Волчьи колыбельные

***

Птица молчит. Опять, уже четвертый или пятый день подряд. Он так и не заговорил с Серёжей после побега, и это жутко действует на нервы. Большую часть своей жизни Серёжа, наоборот, хотел, чтобы Птица заткнулся, но теперь не может найти себе места. С Олегом всё тоже как-то скомканно, странно: Олег ходит вокруг него с грустными голодными глазами, практически капая слюной, но не трогает. И вроде так и надо — Серёжа сам просил дать ему время во всем разобраться, уложить в голове свои желания, найти в себе силы простить и двигаться дальше. Но Серёжа чувствует себя одиноко. Глупая омежья натура, воссоединившись с альфой, больше не хочет с ним разлучаться. Ночами ему снится Дима, снится Олег под действием наркотиков, и тогда Серёжа чувствует злость и страх. Как он мог так поступить?! Сделает ли он это снова? Но приходит утро, и Олег проявляет свою заботу вкусными завтраками, любящими взглядами и касаниями украдкой — по волосам, по плечу, по талии — когда они находятся достаточно близко, чтобы коснуться. Сны становятся менее детальными, а касания — всё более долгими, и Серёжа чувствует себя игрушечным поездом на кольце железной дороги: развилок на таких пластиковых рельсах нет, свернуть некуда, он может только катиться вперед, пока в батарейке не кончится заряд, не осознавая даже, что ездит по кругу. Пока Олег на пробежке, Серёжа завтракает вместе с Шурой и Джошуа — последний методично хрустит пережаренным до темно-коричневой корки беконом и в разговоре не участвует, а омеги обсуждают дальнейшие планы. — Нет, а что, у нас правда нет ограничений по бюджету? — Мальвина взъерошивает непослушную синюю челку. — Можно и на какой-то шикарный курорт? Ты в Ницце был, гений-плейбой-миллиардер? — Я-то здесь ничего не решаю, — Серёжа пожимает плечами. — Из-за моего «второго пилота» мне вообще нежелательно знать, куда мы дальше поедем, но ограничений нет. Я докопался только до самой верхушки айсберга моих оффшоров, но нам и этого пока с головой хватит. Я бы в Италию съездил, там сказочно… Их разговор прерывает Славик, зависший в двери кухни с бутылкой в руках. Он оглядывает Серёжу, будто не ожидал его здесь увидеть, но всё-таки говорит: — Во чего откопал в местном магазине, даже название не стыдное. Шур, хочешь в правду или действие? На улице все равно такая дребедень дождливая, что только пить вино и остается. — Десьять утра, — лаконично подмечает Джошуа, но у Шуры на лице загорается энтузиазм. — Славик прав, день — ни в пизду, ни в красную армию, — он встает и ловким жестом забирает у товарища вино, манит Серёжу за собой. — Один твой Призрак может бегать в такую погоду, а мы люди простые, я вот под плед хочу, поболтать о нашем, омежьем, и кинцо посмотреть, пошли. Расскажешь мне про Италию. Славик смотрит на них сначала с удивлением, потом на долю секунды с разочарованием, но быстро берет себя в руки. Он явно расчитывал распить бутылочку с Шурой или, на крайний случай, с Шурой и Джошуа, но возражать уже поздно. Шура увлекает Серёжу в его спальню, прихватив по пути сыр и крекеры. — Он не обидится? — уточняет Серёжа, когда они включают на ноутбуке фоном какую-то страшилку и забираются с ногами на кровать. — О чем ты? — Ну, Слава. Он хотел выпить с тобой, а я… — Нам нужнее, — Шура отмахивается, колдуя над пробкой. — Давай пошлем этих альф куда подальше и поговорим под винишко, тебе явно это нужно. Серёжа успел уже плотно позавтракать, поэтому накрывает его медленно, а опьянение приятное, обволакивающее. В фильме, который они смотрят краем глаза, призрак успевает убить половину героев, прежде чем у Серёжи развязывается язык. — Получается, главный конфликт в том, что твоя вторая личность ненавидит Олега, а ты его любишь? Пуфф, — Шура выдыхает, впечатленный открывшейся перед ним картиной, — так и ебнуться можно. Неудивительно, что у тебя фляга свистанула. Впрочем, а у кого нет? — Ты много лет с ними работал, — тихо замечает Серёжа, вертя в пальцах крекер в форме рыбки, — кому, как не тебе, быть экспертом по свистящим флягам? Я хотел узнать… — Слушаю, солнышко, — Шура отряхивает футболку от крошек, передает бутылку Серёже. — Насколько это вообще безопасно? И обратимо ли? То, что они привезли сюда, то, что въелось в них там, среди песков, смерти и крови. — Ты так говоришь, будто в них там демоны пустыни вселились, — шутит Шура, но сам не улыбается. — Потому что это так выглядит, — Серёжа поджимает губы, трёт пальцем по этикетке. — Я не считаю, что нужно было просто отпустить Дубина с миром, но тебя там не было, они… как с ума все посходили. Это просто разные люди — они тогда и они сейчас, сегодня. Я не знаю, что мне думать. Шура покачал головой. — Да, меня там не было. А тебя не было в пустыне — ты тоже этого не поймешь. В шаге от смерти люди — особенно альфы — мыслят другими категориями. Я не говорю, что это правильно, совсем наоборот, но я тоже не герой, и могу определять только свои поступки. У меня есть власть только над этим — чтобы моя рука не причиняла бесконтрольное и бессмысленное зло. Всё остальное — философские концепции. Серёжа делает еще глоток, раздумывая, как сказать Шуре о самом наболевшем, не говоря. Он не собирается выкладывать ему всё, что варилось в голове, потому что Шура — подчиненный Олега, и может рассказать ему Серёжины секреты. Своими синеволосый омега тоже не спешит делиться: он ловко уходит от личных вопросов, сводя все к шуткам. — Олег сказал, что он больше не будет принимать наркотики, — Серёжа жует кусочек сыра, поднимает взволнованный взгляд на собеседника. — Как думаешь, я могу ему верить? Хотя бы в этом? — Конечно можешь, солнышко, — Шура ободряюще улыбается. — Призрак — не торчок, чем хочешь клянусь, он принимал от случая к случаю на трудных заданиях — ну, примерно как ты пил энергетики в сессию перед экзаменами. Тот же уровень зависимости, точнее ее отсутствие. Торчок у нас только Макс. — Правда? — Ага, этого вообще нельзя подпускать ни к чему сильнее аспирина. Он подсел еще в школе, попался на дистрибуции снежка, поэтому и угодил за решетку. Сын известного профессора, внук партийной шишки, представляешь? В тюрьме наш мажорчик подкачался, заматерел, ну и пошел, куда взяли. Чтобы с автоматом бегать, много мозгов не требуется. Знаешь, он ведет себя иногда, как дурачок, но это защитный механизм. Подсел обратно он только после плена, а так был реально профессионалом, по меткости стрельбы нас всех разделывал, как детей. — Олег тоже в плену был? — Серёжа задерживает дыхание, по коже бегут мурашки. Он может узнать это сейчас или никогда — потому что Олег про плен не рассказывает, только бесится, если Серёжа смотрит на шрамы слишком долго. — Был, — подтверждает Шура, — весь партак срезали, уроды, там живого места на спине не было. Они вдвоем и попали, Макс с Призраком. Шрамов хоть под одеждой не видно, а у Макса его пиратская повязка, конечно, привлекает внимание. Он же молодой