Волчьи колыбельные

***

Тело просыпается раньше разума. Пока Птица пытается вспомнить, где он и кто он, сердце разгоняется гоночным болидом от сердцебиения спящего до пульса спринтера на соревновании. Птица дергается, вскрикивает, но не может шевельнуться. Что-то тяжелое лежит на нем сверху и держит, что-то очень тяжелое и живое, и вокруг кромешная тьма. Птица пугается — сильно, и сердце стучит бешено, отчаянно, так и до инфаркта недалеко, паника слишком всепоглощающая, он не может дышать. — Блять! — взвизгивает Птица сквозь зубы, борется с чем-то живым и тяжелым, что на нем лежит, а потом включает голову. Он жадно глотает ртом воздух, ворочается, определяя своё положение в пространстве. Он лежит на спине, привязанный в позе морской звезды за запястья и лодыжки, и привязан крепко. Темнота вокруг такая плотная, потому что на его глазах повязка, а тяжесть сверху… Это Олег. Стоит Птице начать дышать носом, он с ходу узнает густой можжевеловый запах, удушающий, обволакивающий со всех сторон. — Что ты творишь?! — шипит Птица, вздергивая голову для удара, но его хватают за повязку и вжимают обратно в подушку. — Ты с ума сошел? Слезь с меня! — Нет, — после недолгого молчания отзывается Волков. — Нет, не сошел, и нет, не слезу. Его голос звучит не зло, как-то отстраненно. Олег лежит на нем сверху, и одежды между ними нет — даже белья, ни одного слоя разделяющей ткани. Поверх насыщенного можжевелового запаха пробивается что-то искусственное, сандал с ванилью, вроде ароматической свечки. В комнате тепло, повязка на глазах не пропускает ни лучика света. — Я не знаю, что ты там задумал, — голос у Птицы позорно дрожит, — но давай мы подождем с наказанием за побег? Мне и так досталось. Пожалуйста, — добавляет, проглатывая гордость, потому что ему слишком страшно. — Успокойся, — тихо и твёрдо говорит Олег, схватив его за подбородок. — Это не наказание. Тяжесть с груди исчезает, Олег садится ему на бедра и ведет ладонью от шеи вниз по плечам, ребрам, животу. Птица ничего не понимает. Абсолютно. Но он связан, и ему страшно, и события прошлого дня точно не добавляют ему настроения на что угодно, включающее наготу и Олега. — Развяжи меня, — Птица шмыгает, дергает руками, но узлы завязаны на совесть — он распят, как на дыбе, нет пространства даже для самой маленькой амплитуды движений. — Это не наказание, — повторяет Олег немного мягче, — не сопротивляйся, пассажир. Я делаю это для нас обоих. — Да что ты, черт побери, делаешь?! На это Олег не отвечает. Он берет что-то с тумбочки — Птица чувствует его движения по тому, как перемещается чужой центр тяжести, и как матрац прогибается в том месте, где Олег опирается рукой. Открывается что-то небольшое и пластиковое, и к запаху сандала, ванили и можжевельника почти сразу прибавляется ещё один — запах сладкой мяты. — Что ты делаешь? — снова спрашивает Птица. — Не молчи, отвечай! Блять, ну какой же ты мудак! Что ты опять задумал? Он не видит, что собирается делать Олег, не видит, если ли рядом с ними оружие. Не наказание, ну конечно. Птица подозревал, что побег так просто не сойдет ему с рук, но надеялся, что Олег выждет пару дней, ну хотя бы полные сутки! Господи, прошло всего несколько часов с того момента, как отряд Олега вломился в гостиничный номер! Пальцы, измазанные чем-то холодным, касаются его у основании шеи, Птица вскрикивает от неожиданности. Олег сразу же принимается размазывать эту мятную субстанцию по шее и плечам Птицы. — Это... крем? — Массажное масло, — холодным тоном отзывается Олег. — Ты все еще воняешь чужими альфами. — Невозможно, — Птица качает головой, — ты отмыл меня до скрипа, не могло остаться никаких запахов, даже моего. — Но я-то чувствую! — кричит Олег, резко наклонившись к нему лицом к лицу. — Я вижу их грязные руки на этом теле, вижу их слюни, пот, а это тело принадлежит МНЕ! Не ожидавший такого взрыва эмоций, Птица задерживает дыхание. Ладно, ему многое становится понятным. У Олега типичная для мира животных истерика, как у крольчихи, не принимающей пропахшего запахом человека крольчонка. С той поправкой, что Олег не крольчиха, а половозрелый альфа-абьюзер, и беснуется он из-за того, что его «собственность» якобы испортили. Может, Птице еще пожалеть его, бедняжку? — Тело принадлежит нам с Серёжей, — глухо отзывается Птица. — Развяжи меня, не глупи. Олег, ничего не отвечая, тяжело дышит над его лицом, а потом возвращается к прерванному занятию. Зачерпывает ещё массажного масла, тщательно обмазывает Птице предплечья, подмышечные впадины, ладони и локти, затем спускается на грудь. Хватает скользкими ладонями за лицо и вгрызается Птице в губы — агрессивно, жадно, прикусывая и завоевывая, толкаясь внутрь языком. — Прекрати! — отплевывается Птица, а губы Олега уже ползут по щеке к шее, размазывая по коже слюну. — Я не в настроении на нежности, если ты не заметил! У меня болит всё! Ноль реакции. Олег ставит ему на шее несколько засосов, втирает массажное масло в кожу на груди и животе, потом зачерпывает побольше и лезет между ног. — Не надо, — Птица бессильно дергает ногами, но они тоже связаны так, чтобы невозможно было их свести, — Олег, что ты творишь, ну зачем? — Я повторю еще один раз, а потом просто заклею тебе рот, — Олег оставляет его интимные места в покое и перемещается, чтобы обеими руками помассировать одну ногу за другой. — Твоё тело осквернено, и я пытаюсь… вернуть тебя. Серёжу и тебя. Не мешай мне. Еще несколько порций массажного масла — бедра, колени, икры, лодыжки и даже ступни — Олег не пропускает ничего, мажет с той же тщательностью, с какой пару часов назад тер мочалкой. Сладкая мята приятно пахнет, и в массаже тоже нет ничего плохого, но Птице не нравится, куда это всё идёт. Если Олег попытается трахнуть его в таком состоянии, после безумно травмирующих событий, то он просто конченый. По опыту Птица знает, что не «если», а «когда». Наконец, умаслив всю поверхность тела, до которой можно дотянуться, когда человек лежит на спине, Олег закрывает баночку и вновь укладывается на Птицу сверху всем весом. — Прости, что я был так холоден там, в отеле, — шепчет он Птице в шею, расставляя новые укусы и засосы. — Я просто… Боже, я думал, сойду с ума, когда понял, что они успели с тобой сделать. Я был уверен, что мы успеем, но получилось… как получилось. Мне невыносима мысль, что тебя касались чужие альфы, что они брали тебя. Проникали туда, где никого, кроме меня, не было. Сама мысль меня режет как ножом. Это тело — моё, понимаешь? С того момента, как я начал ощущать желание, я хотел тебя и хотел, чтобы ты мне принадлежал. — Я не Серёжа, — Птица отворачивается от него, чувствуя вдруг необъяснимый порыв расплакаться. — Можешь не размазывать тут на меня свои розовые сопли! — Я пытаюсь объяснить, — Олег удерживает его лицо в своих руках, заставляя посмотреть на себя, забыв, видимо, что на Птице повязка. — Ты не Серёжа, но пока ты в его теле — ты тоже мой. Ты сейчас снова начнешь кричать и сопротивляться, но я хочу, чтобы ты понял, почему я это делаю. Я хочу очистить это тело, пометить его своим запахом и наполнить своей спермой, и тогда след этих уродов сотрется. Тогда ты снова станешь моим. Рука возвращается. Олег целует Птицу под челюстью, с нажимом гладит клитор. Темнота добавляет только лишнего стресса, Птица лежит под Олегом, весь липкий от мятного масла, ошалевший, беспомощный. — Пожалуйста, нет, у меня всё болит, — тарабанит Птица на одном дыхании, — прекрати, не надо, я не хочу, Олег, не сходи с ума, пожалуйста, стой! Птица не может в это поверить, ситуация кажется до смешного абсурдной. Пятеро альф в отеле или один дома? А почему или, если Птица получит сейчас всё и сразу? Пиздец. Ебаный же пиздец. Это ощущается вероломным предательством — то, как Олег