигаются ритмично и грубо — проникновение болезненное, но терпеть можно. У Волкова толще, и головка крупнее. Птица стонет, отвернувшись от несвежего дыхания у самого лица, стискивает пальцы на покрывале. — Тесная сука, — выдыхает похититель, приближаясь к оргазму, — давай, сожмись на мне, как хорошая омежка. — А жареных гвоздей с собой не завернуть? — шипит Птица, но второй альфа снова зажимает ему рот, а потом лезет пальцами между губ, решив не рисковать собственным членом. Пальцы ощупывают его рот изнутри — давят на язык, щеки, толкаются в горло, и Птица закашливается. Альфа крепко хватает его за волосы, придавливает собой и трахает в горло пальцами, пока его товарищ гонится за оргазмом. От кашля Птица непроизвольно зажимается, к полному удовольствию своих похитителей. — Подрочить тебе? — кончив, альфа тянется ему между половых губ, тычет пальцем, не до конца понимая, куда конкретно. — Хочешь кончить? — Хочу вскрыть вам всем глотки и смотреть, как вы истекаете кровью, — шало улыбается Птица, отпихивая чужую руку. — Ну, тогда остаешься без оргазма, — альфа пожимает плечами, раскатывая по члену новый презерватив. — А вообще, нормальные омеги кончают только от члена; ты, видать, бракованный какой-то. На следующий раунд они меняются местами и разворачивают Птицу раком, и тот, который трахает его, толкается пальцами в анус. Птица, взвыв, вырывается. — А чему ты так удивлен, м? — похититель слева сплевывает в ладонь, пока правый насаживает его на себя грубыми рывками. — Омега должен удовлетворять альфу любым доступным ему способом, а ты и так сосать отказался. Приготовься, сладкий, будет больно. От грубого вторжения в задницу Птица опять кричит, а ему зажимают рот и продолжают — снова и снова, с упорством, достойным лучшего применения. Смазки почти нет, но крови, по ощущениям, тоже. Птица на скорую руку планирует смерть каждого в этой комнате — простое ментальное упражнение, чтобы отвлечь себя от режущей боли сзади — но тут в номер заходят еще двое. — Мы че, лысые, что ли, всё веселье пропускать? — с порога заявляет один из них, на ходу расстегивая брюки. — Думаете, только вам ебаться хочется? — Мы бы вас позвали через час-полтора, — с раздражением отвечает оператор, но новоприбывших уже не остановить, они обступают Птицу, лапают за задницу, грудь и бедра. — Хоть кто-то дежурит? — Васька на стреме, — отмахивается один из дежурных, — ну-ка, кто у нас тут? Будем знакомиться, кисуль? — Пошел ты, — вырывается у Птицы жалобное, рваное, — ублюдки, сволочи, ненавижу! Он лягается — сильно, отчаянно, забыв про угрозу наркотиками и все остальное, он и так слишком много задавил в себе, слишком многое перетерпел, а теперь еще двое, да сколько это может продолжаться?! Сколько их там еще?! Он больше не может! Он думал, что просто перетерпит, как делал с Олегом, но это невыносимо! Он не может больше! — Куда собрался? — альфы хватают его, прижимают к постели, давят так сильно, то немеют конечности, за которые они держат. — Мы только начали, крошка. Кто-то рывком входит в саднящее, воспаленное, Птица жалобно вскрикивает, но рот снова зажимает ладонь, не давая дышать и носом тоже. Птица задыхается, все силы пускает на то, чтобы остаться в сознании и не выпустить Серёжу вместо себя, пока над его головой раздается: — Теперь давай вдвоем его выебем. — Порвем же, товарный вид попортим. — Не, не вместе, ты в задницу давай, а я киску разработаю. Этого еще не хватало. Левую руку отстегивают от изголовья кровати, только чтобы удобнее было силком усадить Птицу на бедра одного из наемников и нагнуть, открывая путь второму. Войти у него получается не с первого раза, Птица хрипло воет, но тело поддается, и член протискивается рядом с первым. Боль оглушает, ослепляет на пару мгновений, дыхания тоже нет, только сиплые икающие всхлипы в попытке глотнуть немного кислорода. — Тиш-тиш, ну че за сопли ты тут развел? — похититель размазывает ему