еще, тридцатки нет, не страшный. Ну, ничего, Мигеля вроде всё устраивает. — Они вместе? — уточняет Серёжа, смирившись, что новых подробностей он от Шуры не добьется — тот так и норовит соскочить с обсуждения Олега на остальных наемников. — Трахаются как кролики, — пожимает плечами Шура, жуя крекер, — а уж как они это называют — дело десятое. У нас в отряде еще девушка была, Джесс, но она в отпуске по уходу за ребенком, так Мигель — биологический отец, но там сложно. Где-то больше года назад Джесс вдруг захотела родить для себя, потому что «часики тикают», выбрала гены своего почти-земляка: Мигель вырос у нас, но отец у него тоже аргентинец. Дитя Олимпиады 80-го, если ты понимаешь, о чем я. Ну, Мигель ее много консультировал по здоровью, витамины там советовал перед зачатием пропить, фолиевую кислоту, он же врач, как-никак. Джесс забеременела буквально с первой попытки, усвистала к себе, и вроде бы обещала вернуться через два или три года, но я сомневаюсь. Денег она заработала достаточно, и если у нее получится найти себя в мирной жизни, я только порадуюсь. Так что, да, Мигель с Максом, но у них, кажется, открытые отношения. — Ну просто «Дом-2», а не отряд, — у Серёжи вырывается нервный смешок. — А Олег тоже с кем-то встречался? — Не-не, не было такого, — Шура после секундного промедления качает головой. — Я, понятно, всего не знаю и в грязном белье не копался, но Призрак все эти годы только про тебя говорил. Фотку твою носил с собой. Знаешь, вот как стрельба затихает, и каждый осматривает себя и товарищей — если ли ранения, кто выжил — а Призрак вытаскивает твою фотку и смотрит, и к губам прижимает, и бормочет что-то. Это личное, ты не говори ему, что я такое сказал, ладно? Никогда не видел вживую, чтобы кого-то так любили, только в книжках и мелодрамах, честно. Серёжу это не убеждает. То, как наемники вели себя с Димой, было слишком… привычным, словно откатанный алгоритм действий. Они не чувствовали неловкости, раздеваясь в присутствии друг друга, им не нужно было приноровиться, чтобы двигаться в унисон, не нужно было просить, например, подержать жертву; это была достаточно гармоничная командная работа — если эти слова вообще можно применять к групповому изнасилованию. Они явно делали это раньше. Но расспрашивать подробнее Серёже страшно — по большей части потому, что он не хочет знать ответ. — Я думаю, у Дракона тоже кто-то есть, — доверительно сообщает Шура, склонившись к Серёжиному уху. — Он осторожен, фото не носит, ни с кем при нас не созванивается, но я чувствую. Дракон же по образованию историк, диссер писал, на раскопки ездил по своей родной Вологодской области, а потом уволился из престижного вуза — вроде как ушел сам, но из-за романа со студентом. Сомневаюсь, что он этого студента до сих пор любит, но кто-то в его мыслях точно есть. Он тоже обычно общается как клоун, но это напускное. Вот с Джошуа всё просто, он из Невады, холост, сирота, в профессии за деньгами и адреналином, никакого двойного дна и скрытых мотивов. А Дракон — персонаж посложнее. Не могу объяснить, но иногда ты просто чувствуешь. — И про Славу ты тоже чувствуешь, да? — Серёжа вытирает соленые от крекеров пальцы салфеткой. — Это же очевидно. — Что очевидно? — Шура фыркает, вопросительно изгибая брови. — Ну, то, что ты ему нравишься и сильно. — Глупость какая! — смеется Шура. — Нет, нет, полный бред. — Но он смотрит на тебя определенным образом… — Это не так, — быстро обрывает его Шура, не давая Серёже договорить, — я бы почувствовал, такого просто нет. Команда вообще долгие годы не знала, что я омега. Призрак знал, но он командир, ему положено, а все остальные считывали меня как бету. И по документам военчасти я бета. — Но он так смотрит… — Солнышко, тебе показалось, — Шура улыбается, гладит Серёжу по предплечью немного покровительственно, хотя Серёжа на три года его старше. — Мы больше шести лет вместе работаем, и ни разу никаких проблем со вторичным полом у меня не было, а Славик видит во мне исключительно младшего брата. Он сильно привязан к нашему отряду, потому что с семьей у него не сложилось, мы для него — обретенная семья. Славик смертельно обиделся на Джесс, когда та уехала, он очень держится за нашу дружбу, всегда готов помочь и защитить, и остальные тоже. Серёжа остается при своем мнении: он видел, то, что видел, но спорить бесполезно. Он только надеется, что Шура признает реальность раньше, чем чаша терпения Славы переполнится, и станет слишком поздно. — А как ты…? Ну, документы — не проблема, но течки? Как ты их скрывал столько лет? — Блокаторы, — просто отвечает Шура. — Их вредно пить без перерыва, я в курсе, но альтернативы мне не нравились. Я уважаю Джесс и ее решение, но для меня создание семьи — худший кошмар. Серёжа понимающе кивает. Он тоже много чего боится. Сильнее всего, наверное, родов, но список длинный. — Может, знаешь, — Мальвина, помолчав немного, делает глоток вина, — не семья сама по себе. Я хорошо отношусь и к детям, и к идее брака и романтической любви, но у всего в жизни есть оборотная сторона. У луны, у монеты — и у брака. Я не хочу, чтобы по новостям однажды сказали: «сегодня утром омега двадцати пяти лет найден мертвым с десятью ножевыми ранениями; его сожитель задержан, общий ребенок передан социальным службам, следователи предполагают убийство в бытовой ссоре». — Поэтому я и спрашиваю, могу ли я доверять Олегу? Опасен ли он для меня? «Не окажусь ли я на месте этого омеги из криминальной сводки?» — не договаривает, но громко думает Серёжа. — Я уверен, тебя он ни за что не обидит, он тебя безумно любит, — после недолгого молчания отвечает Шура, — но твоему второму пилоту стоит вылезать пореже — у него такой защиты нет. — Но у нас одно тело! — Серёжа вздрагивает от скримера на экране ноутбука, оборачивается к Шуре. — Он наказывает Птицу, но боль остается мне. Он ревнует меня, а я и повода ни разу не давал! А недавно он… сделал кое-что очень плохое. Потом он извинялся, но я не знаю. Я не знаю, Саша, я не могу… Шура вздыхает, приобнимая Серёжу за плечи. — Это нормально, что ты чувствуешь себя потерянным, солнышко. И плакать — тоже нормально, и обижаться — это обычные человеческие эмоции, не надо себя за них ругать. Мы все живем первый раз, мы любим и совершаем ошибки. Призрак — не идеал, не святой и не рыцарь, но по итогу всё сводится к одному простому вопросу. Ты будешь счастлив без него? Подумав, Серёжа качает головой. До похоронки и всей этой истории с Чумным доктором он мог бы назвать себя счастливым человеком, но тогда он был уверен, что Олег навсегда исчез из его жизни. Он долгие годы учился жить без своего альфы, и вроде даже научился — но когда Олег вернулся, весь этот прогресс полетел в трубу, словно многолетние исследования, закончившиеся отрицательным результатом. Теперь Серёжа не может представить себя без Олега. Его просторная квартира в минималистическом скандинавском стиле, его суетливая