смазывает его для себя, как пытается возбудить. Волков не перестал быть его врагом, после того, как он забрал Птицу из отеля, но когда он появился и перестрелял его похитителей, Птице показалось, что между ними что-то поменялось в лучшую сторону. — Нет, — стонет Птица, — нет, нет, нет! Он пытается боднуть его головой, но Олег уже вне зоны досягаемости. Это низко и подло — Олег ведь знает, что Птица не сбежит в подсознание, потому что следы от укола и наручника еще не сошли, а Серёжа не должен узнать ни о чем. Птица заперт в этом теле еще как минимум на двое суток, а учитывая, что он снова крепко связан, следов будет больше. Олег стягивает повязку с его глаз; Птица жмурится, отвыкший от света. Проморгавшись, оглядывается. В спальне полумрак, по углам и на тумбочке горят ароматические свечи. На торшер наброшена алая ткань, и свет в комнате не желтый, а красноватый. Это нихуя не романтично — атмосферой больше напоминает сатанинский ритуал, и привязанный в позе морской звезды Птица — главная жертва вечера. — Не бойся, — Олег нависает над ним, его глаза влажно блестят, черные, волчьи. — Со мной тебе нечего бояться. Птица пристально вглядывается в его лицо, удивляясь, что повязки больше нет. Олег собирается трахнуть его в такой позе? Видя перед собой ненавистные золотые глаза вместо синих? Да что с ним сегодня? — Слишком рано, — Птица говорит это спокойно, но это спокойствие не просто напускное, оно взято взаймы, — пожалуйста, подумай ещё раз. — Раньше успокоишься — раньше закончим, — резонно замечает Олег, гладя Птицу по бедру. Волков сам тоже далеко не спокоен, но Птице сложно выделить движущую им эмоцию, он не может его разгадать. Олега будто бы кидает из холодной отстраненности, почти брезгливости, в очень искреннее и безумное влечение, смешанное… со страхом? Но ему-то чего бояться? Не он связан, не его пару часов назад пускали по кругу похитители, не он находится под обезумевшим, больным на голову мудаком, так чего ему, сука, бояться? — Ну пожалуйста! Олег, пожалуйста! — Шшш, тише, — Волков прикладывает к его губам палец, убирает со лба прядку волос. — Позволь мне о тебе позаботиться. Он отходит, чтобы принести подушку и подложить ее Птице под бедра. Натяжение веревок от этого только усиливается, Птицу буквально растягивает за руки и ноги, как на дыбе. Олег устраивается гораздо ниже, чем до этого, самозабвенно лапает, а потом начинает вылизывать — сперва расставляет пару засосов на внутренней стороне бедер, лижет и кусает, а потом переходит непосредственно к кунилингусу. — Не переживай, оно съедобное, — усмехается Олег, подразумевая массажное масло. Птица и не переживал. Он был бы только за, случись у Волкова внезапное расстройство желудка. Смертельная, но не заразная болезнь тоже сойдёт. Руки быстро затекают, колются тысячью мелких иголочек, и приходится с позором попросить ослабить веревки. — Просто постарайся настроиться на меня, не закрывайся, хорошо? — ослабив натяжение, Олег возвращается к прерванному занятию, любовно гладит промежность Птицы, его коротко стриженая борода блестит мятным маслом и слюной. — Больше ничего делать не надо. «А маткой тебе не подышать, энергопрактик ты комнатный?» — сердито думает Птица, но озвучить не решается. Для человека, не знакомого с концептом активного (да и какого угодно) согласия, Волков удивительно хорошо лижет. Мысль появляется сама по себе и уходить не собирается. Он не хочет этого — не хотел с того момента, как проснулся под Олегом, привязанный к кровати, и здесь не должно быть никакого «но». А оно есть. Птица чувствует, как внизу живота скручивается теплое, сладкое напряжение, а мокрые хлюпающие звуки, с которыми Олег вылизывает его, должны вызывать в Птице мерзкое, грязное ощущение брезгливости, но почему-то не вызывают. Это то, почему Серёжа с ним всегда такой тряпка? Неужели и Птица может таким быть? Может молчать, раздвигать ноги и радоваться, когда Олег в хорошем расположении духа? Тот самый Олег — насильник, военный преступник, убийца, психопат и абьюзер? Этот? Птица вдруг ловит себя на мысли, что молчит уже добрые минут десять. Понятно, что силой он не вырвется из этой ситуации, но вместо молчания он мог бы оскорблять Волкова — рот-то свободен. Обзывать псиной и собачьими кличками, говорить, какой у него маленький жалкий член и всё в таком духе. Мог бы. Но не говорит. — Хороший мальчик, — Олег оставляет мокрый, скользкий поцелуй у Птицы на бедре. — Умница, Птичка, я чувствую, как ты возбужден. Большим пальцем Олег массирует клитор, а средним и указательным давит на вход, где после вчерашнего всё саднит и жжется. — Не надо-ах! — пальцы проскальзывают внутрь по обильной слюне и маслу, Птица жмурится от дискомфорта, но всё не так плохо, как могло бы быть. Горячий мокрый рот возвращается Птице между ног, и от двойной стимуляции — ртом и пальцами — напряжения становится больше, оно вспыхивает на щеках и ширится вниз по шее и груди, Птицу бросает в жар. Но это невозможно! Неужели он настолько слабый, что может получать удовольствие в такой момент? Серёжа — может, но у Серёжи нет самоконтроля, зато есть розовые очки, и Серёжа не воспринимает секс с Олегом как насилие, он отрицает реальность, а Птица же всё понимает! Олег отрывается от него, вытирает подбородок, блестит шалыми черными глазами, его зрачки от возбуждения почти поглотили радужку. — Я понимаю, что сейчас будет не очень приятно, но так надо, Птичка, — Олег забирается на него сверху, смазывает себя аккуратными легкими движениями — судя по виду, у него настолько сильно стоит, что это уже причиняет боль. Жалеть его Птица не собирается. — Кому надо? Мне — точно нет. — Надо, чтобы сохранить наши отношения, — терпение в голосе Олега быстро заканчивается, он поправляет подушку под бедрами Птицы, пристраивается между его ног. — Я хочу закрыть эту страницу, не хочу больше возвращаться к этой истории, понимаешь? Серёжа не должен узнать, и я никогда не стану попрекать его этим, но мне нужно… вернуть тебя и твоё тело. Посмотри на меня. — Ну хорошо, ты меня облизал, как в мире животных, хорошо, но не насилуй меня, ты совсем больной на голову? У меня болит всё! Олег, ну хватит, пожалуйста, — вспомнив одну деталь, Птица добавляет, — и потом, они же были в презервативах! — А ты хотел бы без? — лицо Олега становится непроницаемым. — Жалеешь, что они тебя всей толпой не выебали без презервативов? На такой выпад ответить нечего, но Птица ведь о другом говорил. Олег больше не настроен на диалог; он входит резко и глубоко, и накопленное перед этим возбуждение не может полностью перекрыть боль. Птица рвано стонет, вдруг начиная задыхаться. Внизу всё саднит, и проникновение неприятно, но хуже всего почему-то в груди. Это слишком — то, как Олег двигается в нем, как давит своим весом, прижимая к постели, как смотрит, придвинувшись лицом к лицу, сжав Птицу в руках. Слишком, чересчур, просто слишком много… В какой-то момент Птица видит над собой бесцветное лицо наемника из отеля вместо Олега, а потом начинает плакать. Если Олег удивлен его слезами, то не показывает этого. Птица не ожидал, что последствия настигнут его здесь и сейчас, что похищение вообще оставит какой-то ощутимый след, он ведь не нежный впечатлительный Серёжа, он может отключить нерациональные человеческие страхи, но картинки пережитого накладываются на реальность, Птица чувствует на себе фантомные руки — больше, чем две Олеговые, и это гадко, унизительно, а Олег… — Чшш, я с тобой, еще немного, мой хороший, — Волков прижимает его голову к себе, обнимая макушку, но с ритма не сбивается. Птица скулит от фантомных прикосновений, борется за воздух с собственным организмом, вдруг решившим, что рыдать и дышать одновременно он не может, а Олег трахает его, плачущего, как