по щеке слезы, которые Птица не замечал до этого. — Ничего необычного ведь не происходит. Вам природа дала две дырки, чтобы нас ублажать, и ты так хорошо нас принимаешь. Лучше привыкни к этому ощущению — я думаю, в борделе двойное проникновение будет для тебя в порядке вещей. Волна режущей боли накрывает его на каждом толчке — наемники двигаются вразнобой, дергают его то в одну, то в другую сторону, зажимают, как начинку бутерброда. Уроды, сволочи, он их в порошок сотрет! — Люблю, когда узко, рыжик, покричи ещё, не стесняйся, — тот, что вбивается в задницу, треплет Птицу по щеке, пихает пальцы в рот, чтобы заглушить болезненные стоны. — Теперь понятно, как ты попал в миллиардеры в двадцать три — с такими жадными тесными дырками карьера строится быстро и приятно. Птица кусает его за пальцы — просто не может удержаться, хотя знает, что это только разозлит похитителей. Нет, такие вещи он не намерен выслушивать, у всего есть предел. Пусть обзывают последними словами, похуй, но заявлять, что они с Серёжей пробивались наверх через постель?! — Ай, сука! — альфа одергивает руку, придушивает Птицу и резко ускоряется, толкаясь теперь, как отбойный молоток. — Ну сейчас я тебе покажу, что такое адская ебля, ты у меня визжать будешь! Птица слышит, что что-то не так, последним — ему слишком больно, чтобы воспринимать окружающий мир, а вот наемники напрягаются. Те двое, что трахают Птицу, до последнего ничего не замечают, но вдруг звук шлепков кожи и рваные всхлипы Птицы прерываются звуками стрельбы и грохотом выбитой двери. Всё приходит в движение: наемники хватаются за оружие, откатываются от Птицы, а Птица не теряется — выхватывает с пояса ближайшего к нему похитителя нож и спрыгивает с кровати. Поясницу и бедра простреливает болью, но Птица едва замечает это. Из дверного проема торчит винтовка почти до рукояти, и голос — чертовски знакомый голос — говорит: — Оружие на землю, толкнуть ко мне! Без выкрутасов! — Щ-щас, уже бежим и падаем, — фыркает один из похитителей, целясь из своего глока в дверной проем. — Че за наезды? Вы чьи? — Призрака знаете? — спрашивает другой голос, и его Птица тоже где-то слышал. — Вы охуеть как сильно перешли ему дорогу. — Призрака знаем, — на лице у оператора читается опаска, телефон он откладывает, делает знак своим не убирать оружие. — Давайте всё решим цивилизованно, без истерик. У вас своя крыша, у нас своя, нам нечего делить. Но поделиться мы можем, ну, как трубкой мира — только у нас не трубка, а эскортник. Но тоже вполне себе. Птица, замерший с ножом у кровати, срывается с места. Похуй, куда зайдут эти переговоры, он хочет отомстить этим уродам за свое унижение и свою боль сейчас же, стократно. Он бросается на альфу, который ближе всего — тот целится из глока в дверь, и нападения со спины не ожидает — а Птица бросается на него и вскрывает ему горло одним движением, горячая кровь обжигает руки. Получай, сволочь! Раздаются выстрелы — где-то поверх, где-то очень далеко. Второго Птица умудряется пырнуть в живот, когда тот пытается схватить его и обездвижить. Ага, удачи. У Птицы теперь есть ножик, и больше ни одна мразь, ни один грязный ублюдок его не коснется! С мокрым хлюпающим звуком вытащив нож из мягкого тела, Птица вонзает его снова и снова, чтобы нанести как можно больше урона, а альфа борется с ним, но преимущество не у похитителя: он просто не ожидал такого. Птица бьет в живот, а смотрит в глаза — как белесые рыбьи глазищи расширяются от ужаса, как в них угасает жизнь. Альфа хватает ртом воздух, его движения теряют силу, словно машина на тормозном пути — скорость: замах кулака в момент удара едва заметен, Птица даже не чувствует его. В его голове пусто, в ушах ревет бурным потоком кровь. Выстрелы грохочут у Птицы над головой, пока он превращает живот своего полумертвого врага в решето, а потом стихают. — Серёжа! — зовет голос, но Птица — не Серёжа, поэтому он не отзывается. Альфа