нервная работа, приносящая столько радости, когда всё получается, его мастерская с картинами и скульптурами, улочки и музеи родного Питера, путешествия и солнце в панорамные окна офиса на вершине башни «Вместе» — всё это кажется неполноценным без Олега, хотя это лишь оптическая иллюзия. — Счастье — единственное, что должно иметь значение, — подытоживает Шура. — Не нормы морали, меняющиеся каждые десять лет, не то, что скажут люди, не религиозные догмы, противоречащие сами себе, не то, что написано в книжках по психологии. Имеет значение только счастье отдельно взятого человека — тебя. Отсеки всё лишнее, всё отвлекающее, мишуру и фоновый шум, послушай сердце — из-за чего оно бьется сильнее всего? Определи это, и поймешь всё остальное. — Спасибо, Саш, — Серёжа трёт глаза, стараясь не расплакаться — сказанное отзывается в нем, заставляет чувствовать себя еще более несчастным. Это звучит так просто: выбрать то, что делает тебя счастливым, но его ситуация не черно-белая. Кроме счастья, рядом с Олегом он чувствует страх, а теперь еще и душащую обиду, а без него — другой набор эмоций, и они тоже совершенно не положительные. У него нет хорошей опции, любой выбор принесет ему в будущем много новой боли, а он никогда не умел выбирать меньшее из двух зол. — Ну что ты, солнышко, — Шура гладит его по плечу, ставит ужастик на паузу, — не расстраивайся, ответ придет к тебе со временем. Эй, как насчет масочки с дыней и мёдом, м? Ты выглядишь уставшим, да и моё лицо молит об увлажнении, я сейчас принесу. Надеюсь, Дракон не сожрал ее под шумок, решив, что раз что-то вкусно пахнет, то оно съедобное. Это так глупо, что даже смешно. Серёжа фыркает и садится по турецки, доедая крекеры. Маска действительно очень вкусно пахнет, а Шура отвлекает его болтовней про скандал среди Голливудских селебрити, пока Серёжа полностью не успокаивается. Когда фильм заканчивается, а Шура уходит по своим делам, Серёжа засовывает нос в оставленный без присмотра ноутбук. Птица поругал бы его за нерациональное использование времени, но Птица не отзывается, а Серёже не дает покоя один момент. Шура проницательный. Очень. Не существует вероятности, при которой он искренне не замечает голодные взгляды Славика в свой адрес, а значит, существует причина, по которой ему нужно строить из себя наивного дурачка и врать на прямой вопрос об этом. Серёжа взламывает личные дела всей команды минут за двадцать и быстро сверяет информацию. У Олега в личном деле почти пусто. Слишком мало данных личного характера и слишком много засекреченных операций, архивы к которым Серёжа пока не может взломать — ему на это нужны пара часов времени, два лишних монитора, клубнично-лимонный энергетик, душевное спокойствие и трезвая голова, а с этим пока не очень. Про Мигеля всё сходится: военврач, наполовину аргентинец, судимостей нет, дисциплинарных замечаний в течение службы — тоже. А, есть абзац про увольнение из городской больницы с отделения хирургии десять лет назад. Сведения скупые, но Мигель, кажется, нарушил закон, проведя операцию, на которую опекун ребенка не давал разрешения, и даже прямо запрещал из религиозных соображений. Ребенок выздоровел, а начальство выпнуло Мигеля за шкирку, опасаясь судебных исков. Значит, разочаровался в социальной справедливости и пошел вершить собственную? Дракон — темная лошадка номер два. У него засекреченных миссий даже больше, чем у Олега, отмечена адреналиновая зависимость и склонность к жестокости. Макс, судя по досье, не просто профессорский сынок из хорошей семьи, но еще и учитель младших классов по образованию. Серёжа ежится, представляя, что этого ненормального когда-то подпускали к детям. На Джошуа висит судимость с некрасивой статьей про растление несовершеннолетних — поэтому-то он и не пошел служить в американскую или европейские армии, хотя обладает всеми нужными навыками и мог бы зарабатывать гораздо больше. На Западе худо-бедно, но работает институт репутации, а здесь, например, известный актер и телеведущий, избивающий одну жену за другой, остается рукопожатным и популярным. Потратив еще десять минут на поиски, Серёжа взламывает архив уголовных дел по штату Невада и находит дело Джошуа. Омеге почти исполнилось шестнадцать, Джошуа было двадцать шесть, и они встречались, что, конечно, альфу не оправдывает, но добавляет контекста его судимости. А что в их отряде мародеров и головорезов могла забыть женщина? Джесс — аргентинка, причем она не сирота, как половина отряда. Напротив, ее имя связывают с одним из кланов местной мафии. В досье упоминается, что степень родства с главой клана небольшая, но ее родичи всё равно оказались замешаны в клановые разборки. Тогда всё понятно: ни в одно госучреждение ее не взяли бы, членов мафии там боятся, как огня. Серёжа пролистывает досье до конца и видит строчку об увольнении — примерно год назад, что подтверждается словами Шуры. Про ребёнка в досье ничего нет, но Серёжа в несколько кликов находит Джесс по соцсетям, и да, у нее дочь. И собственное дело: вернувшись, Джесс открыла охранное агентство, судя по всему, набрала в фирму людей из своей семьи, слишком много однофамильцев. В личном деле Шуры тоже много чего неожиданного. Копаться дальше Серёже стыдно, ведь всего час назад они говорили по душам, и Шура делился своими страхами, но зато теперь Серёжа понимает, откуда это всё взялось. Домашнее насилие, смерть младших братев, повесившийся в камере отец. В досье этого нет, но Серёжа дорисовывает в эту печальную картину еще и бесплодие после многолетнего приема блокаторов в больших дозах. Ох, Саша… Открывая личное дело Славы, Серёжа цепляется взглядом за строчку «склонен к вспышкам агрессии и пьянству, вспыльчив» и уже не хочет читать дальше, но всё-таки читает. У Славы детдомовское прошлое, непогашенные кредиты на свадьбу и две судимости: одна условная, «причинение тяжкого вреда здоровью по неосторожности», вторая — убийство. Он подвигает ноутбук ближе, без особого труда взламывая полицейские архивы — тульские, а потом питерские. Наемник был женат дважды; первого мужа Слава ударил в пылу семейной ссоры, а тот, убегая, упал, был выкидыш на шестом месяце беременности и угроза жизни омеги от сильной кровопотери. Второй брак он заключил уже в Питере, и этого омегу он убил в состоянии аффекта. С отксерокопированных фотографий на Серёжу смотрят красивые молодые омеги, оба с каштановыми волнистыми волосами по плечи, очень симпатичные, светлоглазые. Если бы Мальвина отрастил волосы и не красился бы в синий, сходство было бы еще заметнее. Пиздец. Ничего удивительного, что Шура притворяется слепым и глухим, чтобы не дать Славе ни намека на взаимность. Он просто не хочет стать следующей строчкой в его уголовном деле. Серёжа подчищает за собой историю браузера, давая себе обещание как можно скорее найти информацию по засекреченным операциям отряда, прекрасно понимая, что еще долго не отважится туда заглядывать.