будто так, блять, и надо! Как будто Олег не предал его доверие, подложив снотворное к той таблетке экстренной контрацепции, воспользовавшись шоковым состоянием Птицы! Как будто не предает сейчас, как будто изнасиловать его после того, как это сделали другие — не считается! Как будто Птица просто робот без собственного сознания, и важны лишь чувства Серёжи! Как будто только у Серёжи они вообще есть, эти ебаные чувства! Олегу хватает наглости подсунуть руку между их телами и стимулировать клитор в такт толчкам, и хуже всего — это, блять, работает! — Отпусти себя, Птичка, давай, — шепчет Олег ему в волосы, — ты тоже заслуживаешь хороший оргазм, ты был молодцом. А Птица себя и не держит — вот в чем проблема. Он лежит под Олегом, распятый, пропахший мятой и можжевеловым запахом Олега, весь липкий от массажного масла и пота, рыдающий и… возбужденный. Очень сильно возбужденный. Он даже не осознает, в какой момент кончает — отключается, наверное, но когда приходит в себя, Олег уже на грани, а Птица непроизвольно сжимается на нем, осоловевший, гиперчувствительный после оргазма. Последние толчки почти мучительны для Птицы, но Волков, к счастью, быстро кончает, внутри разливается горячее. — Мне стоило бы заполнить тебя узлом, — бормочет Олег ему в шею, отдышавшись, — но я пожалел твою бедную натертую киску, это было бы уже слишком. Всё это — слишком, думает Птица, всхлипывая. Какого черта он так расклеился? Это не первый раз, когда Олег берет его силой, и уж точно не последний. Но Птица почему-то не может остановить поток слез, не может взять себя в руки. Волков отпускает его, колдует над веревками, и натяжение на запястьях исчезает. Олег отвязывает и ноги, Птица трет распухшие от слез глаза. — К сожалению, это не конец, Птичка, — Олег нависает над ним и с виноватым выражением лица целует в висок. — Что ты имеешь в виду? — Птица шмыгает, медлительный, ничего не соображающий, вымотанный оргазмом и слезами. — Давай начнем с массажа, да? — Олег решительно разворачивает его на живот, подтаскивает на середину кровати и снова начинает привязывать. Птица, только сейчас почувствовав опасность, вырывается. — Нет-нет, ты же так хорошо себя вел, что за хулиганство? — Олег цокает, садится на него сверху, прижав свободную руку коленом. — Тихо! — Отпусти! — вскрикивает Птица, дергаясь всем телом. — Не смей, отпусти! Ну почему? Почему он снова должен драться и проигрывать, почему он снова слабее? Почему Серёжа в детстве ходил на рисование, а не на бокс, и теперь любой альфа может сделать с ним что угодно по праву сильного? Почему альфа, который, вроде как, должен о них с Серёжей заботиться, всегда первый в очереди? Закончив с одной рукой, Олег крепко хватает другую и привязывает ее к изголовью кровати. Узлы в этот раз не такие крепкие, Птица может шевелить руками, хоть и совсем немного. Ноги пока свободны, но из-за позы Птица не может использовать их эффективно — Олег сидит на нем сверху, прижимая бедрами к постели. — Прекрати, хватит! — Птица отплевывается от лезущих в лицо волос, безуспешно пытается скинуть с себя тяжелую тушу, но не хватает точки опоры. — Ты не любишь массаж? Я думал, раз у вас с Серёжей одно тело, его тактильность должна была и тебе передаться? Птица знает, что дело не в массаже, и Олег тоже знает. Непонятно, зачем он разыгрывает этот цирк. Привязав ноги, Волков тянется за массажным маслом и щедро размазывает его Птице по спине. Разминает лопатки и заднюю часть шеи — то, что надо при Серёжиной осанке айтишника-задрота — переходит на спину, массирует неспешно, уверенно, но бережно. Птица бы лежал и кайфовал, потому что есть с чего, но в голове у него звучит немой вопрос — а что дальше? Спустившись ниже поясницы, Олег почти мурчит от удовольствия, сжимая в ладонях его ягодицы. Холодное массажное масло льется щедрой рукой и на них, и между, и на заднюю часть бедер, а Олег теперь больше лапает, чем массирует. Когда всё тело Птицы покрыто слоем мятного масла, Олег вытирает руки и собирает Птице волосы — вот же хренов джентльмен — закрепляет резиночкой и наваливается на Птицу сверху, выбивая воздух из легких. — Хочу, чтобы ты знал, я не горжусь тем, что сейчас сделаю, — Олег трется о Птицу членом, снова возбуждаясь, — но так надо. Я смотрел видео, орально они тебя не осквернили, поэтому я и не прошу сегодня минетов. Но некоторые вещи просто должны произойти, иначе ни ты, ни я не сможем спокойно жить, оставив прошлое позади. Я знаю, ты не любишь анальный секс, но я буду нежным, обещаю. Птица чувствует в большей степени усталость, чем злость. Он сопротивлялся, и это ни к чему не привело; теперь он снова связан, а сил больше нет. Он устал — не только за сегодня, в целом, в общем — смертельно устал быть единственным, кто понимает, насколько больная у них ситуация. Серёже всё нравится, а Олег своего безумия не осознает; Птице хочется тоже сойти с ума, чтобы не болело так в груди, чтобы не было так страшно. Горе от ума, всё по классике. — Понимаешь меня? — Олег клюет носом его в скулу, тискает за бедро, ведет руку выше, гладит. — Я не делаю это, только чтобы тебя помучить, это не наказание. Правда, Птичка. Над наказанием я еще подумаю, но сейчас мне не до этого. Я так боялся потерять тебя, знаешь? Не только Серёжу — вас обоих. Олег трется членом об его ягодицы, шумно дышит в шею, обхватив обеими руками, как плюшевую игрушку. — Ты не можешь говорить мне это, а потом трахать, привязав к кровати, ты сумасшедший, — Птица скрипит зубами, смотрит на свечки на полу, на их танцующие лепестки пламени. — Развяжи меня. — Еще минут двадцать — и развяжу, обещаю. «Сейчас три часа съемки, а утром транспортировка тебя в условное место». Птица жмурится, но их голоса всё еще здесь — перекрывают голос Олега, касания Олега. Он так чертовски устал бороться — со всем миром, с Волковым, с самим собой. Олег меняет положение, давая Птице дышать нормально, сжимает в ладонях его ягодицы, вводит палец между. Сзади тоже всё саднит, как будто даже сильнее, но и что с того? Птица всё равно никуда не денется; ничего из того, что он может сказать, не остановит неизбежное, а говорить в пустоту ему не хочется. — Я не садист, даже если ты думаешь иначе, — Олег растягивает его, скользя по слюне и массажному маслу, — я просто пытаюсь вернуть то, что моё. Это тело — моё, а они пытались отнять вас с Серёжей у меня, пытались запачкать вас, растоптать и осквернить. Но у них ничего не вышло — потому что я… потому что я боготворю это тело, потому что я — самый преданный жрец в этом храме, единственный жрец. Логика Олега хромает на все ноги, но Птице уже плевать. Он смотрит на пламя свечей, пока глаза не застилает слезами, и огоньки рассыпаются и множатся на периферии зрения. Олег держит его за бедра, скользит горячей головкой по расщелине, дразнясь, потом толкается внутрь. От саднящей боли Птица скулит и стонет, смаргивает слезы с ресниц. Растопленный воск одной из свечек вот-вот перельется через бортики и поползет к паркету. — Прочувствуй это, не отвлекайся, — Олег сжимает пальцы в основании шеи Птицы, размеренно и сильно двигая бедрами, — почувствуй, как я вхожу, как владею тобой, как наши тела соединяются, как ты принимаешь своего альфу. — Хуяльфу, — огрызается Птица, давясь слезами, — отвали от меня! Мне и так досталось, меня впятером… мне больно, а ты…! — Не говори таких вещей, — рыкнув, Олег склоняется над его головой, зажимает Птице рот и впечатывается губами в шею за ухом, — твоё тело принадлежит мне и больше никому. Запомни это, Птичка. Только мне. Я — твой первый и единственный альфа, это понятно? Птица на всякий случай кивает. Олег ловит ладонью его стоны, размашисто толкается, приближаясь к финалу. Воск, преодолев свечные бортики, тонкой струйкой стекает на ковер.