больше не шевелится, только его тело колышется от ударов ножом. Тело без лица, без имени — просто альфа. Несколько дюжин килограмм мяса, костей и стремительно покидающей оболочку крови. Вокруг так тихо. Ненатурально тихо, будто эти выстрелы пробили Птице барабанные перепонки, и он больше вообще не способен слышать. Рука взлетает над телом, нож вонзается в мягкое, красное и мокрое, медный запах пропитывает легкие изнутри, и Птицу тошнит. Вспугнутыми ласточками взлетают над вязкой тишиной голоса: — Мы не успели… — Надо найти выживших и выбить имя заказчика. — Сначала помочь ему… — Я подарил им слишком легкую смерть. — Так, ладно, вы получаете 100 очков хапэ и плюс 10 к ловкости, — из гула голосов выделяется один, насмешливый, но не злой, — уровень пройден, не забудьте сохраниться. Обладатель голоса забирает нож и накидывает сверху на Птицу черную куртку. Куртка пахнет отвратительно: агрессией, кровью и медными монетками, и этот запах Птицу раздражает, он уже с ним сталкивался — или это был Серёжа, но неприязнь к запаху оказалась настолько сильная, что передалась и Птице. Куртка пахнет ужасно, но она теплая, а когда Птица запахивает ее на груди, то замечает, что пальцы у него красные и мокрые. — Вот так, правильно, надо укутаться, — продолжает тот же насмешливый голос, — попа у тебя, конечно, очень красивая, но это же не повод ее всем показывать, да? Давайте все отсюда съеб… Голос не успевает договорить, потому что зыбкую тишину комнаты прорезает выстрел. Сразу за ним раздается вскрик. Птица вскидывает голову: Олег стоит с вытянутой рукой, весь в черном, как статуя, как дуэлянт из Пушкинской эпохи, с перекошенным от ярости лицом, пистолет направлен на… — Ты ебанулся совсем?! — вскрикивают одновременно несколько голосов. — Я в броник стрелял, — не меняя позы, цедит Волков. — Может, до него через синяк дойдет, что не надо цепляться к моей омеге? — Тогда сам сделай хоть что-то, блять! — Дракон держится за бок, морщась от боли. — Постоять с ахуевшим видом я тоже могу, но нужно помочь твоем рыжику. Совсем уже ебу дал, в своих стрелять! Птица не понимает, что говорят о нем. Он запахивает куртку плотнее, смотрит на свои руки, липкие, красные. Он сидит на полу над телом одного из похитителей, и его ногам тепло и мокро — лужа крови, расплываясь под мертвым альфой, щекочет Птице колени. Волков шагает к нему, холодный, взбешенный. — Ты... ранен? — спрашивает он чужим, чуть подрагивающим голосом. — Глаза на меня. Птица поднимает взгляд, и лицо Волкова чуть проясняется. — Тебе нужен врач? Швы… что-нибудь из этого? Птица смотрит на него, как на идиота — видно же, что кровь не его, а наемника, какие швы? Этого мудака уже не спасти, хоть макраме на нём свяжи, а Птица не ранен. Волков подходит, откинув тело наемника с дороги, за плечи тянет Птицу вверх, но тот почему-то не может вспомнить, как передвигать ногами. Движение, вроде как, простое, но низ живота снова сводит болью, колени мягкие, как пластилин. Волков подхватывает его на руки. — Приберитесь здесь. Джошуа за руль, Славка с нами. Птице Олег ничего не говорит. Он выносит свою ношу из номера, вокруг мелькают бьющие в глаза лампочки и двери отельного коридора. Птица всегда на дух не переносил запах Олега — воротил нос и фыркал, но сейчас даже не замечает, как подсовывает нос под воротник Олеговой куртки и дышит ему в шею. В можжевеловом запахе отчетливо различается пепельным привкусом ярость, бешеная, нечеловеческая, и Птица испугался бы, но сил на лишние эмоции нет. — Серёжа не должен об этом узнать, — безапелляционно заявляет Птица, когда Олег пристегивает его ремнем безопасности и садится рядом, а Джошуа заводит машину. — От меня не узнает, — Олег кивает ему почти благодарно, и только холодное бешенство на его побелевшем лице немного портит картинку их внезапного взаимопонимания. Поездка проходит в тяжелом молчании. Славик пытается расспросить Птицу про