***

На следующий день погода резко улучшается, и к полудню солнце разогревает воздух до невиданных для конца ноября шестнадцати градусов. Олег просит его одеться потеплее для прогулки, но гулять они не идут. Серёжу сажают на пассажирское сидение, ставят на колени корзинку для пикника, и Олег везет их к Ладожскому озеру. Оно достаточно близко — всего в десяти-пятнадцати минутах езды, но всю дорогу Серёжа тайком залипает на руки Олега. Сам на себя злится за это — ну что за подростковый гормональный бунт? — но не смотреть не может. У него крупные, жилистые руки, хватка на руле обманчиво-легкая, почти небрежная, но очень уверенная. Серёжа застегивает молнию на ветровке до горла, поправляет шарф, но от правды не убежишь: мурашки носятся у него по спине и плечам совсем не от холода. Озеро блестит и переливается под солнцем. Противоположного берега не видно, маленькие аккуратные волны лижут узкую полоску песка на берегу, напоминая о море. Тишину нарушают только птицы и легкий шелест волн, а солнце такое по-летнему яркое, что Серёжа не замечает ни пожухлой травы, ни сухоцветов, ни голых деревьев, ни ноябрьской слякоти. Они прогуливаются по берегу, и Олег держит Серёжу под локоть — и хорошо, что держит, потому что на тропинке то и дело бугрятся корни деревьев, о которые легко споткнуться, заглядевшись на озеро. Говорят они обо всём и ни о чем одновременно, не поднимая какие-либо важные темы. Олег, наверное, просто не хочет напрягать голову в такой прекрасный солнечный день, а Серёжа — потому, что опасается разозлить Олега, пока они наедине. Ссориться с ним в лесу? Где вокруг ни души, и его даже не найдут никогда, если вдруг что? Нет уж, спасибо. Это нездоровая мысль — Серёжа сам понимает это, без Птицы, но Птица бы сказал именно так. Ненормально на романтической прогулке по берегу озера думать о том, что партнер может убить тебя, если ты его чем-то разозлишь, но Серёжа думает. Эти руки, так крепко сжимавшие руль, могут так же крепко сжаться на его шее, и Серёжа ничего не сможет сделать. Олег любит его — конечно, и любит очень сильно, но Слава своих омег тоже, наверняка, любил. Они не уходят далеко от машины; сперва сидят на пне у воды, пригревшись на солнце, как ящерки, затем шаркают пожухлыми листьями. Лес очень близко подступает к озеру — всего несколько шагов в сторону, и шелеста волн уже не слышно, зато со всех сторон обнимает осенняя прохлада, и пряный сосновый запах щекочет нос. Серёжа старается отвлечься от своих навязчивых мыслей, но не может. Эта прогулка так непохожа на те бесчисленные вечера после школы, когда они слонялись до темноты, болтая о какой-то ерунде, потягивая сладкую газировку, если на нее находились деньги. Банка колы тогда стоила рублей двадцать, Серёжа четко помнит. И сырные сухарики — пятнадцать, а фруктовый лёд со вкусом клубники… десять, вроде? Воспоминания такие реальные, что у Серёжи сквозь теплые перчатки фантомно мерзнут пальцы, как будто в них до сих пор зажата эта обжигающе-холодная баночка газировки. Что случилось с этими детьми? В какой момент их так переломало, что теперь Серёжа боится за свою жизнь, что бесконечно прокручивает перед глазами сцену в гостиной, а когда жмурится, все равно слышит истошные Димины крики? — Что не так, Серёж? — Олег останавливается, поворачивается к нему всем корпусом, и Серёжа, не ожидавший этого, подскакивает на месте. Против воли смотрит ему на руки, будто бы в них сейчас появится удавка или нож. Хотя... зачем нож, если он и без подручных средств свернет Серёже шею одним движением? Олег без перчаток, ладони спрятаны в карманах. Олег говорит тихо, в его движениях нет угрозы или злости, но сердце все равно колотится. В лесу мертвая тишина, ни листочка не шевелится, и птицы замолкли. Серёжа качает головой, мол, о чем ты? — Ну я же вижу, что ты весь напряжен, как струна. Что с тобой, лисёнок, что тебя тревожит? — Да ничего, правда, — Серёжа покачивается с пятки на мысок кроссовок, подтягивает выше шарф. — Тут просто такая глушь, чувствую себя неуютно. Это опасно, наверное? — Одному ходить — да, но ты со мной, — Олег вдруг смотрит на него как-то по-особенному, и Серёжа не может разгадать этот взгляд. — И мы в десяти минутах от машины. Скоро пойдем обратно, да? Его голос вдруг становится на пару тонов тише и мягче, бархатнее, и взгляд тоже смягчается. Олег протягивает к нему руки — медленно, очень медленно — кладет одну Серёже на талию, а вторую подносит к лицу. Серёжа замирает под его прикосновением, моргает глупо, не понимая, что от него хотят. Мысли закольцовываются на страхе за свою жизнь, других предположений просто нет. Вот сейчас, сейчас эта рука сомкнется на шее и… Но Олег подталкивает его на два шага назад и прислоняет спиной к стволу дерева, мягко придержав затылок ладонью. Придвигается вплотную, лицом к лицу — их дыхание смешивается в холодном воздухе — опускает капюшон Серёжиной куртки и касается щеки — совсем легко, до боли нежно, как дуновение ветра. — Я так хочу поцеловать тебя, — выдыхает Олег ему в губы, — позволишь? Серёжу прошивает мурашками — они судорогой прокатываются по всему телу, а в животе ворочается что-то неразличимое — не страх, но и не полноценное предвкушение, очень странное сочетание испуга с желанием. Серёжа смотрит на губы Олега, не решаясь поднять взгляд выше, снова моргает. Олег опирается о ствол дерева рядом с Серёжиной головой, почти вжимает его спиной в жесткую кору, но делает это как-то до странного