***

Широкое загорелое лицо Джошуа ничего не выражает. Макс с Мигелем скучающе переглядываются, Славик, как обычно, хмурый, а Дракон — напротив, в приподнятом расположении духа. Олег еще не решил, какое у него настроение — это во многом зависит от дальнейших событий. Выйдя из ванной, он поправляет полотенце на бедрах, сверху надевает черный банный халат. Садится на кровать, спустив ноги на пол, снимает наручные часы и откладывает их на тумбочку. — Ну просто шейх, — подкалывает его Дракон, — не хватает золотых колец и личного гарема. Так что, зовем наложника? — Пассажир, зайди ко мне! — кричит Олег в приоткрытую дверь. — Десять минут, — кричит Птица с другого конца дома, — я ем! — Сейчас подойди, это срочно! Из кухни слышатся приглушенные ругательства, потом — шаги по коридору. Шаги замирают недалеко от спальни. Конечно, Птица почувствовал, что что-то не так, потому что в доме слишком тихо. Мальвина снаружи, дрессирует свои дроны и Аркана и заодно дежурит, а остальные стоят вплотную у стен Серёжиной спальни так, что их не видно из коридора. Из коридора видно только Олега. Птица делает еще шаг или два, встречается глазами с Олегом и, по всей видимости, догадывается о чем-то, потому что не заходит в спальню, а разворачивается и бросается бежать. Олег коротко кивает Дракону, тот кидается за ним. Догоняет, судя по всему, в кухне; Олег слышит звук разбитой посуды, несколько глухих ударов, вскрик, звенящие приборы, падающие вместе с чем-то керамическим. Звуки борьбы длятся еще несколько секунд, а потом Олег слышит шаги Дракона. Вадик затаскивает Птицу в спальню и сразу же отпускает, отталкивает — Птица валится на пол почти у ног Олега. Дверь быстро запирают на ключ, Дракон занимает свое место у стены, подмигивает Олегу. — Что всё это значит?! Какого черта?! Птица сидит на полу перед Олегом, шокированный и дезориентированный, рассерженно хлопает своими золотыми глазами. Он одет совершенно не так, как хотелось бы Олегу — вместо нежно-розового пижамного комплекта на нем черные спортивки Шуры и черная толстовка Макса. Волосы убраны в хвост, губы обкусанные и потрескавшиеся. — Во-первых, когда я зову, ты приходишь сразу, — Олег с удивлением осознает, что злится на Птицу гораздо меньше, чем собирался. — Что они здесь делают? — упрямо повторяет Птица, обводя взглядом наемников. — Что здесь происходит?! — Я определился с твоим наказанием за побег. Помнишь, мы обсуждали это? — Нет! — Птица трясет головой, хвост дергается туда-сюда рыжей волной, в глазах плещется паника. — Нет, только не это, нет! — Да, — спокойно поправляет его Олег, давя улыбку. — Мои люди присоединятся к нам, но чуть позже. Видишь ли, я всем разрекламировал твои таланты в оральных ласках, они хотят посмотреть. Олег помнит, что сосёт Птица посредственно, весь талант и опыт принадлежат Серёже, но это детали. Начать можно с минета, а дальше по ситуации. Олег убивает двух зайцев, наказывая Птицу и исследуя свои собственные границы. Серёжа много раз говорил, что его, Олега, ревность не имеет под собой логических оснований, да и сам Олег осознает, что эта ревность мешает нормальным дружеским отношениям в отряде. То, что его люди будут смотреть, поможет. Олегу — снизить градус своей нездоровой ревности, а Птице… Может быть, Птице это не поможет, но заставит раскаяться за побег; наемников ровно пять — столько же развлекалось с Громовской шавкой, и столько же было в том злоебучем отеле. — Ты бредишь, — Птица обнимает себя руками, не двигаясь с места, — ты с ума сошел, я не могу, не при них! — Ты сбежал, — напоминает Олег, — проколол нам шины, украл деньги и ноутбук, а потом нарвался на огромные неприятности и подверг Серёжино тело опасности. Ты можешь и будешь делать всё, что я скажу, потому что это я решаю, когда и в каком состоянии ты покинешь эту комнату. Птица озирается, но на лицах наемников никакого сочувствия не видит. Дверь заперта, оружия нет, никто не придёт на помощь — Олег просчитывает все мысли Птицы наперед, и четко видит момент, когда тот сдается. — Встань на колени, — Олег кивает ему на место перед собой, широко расставляет ноги. — Ты должен загладить свою вину. В желтых глазах напротив явственно читается боль от предательства. Птица встает с пола, опускается перед Олегом на колени, ошеломленный, напряженный. Олег берет его лицо в ладони, смотрит изучающе и остро. Золотые глаза метают молнии, но еще они полны уязвимости, которой в Птице раньше не было — или же Олег ее не замечал? Когда Птица у руля — это красивое лицо выглядит иначе. Полностью меняется мимика, а не только омежий запах и поведение. За последние двое суток Олег успел соскучиться по Серёже, но в Птице есть свой шарм — теперь он в этом уверен. — Разверни свой подарок, — Олег усмехается, подается бедрами к краю кровати. — Не торопись, сделай всё, как следует. Я хочу, чтобы нашим зрителям тоже понравилось. Птица сидит к наемникам спиной, и Олег напоминает себе развернуть его лицом для следующего акта — без этого наказание неполное. На бедра Олега опускаются холодные ладони, Птица, хмурясь, развязывает пояс халата, разворачивает полотенце, судорожно сглатывает. У Олега уже стоит. — Не тушуйся, ты же делал это раньше, — Олег треплет Птицу по щеке, потом берет за хвост на затылке и притягивает его голову к паху. — Поработай ротиком. Олег колеблется между порывом навязать свой темп, насаживать Птицу на свой член глубоко и грубо, потому что это сладко, потому что Олег любит контролировать и силой забирать контроль у партнера. С другой стороны, ему хочется посмотреть, как Птица справляется сам, как старается, ублажает альфу по собственной инициативе. Птица опускает тусклый взгляд на его член, худо-бедно смачивает его слюной и дрочит ладонью, впуская в рот одну только головку. — Ну, рыжуля, — сокрушается Дракон, — ты можешь лучше. Комментарий не вызывает у Олега раздражения, он усмехается уголком рта, переглянувшись с Драконом. Замечает, как Славик и Джошуа мнут себя через штаны, но и это кажется логичным. В конце концов, они не раз и не два смотрели вместе порно, а уж сколько раз делили… не важно. Пока Серёжа — или Птица — полностью в руках Олега, пока его не трогают чужие, Олег спокоен и держит свою ревность под контролем. — Слабенько, — соглашается Славик, — за такие ленивые минеты по лицу можно получить, но Призраку всё нравится, да? — Ну, когда человек влюблен, ему и плохой минет кажется хорошим, — замечает Мигель. — Ой, в жопу идите, — фыркает Олег. Но в их словах есть рациональное зерно; Птица не старается, а Олег совсем размяк от этой ситуации, залюбовался тем, как красиво смотрится на хрупкой Серёжиной фигуре толстовка с чужого плеча, как выступают позвонки у него на шее, когда Птица наклоняет голову вперед, и как это просто хорошо — его горячий нежный рот с обветренными губами, его пальчики, мокрые тихие звуки из горла и слезы в уголках глаз. — Ротик пошире, — просит он Птицу, пропуская сквозь пальцы его мягкие волосы, — ты можешь глубже. Птица пытается взять глубже, а Олег помогает, надавив на затылок. Не обходится, конечно, без кашля, но по итогу темп и глубина устраивает обоих — как минимум, Птица своё недовольство вслух не высказывает. — Хорошенький, — Дракон делает пару шагов вперед, чтобы поближе глянуть на Птицу, — губки просто загляденье, еще б характер был посговорчивее, да? — Черная метка всё исправит. Олег играет на опережение; когда от его слов Птица издает возмущенный вопль и пытается отстраниться, он давит двумя руками на затылок, глубоко толкнувшись членом в горло, и держит его в таком положении добрые пятнадцать секунд. Освободившись, Птица кашляет, рвано дышит, смотрит на Олега неверяще. — Ты бредишь, — выговаривает, отдышавшись, — Серёжа тебя никогда не простит. — Посмотрим, — Олег гладит большим пальцем покрасневшие, искусанные губы Птицы. — Тебя это в любом случае не касается, мы не будем сейчас об этом спорить. Тебе стоит переживать о наказании, а не о метке, Птичка. Кстати, о наказании. Кому хочешь отсосать следующему? Можешь начать с Дракона — он хорошо учит горловому минету под прицелом калаша — но, думаю, и без него неплохо справится. — Нет! — Птица жмется