самочувствие, но быстро затихает под гневным взглядом Волкова. Они с Олегом сидят на заднем сидении, каждый у своего окна, и лицо у Волкова пугающе-пустое. Птица не рассчитывал на пылкую встречу, он гораздо больше боялся наказания за побег, а теперь не знает, что и думать. Думать вообще сложно. В ушах еще звенит, но пульс замедляется, с каждым биением сердца спадает адреналин, и Птице от этого тошно и сонно. Подсохшая кровь стягивает кожу, руки чешутся — скорее нервное, чем действительно что-то плохое, но Птица сцепляет пальцы в замок, зажимает между коленей, чтобы не было соблазна расчесать до крови: на нем чужой биоматериал, любая царапина — и он может заразиться черт знает чем. — Ты останешься в этом теле еще как минимум сутки, — ставит его перед фактом Олег спустя примерно полчаса езды. — Пока следы не сойдут. Будешь принимать лекарства, которые я дам, и без выкрутасов. Птица и не собирался никуда уходить, но слова Олега его злят. Хочется язвительно брякнуть: «А то что ты мне сделаешь? Изнасилуешь? Тогда идите в конец очереди, мужчина, вас здесь не стояло!» Он сдерживается, прикусив щеку изнутри, потому что если бы не ебучий Волков, во-первых, Птицу бы еще несколько раз пустили по кругу, а во-вторых — вкололи бы какую-то дрянь и заперли бы в подпольном борделе. — Они снимали меня на видео, — вспоминает Птица, обеспокоившись репутацией Сергея Разумовского, — нельзя, чтобы оно утекло в сеть. — Мы позаботимся об этом. Твоя задача — слушаться меня и не создавать проблем, чтобы мне не приходилось больше вас спасать. Ебать, защитник нашелся! Не он один хочет защитить Серёжу! А если уж совсем честно, то по спасению Серёжи Птица обогнал Олега на всю жизнь вперед. — Запасные штаны у кого-нибудь есть? — Птица прикусывает губу, вспоминая, что он до сих пор лишь в носках и бадлоне под черной курткой с чужого плеча. Зуд переходит с рук на другие части тела. В фильмах ему всегда казалось это надуманным: когда омега, переживший насилие, чувствует себя неуютно в собственной коже — после Волкова никогда такого не было, но теперь… Заехав по дороге в круглосуточную аптеку, они приезжают не в коттедж, а в какое-то другое место, но там есть чистая вода, и это всё, что важно. Птица, как лунатик, бредет в ванну, а Олег темной хмурой тенью следует за ним, и когда Птица пытается выбить себе немного приватности, Волков свирепеет, и приходится уступить. Разбираться с его ебанцой нет ни сил, ни времени. Олег приносит ему пару таблеток экстренной контрацепции, Птица бездумно выпивает. Ванные процедуры с прямым участием Волкова включают: экспресс-тесты на целый букет венерических заболеваний, быстрый душ, бритьё, спринцевание, очень тщательное мытье головы и, наконец, мытье с мочалкой. Птица действует на автомате, не задумываясь, позволяя Волкову принимать решения и всё делать самому. От горячей воды становится легче и тяжелее одновременно. Волков дотошен до смешного: он проходится жесткой мочалкой по каждому сантиметру его тела, трет между пальцев, за ушами, под коленями, вертит им, как игрушкой. Но Птице хочется именно этого ощущения чистоты на грани боли от обожженной кожи, поэтому он беспечно уплывает мыслями куда-то за густым паром, жмурит глаза, а Олег, закатав рукава до локтей, растирает его спину докрасна, присев на бортик ванны. — Хватит, ты его до мяса сейчас сотрешь! — через пар и пустое, белое безмолвие продирается взволнованный голос Славика. — Ну хватит, Призрак, он скрипит уже! Не сходи с ума! Птица приоткрывает глаза, замечая, что мыльной пены на мочалке давно нет, а лопатки и плечи горят, как от сильнейшей порки. Олег тоже отмирает, опускает руки. В ванной невыносимо жарко, пар вытеснил весь воздух, а Птицу так клонит в сон, что он не может удержаться — сползает на дно ванны, вздрагивая от прикосновения более прохладной керамики к растертой коже. Олег отвечает что-то Славику, ругается на него, но Птица уже не слышит.