нежно. — Пожалуйста, малыш, — Олег чуть поворачивает голову, ведет носом по Серёжиной щеке, щекочет ушную раковину, его голос вкрадчивый, густой и бархатный. — Я больше не могу держать дистанцию, я слишком тебя люблю и слишком соскучился. Не мучай меня, позволь… Серёжа кивает головой, не в силах выдавить из себя ни звука, но Олег чувствует его движение и тут же оживает. Приподнимает лицо Серёжи за подбородок, другой рукой обнимает за талию, зажимает Серёжу между собственным телом и стволом дерева и целует. Сперва просто касается губами его губ, почти не нажимая, кладет горячую ладонь на щеку, тяжело дышит носом. Поцелуй мягкий, очень нежный и медленный. Даже их первый поцелуй таким не был. У Серёжи кружится голова и сбивается дыхание, он опирается ладонями о дерево позади себя, не понимая своего тела и его реакций. Он должен чувствовать отвращение, должен… Олег терзает его губы бесконечной сладкой пыткой; посасывает, прикусывает, но больше просто целует, ровно так, как Серёже нравится больше всего. Серёжа отвечает машинально, не задумываясь ни секунды: его губы хорошо помнят вкус чужих. В животе у Серёжи то ли порхают бабочки, то ли сворачивается змеей липкий страх. Скорее всего, они там вместе. Ещё через бесконечность ласковых поцелуев Серёжа отстраняется, чтобы глотнуть воздуха, прячет пунцовое лицо у Олега на плече, вздрагивая от прикосновения щекой к холодной куртке. — Лисёнок, — в голосе Олега звучит улыбка, он гладит Серёжу по макушке, потом по задней стороне шеи. — Пойдем в машину, ты замерз уже. В машине они включают обогреватель и пьют из термоса приготовленный Олегом горячий шоколад с капелькой вишневого ликера. Серёжа съедает половину сэндвича с индейкой и пару ягод винограда, чтобы не обижать Олега, но на самом деле он не очень голоден. Ликера в шоколаде немного, он не пьянит, только согревает, а Серёжа, грея руки о крышечку термоса, не может не думать: что дальше? Олег захочет продолжения? Прямо в машине? Может ли Серёжа отказаться? А Олег и не озвучивает никак свои желания: просто в какой-то момент он складывает остатки еды в корзину и убирает ее на заднее сидение, а сам тянется к Серёже за новым поцелуем. У них обоих во рту вкус горячего шоколада с ликером, поцелуй всё такой же нежный, а обогреватель дует вовсю, и Серёже быстро становится жарко. Между поцелуями Олег расстегивает свою куртку, снимает с Серёжи шарф и вжикает молнией его ветровки. Это не самая удобная поза для поцелуев, и у Серёжи затекает шея, но это приятно — черт, даже слишком приятно, учитывая обстоятельства. — Я соскучился, — снова признается Олег, и его голос звучит нетвердо. — Лисёнок, я так чертовски сильно по тебе соскучился… Я хочу заслужить твоё прощение больше всего на свете. — Это — хорошее начало, — честно отвечает Серёжа, запахнув куртку на груди. — Спасибо за пикник и прогулку, мне это было нужно. Глупо отрицать, что ему нравятся поцелуи. Еще глупее отрицать, что ему нравится Олег. Он злится на него, и заслуженно, но, черт! Простить Олегу только ночь после наркотиков было бы легче, но то, что по его приказу сотворили с Димой… Серёжа чувствует себя пожизненно виноватым, эта вина десятитонным грузом давит ему на плечи. Весь вопрос в намерении: той ночью Олег сделал Серёже больно бессознательно, он был не в себе и потом раскаивался. Но Диму пытали осознанно, и Олег позволил это, инициировал, хоть сам и не участвовал, и заставил Серёжу смотреть. Олег целует его, обхватив ладонями лицо, а потом одна рука его соскальзывает Серёже на коленку. Сжимает собственнически, ползет вверх по бедру, и вдруг Олег фыркает, разорвав поцелуй. — Боже, я такое вспомнил, малыш, — Олег коротко чмокает его в нос. — Помнишь экскурсию в Выборг в выпускном классе? О, Серёжа помнит. Они тогда были на этапе: «много целоваться, обниматься, и немного потереться в одежде, если представляется случай», дальше не заходили. С экскурсии они возвращались поздно ночью, и большая половина учеников уже спала. В экскурсионном автобусе было полностью темно, и ряд напротив тоже заснул. Они с Олегом целовались украдкой, пользуясь тем, что за ревом двигателя и шумом ветра за стеклом никто не услышал бы, а потом Олег поставил свой рюкзак боком, чтобы прикрыть их от случайных взглядов из прохода, а сам стал гладить Серёжу между ног. — Помню, — Серёжа стремительно краснеет и тоже расплывается в улыбке, — я думал, взорвусь от стыда, когда ты мне в штаны полез. Такие воспоминания не стираются временем: да, конечно, Олег не с первого раза нашел клитор, тёр не там, и вообще брал больше энтузиазмом, чем техникой, но Серёжа помнит себя в том автобусе — счастливого, смущенного, познавшего какую-то высшую форму истины, будто воспарившего над собственным разумом. Подростковый максимализм и новизна ощущений — да, безусловно, но это и правда был безумно приятный опыт. — Но ты не смог кончить — вспоминает Олег. — Ну конечно, блин, не смог, мы же в школьном автобусе были! — смеется Серёжа, и тут смех замирает у него в горле. Рука снова ложится на коленку, замирает там, точно хищник, выслеживающий добычу, а потом скользит медлительным питоном к бедрам. Перемещается на внутреннюю сторону, подбирается к промежности, пока Олег целует его в губы, придерживая голову свободной рукой, будто ничего не происходит. — Но сейчас мы не в школьном автобусе, — замечает Олег, и его рука ложится Серёже ровнехонько между ног, надавливает всей ладонью, — и я хочу сделать тебе хорошо. — У