ближе к Олегу, хватает его за бедра, впиваясь ногтями в кожу. — Пожалуйста, Олег, я не вынесу, нет, не поступай так со мной! Только не снова, пожалуйста, Олег, пожалуйста, умоляю, я сделаю, что скажешь, только не они! Член Олега дергается от одного вида: Птица сжимается между его разведенных ног, цепляется до побелевших костяшек, в голосе слезы и паника, ни грамма язвительности, ни одной фальшивой ноты. Олег гладит его по голове, раздумывая. — Но им ведь тоже хочется. Мы — старые друзья и привыкли всем делиться. Тебе же несложно — раз ты так любишь сбегать и нарываться на неприятности, тебе не составит труда обслужить еще пять человек, да? — Нет! Это жестоко даже для тебя, Олег, пожалуйста, не делай этого со мной, я не смогу, я больше не смогу, слышишь? — Птица хватает его за руки, задирает голову, но Олег нарочно избегает его взгляда. Птица слишком напуган, чтобы мыслить логически. Олег знает, что если бы Птица подумал об этом дольше пяти секунд, то сразу бы понял, что это блеф — Олег слишком собственник для того, чтобы и вправду поделиться Серёжиным телом с друзьями. Но Птица не думает — Птица паникует, судорожно хватается за Олега, будто бы Дракон сейчас заберет его у Олега и выебет на глазах у всех. Впрочем, не стоит тешить себя ложными надеждами — если бы Олег позволил, Дракон так бы и сделал. — Рано или поздно я отдам тебя им, — Олег нарушает затянувшееся молчание, — потому что в этом смысл твоего наказания. Но если ты будешь послушным, им придется подождать подольше. Птица смотрит на него сверху вниз, и это необыкновенно — видеть в золотых глазах, всегда таких холодных и презрительных, почти-Серёжин взгляд, наполненный болью и покорностью. Олег гладит его шею в месте старой метки, думая о том, что новую — черную — придется ставить немного ниже. Показывать черную метку на людях считается позором, меченные омеги носят в этом месте шарфики, высокие воротнички или особенный вид украшений. А если поставить чуть выше, то можно будет прикрывать метку волосами и носить летом наряды с открытыми плечами… А плечи у Серёжи очень красивые, усыпанные веснушками, словно сдобная булочка — корицей с сахаром. — Ты будешь меня слушаться? — Олег берет себя в руку, медленно дрочит напоказ, чтобы напомнить Птице о его обязанностях. Тот кивает, а Олег видит, как дрожит у него подбородок. — Хорошо. Встань. Птица слушается не сразу, слишком боится отпустить Олега от себя. Поднявшись на ноги, поправляет задравшуюся толстовку, выпрямляется, не отводя глаз от Олега и его члена, все еще возбужденного, красного и мокрого. — На кровать, — приказывает Олег, поднявшись и отбросив влажное полотенце. — Встань раком, лицом к нашим зрителям. Дракон разочарованно присвистывает, разгадав задумку Олега. Наблюдать это испуганное личико — приятно, но так наемники не увидят самого интимного. Птица обходит кровать с другой стороны, зависает у края, заторможенный, до странности тихий. — Или мне выйти? — Олег выразительно приподнимает бровь, складывая руки перед собой. — У меня, знаешь ли, куча дел, а наказание продолжат мои люди, им уже не терпится. Отымеют тебя во все щели, и пискнуть не успеешь. Наигранное спокойствие и холодность даются Олегу непросто: он возбужден и хочет кончить, а еще ему сложно сохранять непробиваемую мину, так очевидно блефуя. Господи, это же лежит на поверхности — Олег же даже не раздел его, потому что не хочет показывать его обнаженное тело отряду! Птица отрицательно качает головой, ступает коленом на кровать, потом вторым. Олег моментально оказывается у него за спиной, одной рукой хватает за бедро, другой давит между лопаток, нагибая Птицу раком. Остается одна последняя преграда: Олег, вцепившись в спортивные штаны, разрывает их по шву; Птица вскрикивает, стараясь отползти. — Не кричи, — Олег удерживает его на месте, лезет рукой в образовавшуюся на ткани дырку и мнет промежность Птицы сквозь нижнее белье. — Мой омега всё равно не будет носить эту хрень, я хочу видеть рядом с собой ухоженного и сексуального партнера. Растянутые треники — это неуважение ко мне. — Выеби его скорей, — хрипит Славик, ворочая рукой у себя в штанах, — тут очередь. — А куда? — Олег усмехается, принимая правила игры. — Не могу выбрать, он такой тесный и мокрый везде… И Славик, и Дракон, и остальные знают, что им не позволено касаться Птицы, не говоря уже о том, чтобы его трахнуть, но Птице об этом неизвестно. Наемники подходят ближе, располагаются полукругом в поле зрения Птицы, а Дракон показательно вынимает член из штанов. — Киска всегда готова, так что можешь начать с этой сладкой задницы. Подготовь ее для нас, чтобы мы случайно не порвали твоего котеночка. Птица, скуля, валится на постель, не удержавшись на руках, сразу начинает плакать. — Правильно, — Славик сплевывает себе в ладонь и тоже принимается дрочить, — наказание не должно быть приятным. — Принесу-ка плетку и ремень потяжелее, — вызывается Макс, — всегда приятнее трахать тушку, хорошенько разогретую поркой. — Олег, пожалуйста, — Птица, рыдая, оборачивается, но Олег рывком подтягивает его бедра к себе, — не отдавай меня им! Не отдавай меня им! Не делай этого! — Это что за концерт? — шлепнув Птицу по заднице, Олег сдвигает нижнее белье в сторону и вводит пальцы между половых губ, чтобы набрать немного смазки. — Ты же сказал, будешь слушаться меня. Птичка, не буди во мне зверя, он тебе не понравится. Пока дверь открыта, Птица совершает попытку к бегству: резко бросается вперед и почти падает с кровати прямо в руки Дракона, но Олег за шкирку втаскивает его обратно. — Мне связать тебя? — рявкает, заламывая ему руки на спине. — Тебе мало приключений на задницу? Я тебе их устрою! Тебя по кругу сейчас пустят, а ты всё угомониться не можешь! Олег входит без подготовки, наскоро смазав себя и Птицу слюной, ему слишком хочется кончить. С их прошлого анального секса прошло больше суток, Птица снова ужасно узкий, и совсем Олегу не помогает. Олег держит его руки скрещенными на спине одной своей, вбивается короткими сильными толчками под аккомпанемент криков Птицы и одобрительных комментариев отряда. Олег жмурится, потому что это очень хорошо — горячо, шелково и почти до боли тесно. Он так долго не продержится. — Не отдавай меня им! — воет Птица, всем телом содрогаясь в рыданиях. — Не отдавай! Нет, нет, пожалуйста, Олег, умоляю, я не могу, нет! — Не плачь, тебе понравится, — успокаивает его Дракон, присевший на край кровати. — Рвать тебя никто не будет, я пошутил, Поварешкин нам не позволит. Ты в гэнг-бэнгах уже участвовал, как мы все знаем, чего переживать? Попрактикуем двойное проникновение, поработаем над горловым… Твой альфа будет доволен твоими новыми талантами. Макс возвращается с распоркой для рта и плеткой, Птица видит это и воет еще горше. Олег трахает его с запредельной скоростью, он уже близок, а в криках Птицы становится всё меньше членораздельных слов. — Чур, я следующий, — Славик подсаживается с другого конца кровати, — пизденка простаивает, непорядок, но мы ее сейчас заполним. Они ближе, чем Олегу бы хотелось, но не касаются Птицы. — Не надо! Не отдавай меня! Не-ееет! — Очень даже надо, — Олег тяжело дышит, сжимает пальцы у Птицы на талии, — это решенный вопрос: я поделюсь тобой с друзьями, когда закончу сам, лучше смирись и расслабься. Наказание должно быть неприятным, Птичка, а близость с любимым альфой не может быть наказанием. — Я — после Славика, — вызывается Джошуа. — После Славика просили не занимать, — фыркает Дракон, водя кулаком по члену. — Рыжуля, а как смотришь на то, если мы из экономии времени вдвоем тебя выебем? Примешь нас двоих? — А куда он денется? — Макс поигрывает плеткой, подмигивает единственным глазом. — Всех примет, как миленький, и ещё попросит. Олег уже на грани оргазма; то, как тело под ним сжимается, рыдает и кричит, только подстегивает удовольствие. Он вбивается полностью, кончает глубоко внутри, под зажмуренными веками детонирует боезапас, фейерверками разлетаясь в темноте. Отдышавшись, Олег собирается выйти, но тут Птицу накрывает полноценной истерикой — его всего трясет, как в припадке, он истошно визжит и дергается. Олег отпускает его руки, вытаскивает