нас руки грязные, — очень к месту вспоминает Серёжа, хватаясь за чужое запястье. — Конечно, малыш, секунду, — Олег отпускает его, вытаскивает из бардачка пачку влажных салфеток и тщательно вытирает руки, а Серёжа чувствует себя самым тупым человеком на свете — ведь они делали то же самое перед едой, но это просто вылетело из его тревожной головы. — Пойдем на заднее сидение? — предлагает Олег. — Там будет удобнее. — Я не знаю, — глухо отзывается Серёжа, отводя взгляд, — я не уверен, что… Окончание фразы застревает у него на языке. Очевидно, что если бы Олег хотел убить его, то давно бы это сделал, его люди бы и слова не сказали, но сама обстановка — что он в лесу, далеко от цивилизации, в запертой машине с альфой гораздо сильнее его — давит. Давит так сильно, что не дает вздохнуть. — Эй, ну что такое? — Олег берет его за подбородок и заставляет посмотреть на себя. — Лисёнок, чего тут можно бояться? Это свидание полностью для тебя и ради тебя, я даже штанов расстегивать не буду, веришь? Просто хочу сделать тебе хорошо. В целом, Олег не склонен к нарушению обещаний — Серёжа не может припомнить случая, когда Олег обещал одно, а сделал другое. Конечно, они могли по-разному смотреть на вещи, но простые однозначные обещания, которые невозможно истолковать по-другому, Олег не нарушал. — Точно? — Абсолютно, — Олег целует его в нос и расстегивает на Серёже джинсы. — Просто откинься и кайфуй, это будет для меня самой лучшей наградой. Олег не сразу приступает к делу; сперва его руки гуляют под Серёжиным свитером, касаются сосков, гладят живот, тискают бедра. Они целуются — все еще достаточно мягко, но с очевидными намерениями — Олег имеет его рот языком, и Серёжу бросает в жар. В машине будто исчезает весь воздух, в замкнутом пространстве плывут их смешанные запахи и горячее дыхание. Мозг коротит от густого, пряного запаха можжевельника, Серёжа сглатывает слюну, неосознанно трется запястьем о шею Олега. Это физическая реакция — она не имеет ничего общего с обидами, страхами и недопониманием между ними. Его омежья натура будет реагировать на альфу и его запах именно таким образом. — Мой хороший, — Олег улыбается ему в губы, вжикает молнией на Серёжиных джинсах и ныряет ладонью к резинке белья. — Со мной не нужно сдерживаться, я хочу слышать твои сладкие стоны. Серёжа и рад бы был постонать, но не может: горло свело намертво, он способен лишь на шумное рваное дыхание. Если бы он мог просто отключить голову и не думать… Если бы мог отдаться инстинктам, следовать за путеводной нитью можжевелового запаха и не вспоминать о прошлом, всё было бы гораздо проще. Олег сползает пальцами под белье, гладит половые губы, запуская электрический ток по коже. Прижимает пальцы между, с нажимом гладит по всей длине, нарочно избегая клитора. — Какой ты горячий там внизу, — Олег проводит носом, щекоча ему ушную раковину, бодается, как игривый щенок, — твоя киска такая мокрая для меня, малыш, это просто невероятно. Я так скучал… По ощущениям, Серёжа не прям уж течет, но смазка выделяется, и скольжение достаточно приятное. Они целуются, но шея быстро затекает из-за неудобного положения. Серёжа тянется к вороту его свитера и жадно глотает запах альфы. Он чувствует, что Олег возбужден, но тот пока не делает никаких попыток раздеться, как и обещал. Это очень хорошо, безоблачно хорошо, почти нереалистично — и уверенные, правильные движения руки, и его запах, и легкие поцелуи. Реализм настигает почти сразу, стоит Серёже настроиться на лучшее. Олег дразнится, надавливая двумя пальцами на вход, и Серёжа рефлекторно сводит ноги. — Как скажешь, лисёнок, — Олег не выглядит разочарованным, но заигрывать прекращает. Пальцы поднимаются вверх, массируют точно, где надо, и с нужным нажимом, но Серёжа заранее знает, что кончить не сможет. Ни через полчаса, ни через час — Олег только устанет и разозлится, а Сережа всё равно не кончит. Он влажный, и это приятно, и Олег делает всё правильно, и у Серёжи ничего не болит, и даже страх отступил и не сбивает настрой, но это всё бессмысленно. Прикосновения Олега возвращают его на кресло в гостиной, в ушах звучат чужие крики, а привкус ликера на языке напоминает бренди, и Серёжа чувствует тошноту. — Прости, — выдыхает он спустя десять или пятнадцать минут приятной, но бесполезной мастурбации. — Ты всё делаешь правильно, не злись, но я не… Я не смогу сейчас кончить. Я хочу остановиться. — Ты всё еще меня боишься, — разочарованно констатирует Олег, облизывая Серёжину смазку с пальцев. Ответ, вроде как, очевиден и пояснений не требует. Сережа застегивает джинсы, поправляет задравшийся свитер, убирает волосы за уши. — Это было чудесное свидание, Олеж, правда, — Серёжа впивается взглядом в свои колени, вздохнув. — Мне очень понравилось, и я бы с удовольствием это повторил. Может, в следующий раз у меня получится. — Или снова не получится, — бесцветным тоном добавляет Олег, и по голосу непонятно, зол он или нет. — Мне сложно, и ты знаешь, почему. Мне нужно время и немного терпения с твоей стороны, и ты даешь мне всё это, и я благодарен, — отважившись, Серёжа поднимает глаза на Олега и накрывает его запястье ладонью. — Мне было сегодня очень хорошо с тобой. Вы, альфы, всё меряете оргазмами, но у нас это сложнее… не злись, я не могу это контролировать. — Хорошо, малыш, я понял, — у Олега на лице то же мягкое выражение, что и полчаса назад, и Серёжа мысленно выдыхает. — Времени у меня много, а терпения — еще больше.

***

Олег находит Серёжу на веранде. Они стоят вместе с Шурой, набросив куртки на плечи, и допивают кофе, любуясь первым в этом году снегом. Снег падает крупными хлопьями и сразу же тает, ветра нет, дом сплошной стеной обступает лес. — Не замерзнешь, лисёнок? — Олег обнимает Серёжу сзади, кладет подбородок ему на голову. От Шуры пахнет сигаретами, а от Серёжи — только кофе и его природным запахом яблочного пирога с корицей. Олег накрывает холодные ладони Серёжи своими, чувствует сразу столько эмоций от простых объятий. Серёжу хочется сжать, что есть силы, затискать, защекотать, съесть или, как минимум, основательно покусать, такой он весь сладкий, мягкий, его. — Мы сейчас вернемся, — обещает Серёжа, смутившись. — Ты что-то хотел? — Позвать тебя на свидание, да, — Олег убирает Серёжины волосы в сторону, дует ему в шею, вызывая изумленный писк и смех. Шура улыбается, глядя на них, вытаскивает из пачки еще сигарету. — Иди, солнышко, мы потом договорим. Я займу телек, пока гостиная свободна, ок? Олег ведет Серёжу в ванную комнату. Ванна уже набрана, но она горячая, и у них есть немного времени друг на друга. Света меньше, чем обычно, и он теплый — Олег старался подобрать все детали в общую картину. И сладко пахнущие ароматические свечки, и бутылка розового вина с двумя бокалами, и персиковая пена для ванны, и засушенные лепестки чайной розы, и даже ванильная смазка, с немым намеком лежащая на бортике — всё должно складываться в образ идеального свидания. Всё должно кричать о романтике и чувствах, о нежности, о взаимном желании. — Боже, так красиво, — ахает Серёжа, зайдя в ванную. — Ты всё это сделал для меня? — Конечно, малыш, — мурлычет Олег, прижимаясь к нему со спины, — я очень хотел тебя порадовать. — У тебя получилось, — Серёжа смеется, — так сказочно, столько свечей… Не знал, что ты такой романтик в душе. — Дай мне о тебе позаботится, — Олег берет его за руки и опускает их вниз, — ничего не делай, я хочу сам. Серёжа расправляет плечи, держит руки по швам, чуть задирает голову — Олег пользуется этим и принимается выцеловывать его шею, пока его ладони гуляют по Серёжиному телу. В ванной достаточно жарко, пахнет сладко, фруктами и ванилью. Лицо и уши Серёжи еще прохладные после улицы, но быстро согреваются. Олег задирает на Серёже свитер, гладит и тискает горячее тело, потом медленно снимает с него одежду. Джинсы, свитер с футболкой, носки. Перед тем, как продолжить, Олег быстро раздевается сам, убирает их одежду подальше от свечей. — Мой идеал, — шепчет Олег, подходя сзади, — самый красивый на свете омега, мне невероятно повезло. Без одежды трогать в тысячу раз приятнее; Олег придвигается ближе, чтобы Серёжа опирался спиной ему на грудь, гладит талию, живот и бедра, будто бы случайно задевая резинку белья. В распущенные волосы Серёжи так сладко нырнуть лицом, дунуть горячим дыханием, вызывая у него мурашки, вдохнуть их запах. — Ты — мой наркотик, Серёж, мне всегда тебя мало, — до Олега с опозданием доходит, что упоминать наркотики в их ситуации рискованно. — Помню, как в старшей школе ты считал себя не очень красивым, а мне это всегда такой глупостью казалось… Ты идеален, каждая твоя часть, каждая линия создана Богиней любви и красоты, не зря ты так любишь своего Боттичелли. — Льстец, — Серёжа поворачивает голову, чтобы клюнуть Олега в колючую щеку. — Но я правда не знаю, чем заслужил тебя, чем заслужил твою любовь. Ты — самое прекрасное, самое светлое и настоящее, что есть в моей жизни, и я больше никогда не выпущу своё счастье из рук. Обещание Олег воспринимает буквально: он скользит ладонями по груди Серёжи вверх к шее, гладит ягодицы, с удовлетворением ощущая, как Серёжа подается бедрами назад, пробуждая член Олега к действию. Он отходит, чтобы взять с раковины крабик, и собирает медовое золото Серёжиных волос — получается сказочно красиво, несколько прядок, закрутившись от пара в ванной, обрамляют его точеное личико. Заколов волосы, Олег прикипает глазами, руками и губами к Серёжиным узким плечам, усыпанным веснушками, и поклоняется им, как божеству. Это не массаж, не поцелуи, это что-то среднее, но Серёже нравится. Его плечи расслабляются, голова откидывается назад, и Олег не может упустить беззащитное горло, не поставив на нем несколько засосов. — Вода остынет, — Серёжа, прикрыв глаза, задумчиво гладит Олега по предплечью. — Еще капельку, — Олег касается губами его уха, прикусывает мочку, — не могу от тебя оторваться, сладкий. Рука сама тянется к упругим круглым ягодицам; кажется, Олег может трогать их целую вечность, и ему не надоест. Вынужденное воздержание, когда Серёжа все время рядом — это, черт возьми, тяжело. Кулак не сравнится, даже близко не стоял. А Олег после возвращения переживает второй пубертат — у него никогда так часто не стоял, так не мутилось в голове, так не шарашило сердце — это всё Серёжа, его запах, его тело. — Давай снимем с тебя трусики, они нам только мешают, — полушепотом предлагает Олег, потянув Серёжино белье вниз. Когда они оба обнажены, Олег снова притягивает Серёжу к себе и гладит между ног. Одна рука — на уязвимую, открытую шею, другая — туда, где горячо и влажно. Серёжа издает самый смущенный, самый нежный в мире стон, громкий выдох, который Олег ловит всем телом, который посылает искры желания вниз по позвоночнику. В горле быстро пересыхает, вода остывает, и Олегу приходится Серёжу отпустить. Он разливает вино по бокалам, помогает Серёже забраться в ванну — вода излишне горячая для Олега, но теплолюбивого Серёжу она устраивает полностью. Они садятся друг напротив друга, коленями к коленям, и в густой пене мало что можно разглядеть. — Здесь очень красиво, — Серёжа салютует ему бокалом, кладет ладонь Олегу на ногу и легонько царапает ногтями. — Вино очень вкусное, свечи, пена, всё просто идеально. — Я хотел, чтобы каждая деталь здесь показывала, как ты для меня важен. Что ты любим, что ты в безопасности. Как ты себя чувствуешь? — Ощущение полной наготы… непривычное, хотя я не совсем понимаю, почему. Мы оба в этом не новички и хорошо друг друга знаем, но, наверное, это то, про что я говорил. Моё тело имеет на всё свое мнение. — Массаж может в этом помочь? — Олег берет его за руку и подносит ладонь к губам. — Обычный, без намеков. — Спасибо за предложение, — Серёжа прячет румянец за бокалом, — в другой раз — с большим удовольствием. Но сейчас атмосфера располагает