член, и Птица начинает бесцельно молотить кулаками по постели, по Олегу, по воздуху, пинаться и пронзительно кричать, совершенно себя не контролируя. Что-то в Олеге ломается при виде такого отчаяния, что-то горькое сворачивается в животе — вина, наверное. Он без слов прогоняет своих людей из комнаты — ничего, включат себе порно и додрочат без проблем, он и так не собирался делиться своим омегой. Олег выпрямляется, запахивает банный халат, не зная, как подступиться к этой истерике. Серёжа никогда ему таких не закатывал, а Птица так вообще должен быть покрепче в плане эмоций. Это Птица, а не Серёжа, планировал и исполнял убийства коррумпированных чиновников, водил за нос Грома, жег людей из огнемета. Весь образ Птицы в голове Олега не вяжется с нервным срывом, а это точно он — Птица не может успокоиться, бьется в рыданиях, воет, брыкается, путаясь в покрывале. Два месяца назад Олег бы не влезал в это, он ушел бы и оставил пассажира истерить, но теперь он так не может. Сгрести Птицу в охапку, не получив по лицу, оказывается непростой задачей, но Олег справляется. Птица бьется в его руках, орет, срывая голос, но больше не может навредить себе. — Тише, всё, — Олег впечатывает его в постель, накрывает собой, держит крепко, изо всех сил стараясь не передавить ничего важного. — Они ушли, ты только со мной, всё, конец. Птичка, ты слышишь меня? Птица не слышит; его трясет, слезы льются по щекам, голос садится от криков, и Олег не знает, что делать. Встряхнуть омегу или дать профилактическую пощечину он не может, Птицу очень сложно удерживать, у него нет свободных рук. — Прекращай, давай, подыши со мной. Ты сейчас отключишься, если не подышишь. Думаешь, Серёже пора вернуться? Упоминание Серёжи имеет свой эффект — Птица перестает кричать, делает несколько глотков воздуха, и теперь просто надрывно рыдает, дрожа всем телом. — Я пережестил, — признается Олег, зарывшись носом ему в волосы, — не рассчитал, прости меня. Птичка, прости, правда, я думал, ты кремень, тебя ничем не проймешь, но я забыл, что ты — часть Серёжи, моего нежного, чувствительного мальчика, я забыл, что в тебе это тоже есть. Олег не уверен, понимает ли Птица, что он говорит, истерика еще далека от завершения. Рыдания не становятся реже, только немного тише, и еще Птица перестает вырываться, вместо этого вжимается в Олега и обхватывает его обеими руками. Да уж, Олег пережестил — и сильно, потому что когда он пытается встать, чтобы принести воды, Птица испуганно вскрикивает, цепляется за него, как за спасательный круг, дрожит и плачет. Это неправильно, Серёжа не должен так страдать, даже если это не совсем Серёжа, всё равно! Олег чувствует себя беспомощным. Еще — конченым идиотом, но беспомощность всё же превалирует. — Птичка, ну ты чего, тише, не надрывайся ты так, уже всё закончилось, я с тобой, — бормочет Олег, укачивая рыдающее тело в руках. Кто успокаивал Серёжу до детдома? Никто — отвечает он сам себе. Серёжу подбросили совсем маленьким. Сам Олег до бабушки жил с родителями, хотя помнит их не очень хорошо. Папа носил на шее белый платок, прикрывая метку, а потом носил особенные сине-фиолетовые тени — они рисовались не на верхнем веке, а на нижнем — так он объяснял это маленькому Олегу. Иногда эти странные тени просыпались папе на щеки, иногда на шею. Олег лишь много лет спустя догадался, что отец оставлял на папе синяки. Еще папа пел ему, и Олегу кажется, он помнит слова. — Йокла, улым, йом күзен, Йом, йом күзең, йолдызым; Кичтән йокың кала да, Елап үтә көндезең.* Колыбельная и укачивания Птице нравятся — он жмется к Олегу ближе, всхлипывает реже, бешеный стук сердца успокаивается почти до нормы. Хрипло, не попадая в ноты, Олег поет, делая упор на мелодии, а не правильном произношении — его знание языка далеко от идеала. Потом, когда папа навсегда пропал, а отца забрали люди в форме, Олег попал к бабушке, и она ему уже не пела. Она учила его готовить, слушала старые песни по радио и неохотно рассказывала о его родителях. Она говорила лишь, что в браке нужно договариваться, соблюдать традиции и уважать слово альфы. Отец учил его примерно этому же, но был в своих суждениях более резким. Всей правды Олег от бабушки не узнал — она тяжело заболела, его забрали органы опеки. Только после совершеннолетия, дав несколько взяток, он раскопал, что случилось с родителями. Убийство на почве ревности, конечно же. Не помогла ни черная метка, ни маленький ребенок — отец получил свой срок и в том же году умер при неизвестных обстоятельствах. Раньше Олег часто думал: понравился бы его родителям Серёжа? Приняли бы они его, благословили бы брак? — Ну всё, давай вот так полежим, успокоимся, да? — Олег жмурится, чувствуя на ресницах влагу, целует Птицу в макушку. — Прости меня, Птичка, я не хотел так тебя пугать. Я бы никогда не позволил им тебя тронуть, ни за что. Ты мой. Оглядываясь на своё прошлое, Олег чувствует странное удовлетворение от того, как отличается он от тирана-отца. Да, он ревнив, горяч сердцем и головой, жесток, если ситуация того требует, но он никогда бы не смог Серёжу ударить, тем более убить. Он с удовольствием готовит и занимается бытом, он прислушивается к мнению своего омеги, задвинув вековые традиции подальше на пыльные антресоли. И он любит Серёжу — очень сильно его любит, и теперь, кажется, Птицу любит тоже.

***

Серёжу выбрасывает из странного сна резко и болезненно, как падают с лестницы. Короткое, но пронизывающее ощущение падения, холодный пот по спине и дрожь в конечностях. Он садится рывком, дрожит — осколки сна липнут к нему, как тина в грязной озерной воде, как мягкий ил между пальцев ног. Сна он не помнит — только образы, вспышки чужих силуэтов сквозь мутную воду и страх. Спальня выглядит иначе — не потому, что он еще не проснулся, а потому что это действительно не его спальня. Здесь нет окна, а свет проникает через матовые стекла в двери — хорошо видно, что комната другая, другая постель, стены, всё. Серёжа не разгуливал по коттеджу, чтобы не давать Олегу поводов для ревности, но у них все двери были обычные, без матовых стеклышек. — Ладно, — кивает он сам себе, подтягивая одеяло выше. — Значит, другой дом. Я не схожу с ума. В конце концов, было более чем логично поменять локацию после того, как сначала Дима, а потом и Игорь заявились к ним в гости. Серёжа прикрывает глаза, но заснуть снова не решается — в этот сон не хочется возвращаться, ему там было плохо, хоть он и не знает, почему именно. «Может, пояснишь, куда мы переехали?» — спрашивает он, не без оснований подозревая, что переезд случился, пока его телом управлял Птица. О, черт. Серёжа совсем про это забыл! — Стой, так мы сбежали? — он задерживает дыхание, проглатывает дрожь в голосе. — У нас получилось? Где мы? Птица не отзывается, и это не слишком странно — для устрашающего народного мстителя он слишком любит пообижаться на какой-нибудь пустяк. «Я всё понимаю, но объясни хоть в паре предложений! — Серёжа садится, оглядывает комнату, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. — Я же должен знать, где мы! Расскажи, как прошел побег, а потом дуйся хоть до Пасхи.» Но Птица молчит, и это молчание пустое — Серёжа не чувствует его присутствия, а так бывает, если вторая личность глубоко в подсознании. Ладно. На отель спальня не похожа, но личных вещей нигде нет. Серёжа встает с постели, охнув от стрельнувшей между бедер боли. Не критично, но неприятно. Либо прошло совсем немного времени с побега, и боль осталась после той ночи с Олегом, либо… Думать в этом направлении Серёже не хочется. Он тихо ступает по комнате, ищет зацепки. И находит. Он одет в футболку и пижамные шортики. Те, шелковые. Подарок Олега. На спинке стула висит черный шелковый халат с золотыми узорами. Птица, сбегая, брал с собой запас одежды, но этот халат он бы ни за что не надел по собственной воле. Серёжа, оглушенный, садится обратно на постель, колени мягкие, как желе, не держат. Пиздец. Побег не удался, а Птица молчит, потому что Олег устроил ему за это что-то ужасное. На Серёже нет синяков, он ощущает только дискомфорт после жесткого секса, но если Птица не отзывается… В дверь стучат, и Серёжа подскакивает на постели, как ужаленный. — Это я, малыш, всё в порядке, — Олег прикрывает за собой дверь, несет бутылку воды и немного фруктов. — Ты выспался? Серёжа смотрит на него, не мигая, в голове благословенный вакуум. Он просто… выключается из ситуации, он не может ни ответить, ни испугаться, ни разозлиться на Олега — хотя стоило бы. Он не знает, что Птица мог наговорить Олегу, что Олег сделал Птице, но Серёжа с ним расстался на том, что Олег не поверил ему. Наутро после… — Да, мы сменили локацию, — Олег оглядывает спальню, проходит вглубь комнаты. — Здесь маловато света, и ремонт оставляет желать лучшего, но это ненадолго. Мы с тобой скоро поедем на курорт, так что этот дом так, на пару дней. Озеро, к сожалению, подальше, но я могу отвезти тебя к нему погулять. Хочешь сначала перекусить или сразу обедать? Время уже далеко за полдень. Серёжа глупо моргает, даже не пытаясь что-то ответить. Когда Олег подходит ближе, отшатывается — на инстинктах, не подумав ни секунды. Телесная реакция. Олег замирает, хмурится печально. Откладывает воду и фрукты на тумбочку, присаживается у изножья кровати. — Солнышко, — мягко начинает он, положив ладонь на одеяло, — поговори со мной, не закрывайся. Я знаю, что виноват перед тобой, очень. Позволь мне… Серёж, Серёженька, я… Серёжа сглатывает сквозь ком в горле, подтягивает одеяло на себя. Пижамные шорты не греют, и по ногам бегут мурашки. В голове настолько пусто, что слова Олега отдаются эхом, и приходится приложить усилия, чтобы вычленить из звуков его голоса отдельные слова. Серёжа не знает, сколько прошло времени с их прошлого разговора, но ментально он всё еще там — сжавшийся на кровати, испуганный, жалкий. Дежавю. Сейчас Олег снова скажет, что Серёжа все себе придумал, и он его не насиловал. — Не бойся меня, — полушепотом просит Олег и ловит его взгляд внимательными карими глазами. — Я наделал столько ошибок, я… Я знаю, что побег придумал и осуществил твой пассажир, я знаю, что ты бы так со мной не поступил, а я так виноват перед тобой, Серёженька, маленький мой, родной… — Что ты с ним сделал? — выдавливает Серёжа едва слышно, каждый звук приходится насилу выталкивать из стиснутого паникой горла. — Ничего сверх меры, — Олег качает головой, — просто наказание за побег, вполне заслуженное, кстати. А почему ты спрашиваешь? Ты что-то вспомнил? — Ничего не помню, — Серёжа массирует ноющие виски, — но он не отзывается. — С ним мы уже все решили и обговорили, я не держу на него зла, — вздохнув, Олег протягивает руку в сторону Серёжи. — Я хочу поговорить с тобой, малыш. Хочу объяснить, как мне жаль. Я очень многое осознал, когда вы сбежали. Позволишь рассказать? Серёжа механически кивает, не вникая в суть вопроса. Он не помнит побег, он сразу же отдал контроль Птице, когда их разговор закончился тупиком, а Олег ушел из спальни. А для Олега прошли десятки часов, может и дни — Серёжа все еще не в курсе, какой сегодня день недели. — Можно, пожалуйста, обнять тебя? Я так соскучился по тебе, у меня просто сердце разрывается. Я хочу говорить о чувствах, а это очень сложно сделать, не прикасаясь к тебе, не чувствуя твой запах. Серёжа дергается непроизвольно, вжимается в изголовье и — черт, это дежавю уже перестает быть смешным. Это какой-то замкнутый круг, ловушка, из которой нет выхода. Олег обнимет его, и Серёжа снова потечет, словно растаявшее мороженое, а Птица посчитает его слабаком и правильно сделает. Серёжа и есть слабак — во всем, что касается Олега. Олег поднимает руки в жесте капитуляции, садится ровно. — Хорошо, хорошо, малыш, я сам виноват, знаю. Во-первых, я хочу, чтобы ты знал — больше никаких наркотиков, никогда. Я, в принципе, не употреблял их часто или много, это было лишь несколько раз в компании. В кампании, точнее. Вместо энергетиков, и чтобы отвлечься от того, что там происходило. Но я больше никогда не подвергну тебя опасности, не потеряю над собой контроль. Еще… я кончил в тебя в ту ночь, когда в моем организме был наркотик, а это может повлиять на здоровье ребенка — мы сделаем тебе тест, и я буду молиться, чтобы ты не забеременел от меня тогда, потому что я не прощу себе, если… — Можешь не молиться, — Серёжа опускает взгляд, выдавливает холодные пустые слоги, кладет их перед Олегом, как льдинки, из которых в замке Снежной королевы нужно сложить слово. — В тот раз ты кончил в другое место. Олег распахивает глаза, подрывается с места, и раньше, чем Серёжа успевает отшатнуться, кидается перед ним на колени. — Это правда?! Малыш, ты точно помнишь? Боже, ты сделал меня таким счастливым, я так боялся… Серёженька… Олег утыкается лицом в Серёжины колени, сгребает руками его бедра, вжимает лицо в одеяло, а по телу Серёжи проходит разрядом тока страх. Он пытается оттолкнуть Олега от себя, но не может — тот слишком крепко вцепился, держит, сжимает его ладонями, тяжелый, пахнущий дымом и можжевельником. Они остаются так какое-то время — Олег на коленях, торсом опершийся на кровать, головой на Серёжиных бедрах. Серёжа — неловко замерев, не зная, куда деть руки. Он чувствует стыд, страх и злость, и если первые две эмоции более комплексные, то злость можно легко препарировать и разобрать на составляющие. — Так тебя только это волновало? Чтобы твоя отравленная наркотой сперма не повлияла на гипотетическую беременность? — Нет, конечно, малыш, ты чего? — Олег приподнимает голову, смотрит на него снизу вверх взглядом побитого щенка. — Я осознал, как облажался. Я сделал тебе больно, я напугал тебя, я был не в себе. Мне нет прощения, и если ты когда-нибудь сможешь меня простить, малыш, ты сделаешь меня самым счастливым мужчиной на земле. Я был идиотом, я так испугался, что… я не был готов признать, что натворил, поэтому начал всё отрицать. Но я… Ладонь гладит Серёжино бедро сквозь одеяло, а у Серёжи тупой болью сводит грудь и щиплет в глазах. Он вспоминает их первый поцелуй в лучах закатного солнца на Финском заливе. Каким счастьем, какой робкой надеждой озарилось лицо Олега, когда он понял, что Серёжа хочет его поцеловать, как мягко и робко соприкоснулись их губы... Какой горячей была его смуглая кожа под Серёжиными дрожащими пальцами, как солнце золотило карие глаза. Серёжа не может об этом думать, потому что эти солнечные, размытые картинки причиняют боль, но реальность ранит еще сильнее. — Я не могу тебя потерять, малыш. Я готов вымаливать у тебя прощение сколько нужно, я готов на всё. Только не закрывайся от меня, не бойся меня, я больше никогда не сделаю тебе больно, клянусь. Клянусь, Серёж, — рвано выдыхает Олег, оставляя короткий поцелуй сквозь одеяло. Серёжа вздрагивает. Голову заполняют размытые силуэты из сна и Дима — его крики, его голые бледные ноги. Олег прижимается губами к одеялу чуть выше Серёжиной коленки, жмется лицом, и теплый воздух его дыхания касается Серёжиной кожи под тонким одеялом, пуская по телу мурашки. Единственное, что Серёжа чувствует — замешательство, перекрывающее все прочее. Он знает Олега слишком хорошо, чтобы подозревать его во лжи. Олег любит его: то, что он говорит, совпадает с действительностью, но вместе с тем чувствуется красивой сказкой. В фильмах после таких слов идёт «и жили они долго и счастливо», но Серёжа не уверен, что способен на это. Способен перелистнуть эту кровавую страницу и быть со своим альфой, будто ничего из этого не было. Что-то глубоко в Серёже очень хочет отпустить боль и страх, довериться своей паре, снять с плеч тяжесть, но разум — пусть и без Птицы — противится изо всех сил. Почему наша память так жестока? Почему нельзя стереть то, что болит, как ненужную строчку кода? — Я совершил так много ошибок, Серёж, Серенький, мне так чертовски сильно жаль. Я не показывал этого, но я тоже стараюсь для нас. Я сплю отдельно, чтобы ты не просыпался от моих кошмаров, я ограждал тебя от команды, чтобы защитить. Черт, я… — Олег грустно усмехается, трясет головой, как мокрый пес, — я был готов взорвать весь город, квартал за кварталом, чтобы они отдали мне тебя, и взорвал бы. Лично бы выпустил кишки всем его жителям, если бы это приблизило меня к тебе. Я далеко не хороший человек, но я твой человек. Твой, Серёж. Я знаю, что со мной тяжело, но без тебя меня просто не будет. Если ты уйдешь, на следующее утро я буду плавать в Неве с простреленной головой, понимаешь? Моё сердце всегда было в твоих руках, и ты решаешь мою судьбу, а не наоборот. Я очень перед тобой виноват, но я умоляю, Серенький, прошу, умоляю, пожалуйста, прости! — Это вопрос доверия, — Серёжа прикусывает щеку, моргает, по мышечной памяти тянется вплести пальцы в короткие Олеговы волосы, но в последний момент успевает одуматься и убрать руку. — Ты гораздо сильнее меня, и в ту ночь я ничего не мог сделать… Ты взял меня силой, и у меня нет уверенности, что это не повторится. Ты выпьешь, разозлишься на что-то… Я не могу постоянно жить в ожидании нового предательства, а доверие — обоюдный процесс. — Я осознаю это, — Олег накрывает его руку своей, подносит к лицу и мягко целует холодные пальцы. — Малыш, я пиздец как виноват перед тобой. Когда вы сбежали, я думал, у меня сердце остановится, мне было так плохо без тебя. Я буду завоевывать твое доверие обратно, сколько потребуется, я люблю тебя больше всего на свете. Для меня в принципе не существует других омег, понимаешь? Даже обдолбанный до невменяемости, едва стоящий на ногах, я пошел к тебе, хотел только тебя, думал только о тебе. Слабый комплимент, понимаю, но я исчерпал уже все слова, чтобы доказать тебе свою любовь, и теперь буду доказывать делами. Что я могу сделать, чтобы тебе было со мной комфортнее, чтобы ты не боялся меня? Серёжа не очень понимает, как они перешли от ссоры к обсуждению условий. Как сам Серёжа так легко это принял — что они снова вместе, что они думают о будущем, что планируют сближение и работу над отношениями? Как будто Олег не изнасиловал его, как будто Дубина никто никогда не пытал. Птица напомнил бы ему об этом, но Птица молчит, а сам Серёжа слишком слаб перед своим альфой. Он не принял это, он не должен такое прощать — ни Диму, ни то, что было после. Он должен уйти, сдать Олега и всю его шайку-лейку в полицию, должен сбежать снова, должен… Но Серёжа открывает рот и говорит: — Я хочу носить нормальную одежду. Не только ту, что ты считаешь сексуальной. Если я твой партнер, и если ты уважаешь и любишь меня, как человека, а не только как аксессуар или секс-куклу, то сможешь принять мои худи и большие футболки. — Конечно, — Олег с готовностью кивает, горячо целует Серёжину ладонь. — Я люблю тебя любым, лисёнок, конечно, ты для меня даже в старом свитере сексуальнее всех на свете. Что еще тебе хочется? Что я могу для тебя сделать? — Свобода действий. Интернет, прогулки, контакты с окружающим миром. Доверие — вещь обоюдная, если ты хочешь, чтобы я снова тебе доверился, ты должен доверять мне — что я не сбегу, не буду флиртовать с другими альфами и всё в таком духе. Я не твой пленник. — Конечно, нет, малыш, — Олег садится на край постели, берет руки Серёжи в свои. — Все эти меры предосторожности — чтобы твой пассажир нам не навредил. Как только я пойму, что он больше не опасен, мы вернемся в Питер, мы вернем своё: соцсеть, твое честное имя, башню «Вместе». Я не хотел говорить, думал сделать сюрприз, но у меня есть рычаги давления на Хольта. Твоё детище вернется к тебе, еще немного надо подождать. Сердце заполошно стучит от упоминания его соцсети; Серёжа даже не осознавал до этой секунды, как сильно скучал по всему этому: по Марго, по суматошному движу на этажах его башни, по кодам, их логике и упорядоченности, по закатному солнцу в панорамных окнах его кабинета. Он думал, что больше не увидит это, он заранее оплакал и свою молодость, и карьеру, и свободу — у него был целый год в одиночной палате, чтобы смириться с реальностью. Но Олег вернулся из мертвых, и в тот же день заново родился сам Серёжа. — Ты правда поможешь мне вернуть «Вместе»? — Конечно, любовь моя, — Олег целует тыльную сторону его ладони, разворачивает, прижимается мокрыми горячими губами к запястью, — я все для тебя сделаю, всё, что попросишь. Дай мне еще один шанс, я обещаю, что в этот раз все точно будет иначе. Я облажался десять лет назад с меткой, я не подумал, потерял контроль сейчас, я сделал тебе больно дважды, я… Больше это не повторится, обещаю. — Я знаю, что ты раскаиваешься, но это слова, — Серёжа отнимает руку, подтягивает колени к груди, — я не хочу, чтобы снова было больно, черт, я так… Я не хочу тебя бояться, Олег, правда. Мне тоже от этого плохо. — И мне, — Олег придвигается ближе и невесомо гладит его по плечам. — Малыш, я ненавижу с тобой ругаться, мне каждая ссора — как новый шрам на сердце, даже хуже шрамов. Я бы предпочел, чтобы мне снова исполосовали всю спину, чем еще раз разочаровать тебя или обидеть. Я не знаю, чем еще доказать искренность своих намерений. Ты же не согласишься выйти за меня, если я сейчас сбегаю за кольцом? Серёжа фыркает, пока в голове стучит заполошно: «Он это серьезно? У него есть кольцо? Он шутит или это…?» — Еще рано, жених, — Серёжа выдавливает нервную улыбку, обняв себя руками, — я еще даже не решил, простить тебя или нет. — Что может повлиять на твое решение? — Олег стирает с лица усмешку, блестит карими глазами-вишнями, поглаживая Серёжу по спине. — Скажи, малыш, как мне всё исправить? — Мне будет сложно первое время, — признается Серёжа, отводя взгляд, — Я боюсь. Не только тебя. Я закрываю глаза и вижу связанного Диму, вижу, как… — он резко втягивает носом воздух, давит всхлип. — Я хочу, чтобы ты пообещал мне одну вещь. — Что угодно, лисёнок, — шепчет Олег, коснувшись Серёжиного кончика носа своим. — Пообещай, что я всегда могу сказать «нет», и ты послушаешься. Без уважительной причины, потому что я не всегда могу объяснить… Это не было просто «спонтанным грубым сексом» для меня, понимаешь? Нормальный омега ушел бы от тебя после такого, а я, видимо, такой же ненормальный, как и ты. Но я боюсь тебя. Если не головой, то телом, и твои извинения здесь не помогут. Мне нужно время, нужно заново разобраться в том, чего я хочу, и чего хочет мое тело. Олег отвечает не сразу. Он ласково поглаживает Серёжу по щекам, придвигается вплотную, заползая в легкие своим вкусным густым запахом. — Хорошо, малыш, я буду терпеливым. Но постарайся не разбрасываться своими отказами, как это часто делают омеги: сейчас «нет», а через пять минут и два комплимента уже «да». Я не люблю эти игры. Если ты полностью уверен, что не готов или боишься — скажи, и я, конечно, остановлюсь. Я люблю тебя, мы вместе, и у нас есть всё время мира. Серёжа прикрывает глаза, чувствует желание спрятаться от жадного взгляда карих глаз напротив. Олег мягко давит ему на плечи, укладывает рядом с собой и укрывает одеялом, тянет на себя, прижимается всем телом. Серёжа снова цепенеет. Олег одет и вроде бы пока не трогает его с намеками на секс, просто обнимает, жмется носом к теплой шее, глубоко вдыхает и довольно урчит, но Серёжино тело буквально звенит от напряжения. — Я рад, что мы смогли обо всем честно поговорить, — бормочет Олег ему в плечо, прямо в след от старой метки. — Я не могу потерять тебя, потерять вас обоих. Олег ворочается, устраиваясь поудобнее, а Серёже слишком страшно ответить себе на вопрос, кого ещё Олег имеет в виду. Они занимались сексом без защиты, даже с узлом, когда у Олега был гон, он запросто мог забеременеть. Но как Олег мог узнать раньше Серёжи? Течки давно не было, но после экспериментов Рубинштейна по сведению метки и прочих лекарств, ее может еще долго не быть, не показатель. Серёжа сглатывает ком в горле, пытается представить — что, если бы он забеременел? На каком месяце появилась бы тошнота, на каком стал бы виден живот? Юридически, у Олега нет над ним власти, и Серёжа смог бы сделать аборт, но как? Они в тридцати километрах от ближайшего райцентра. Один побег не удался, на второй Серёжа не решится без Птицы — а может, и с Птицей не решится. Если Олег узнает про беременность… — Я имел в виду Птицу, — усмехается Олег, крепче прижимая его к себе, — ты слишком громко думаешь, любовь моя. Я был строг к твоему паразиту, и за дело, но я вижу, что он любит тебя и заботится о тебе. Думаю, мы могли бы ужиться с ним со временем. В конце концов, шведская семья в двух телах — не самая странная вещь на свете.