к массажу с намеками. — Ах, даже так, — Олег усмехается, приятно удивленный его ответом. — Ну, меня дважды просить не надо, малыш. Иди ко мне. Серёжа ставит свой бокал на бортик, аккуратно пересаживается спиной к Олегу, устраивается между его ног. Так гораздо лучше — их тела прижаты друг к другу, и всё самое вкусное у Олега под рукой. Он сразу же перехватывает Серёжу под челюстью, чувствует, как тот сглатывает. Это, наверное, что-то психологическое — иначе как объяснить, почему Олега так тянет к Серёжиной шее? Возможно, собственническая натура альфы требует обновить метку, а может Олегу просто нравится контролировать дыхание партнера? Он не душит Серёжу и не собирается душить, но почему-то безумно любит держать руку на горле, на точке пульса. Любит, когда Серёжа в его руках такой беззащитный, такой хрупкий. Его любимый мальчик. — Завтра начинается наш медовый месяц, — между делом объявляет Олег, разгоняя пену ладонью, — место пока не скажу, это сюрприз, но там будет океан и палящее солнце, обязательно надо будет купить тебе солнцезащитный крем. — Правда? — Серёжа запрокидывает голову, изумленно хлопает глазами. — Так быстро, я думал… — Нашел хорошее место по знакомству, да и у нас почти зима уже. Надо вывезти моего лисёнка в тепло, не будем же мы тут в глуши сидеть до весны? Серёжа новостями доволен. Они сидят так еще немного, обнимаясь, потом Олег доливает горячей воды в ванну и вина — в бокалы. Возбуждение никуда не уходит, но оно притупляется, становится фоновым. Серёжа в его руках расслабленный, сонный от жара и алкоголя, с красными щеками и капельками пота на висках. Они соприкасаются всем телом, от настолько полного телесного контакта голова идет кругом. Вся эта прекрасная, нежная фарфоровая кожа — для него, руки сами тянутся потрогать, погладить, сжать. — Когда мы вернемся в Питер, куда ты хочешь пойти в первую очередь? — спрашивает Олег, давя улыбку. Серёжа оборачивается с праведным возмущением в синих глазах — будто бы Олег подозревает его в неверности по отношению к любимому Эрмитажу. — Издеваешься, да? — Серёжа щурится и выглядит совсем как десять лет назад, когда между ними было всё легко и просто. — Немного, — кивает Олег, смеясь, — но я любя, лисёнок. Мне этого очень не хватало — наших прогулок, когда ты заново открывал для меня город — и когда сам город открывал для нас новые локации, новые улицы и красивые здания. Я приезжал в отпуск пару раз, но без тебя Питер меня просто не принимал. До смешного доходило: вышел в магазин — и слег с гриппом от первой же капли дождя. — Я тоже редко гулял, — признается Серёжа, — было столько работы, стрессов, когда выдавалось время — я просто отсыпался или валялся дома. Надо было заводить друзей и какие-то социальные контакты, но все, кто не ты, меня так сильно раздражали, понимаешь? — Еще как, — Олег трется колючей щекой о Серёжину, сжимает его в руках. — А теперь я насытиться тобой не могу, так бы и сожрал целиком. Чего ты смеешься, это правда! Олег показательно кусает Серёжу за предплечье, подняв его руку из воды, потом за плечо, клацнув зубами. — Какой страшный серый волк, ой боюсь-боюсь! — подыгрывает ему Серёжа. Олег чувствует горечь на языке, потому что да, он и правда его боится. Пока они дурачатся в воде — нет, но когда Олег тронет его между ног, Серёжина расслабленность, вероятно, исчезнет. И он сделал это сам, своими руками — заставил смотреть на Громовскую шавку, трахнул, находясь в наркотическом приходе, а десять лет назад сгоряча поставил метку, потому что очень боялся потерять свою пару. — Страшный серый волк на самом деле давно в ошейнике, — бормочет Олег на грани слышимости, но Серёжин смех сразу затихает. — И поводок в твоих нежных руках, малыш. — «Между нами связь — крепче любой цепи, Задумаешь бросить — лучше усыпи».* — Именно, лисёнок, — Олег кивает, не узнавая авторство стихов, но это то, что он чувствует, и он рад, что Серёжа это понимает. — Такой вот из меня альфа, что ты вертишь мной, как хочешь, а я слишком тебя люблю, чтобы это замечать. Серёжа замирает, будто хочет что-то сказать, но не говорит — откидывается Олегу на плечо, гоняет ароматную пену по поверхности воды. Олег сползает немного ниже, чтобы добраться до поблекшего следа от метки, лижет прямо по светло-голубому контуру, и шея Серёжи покрывается мурашками. — Так и просится заполнить пустующее место, — замечает Олег, очерчивая пальцем едва различимый след. — Я читал, что после метки у омег налаживается гормональный фон, течки легче проходят. У тебя давно их не было, да? — Только искусственно вызванные для экспериментов Рубинштейна, — Серёжа пожимает плечами. — Это не повод меня кусать, если что. — Ты больше не хотел бы носить мою метку? — вздыхает Олег. — И в будущем тоже? — Ну, — Серёжа оборачивается, догадавшись, что его слова обидели Олега, — хотел бы, конечно, но не сейчас. Я не говорю «нет», я просто… Мне нужно время. Метка — слишком большой шаг, еще рано его обсуждать. — Конечно, прости, я опять всё тороплю, — Олег чмокает его в губы, обнимает, устраивая его голову на своем плече. — Я хочу всего с тобой, хочу слишком многого. Хочу сделать тебя счастливым, хочу любить тебя так, как ты этого заслуживаешь, хочу… Серёжа нашаривает в воде руку Олега, переплетает их пальцы. Он полулежит на Олеге, разомлевший, горячий, пахнущий, как рай, и фоновое, сонное возбуждение Олега приобретает более твердые формы. — О, — отзывается Серёжа, чувствуя поясницей его член, — это у тебя пистолет в кармане? — Это я так рад тебя видеть, — с дурацкой улыбкой отвечает Олег, скользнув ладонью ему на талию. — И младший сержант Волков тоже рад. Тело Серёжи расслабленное, нагретое от воды; Олег очень старается не спугнуть эту мягкость, эту томность. Обняв Серёжу поперек живота, он подтягивает его немного выше, чтобы потереться членом о ягодицы, другой рукой гладит под водой внутреннюю сторону Серёжиных бедер. — Тебе понравится, малыш, расслабься. Ножки чуть шире. Серёжа подтягивает колени выше, поднимает одну ногу на бортик. — Умница, — голос Олега срывается до хрипа, возбуждение растет, как давление в работающем двигателе, ему хочется всего и сразу. — Мой отзывчивый, сладкий лисёнок. Трогать его под водой непривычно, Олег не может быть уверен, что Серёжа возбужден — ни наличие смазки, ни температуру в горячей ванне не определить, а стоны Серёжа сдерживает. Олег двигается по старому, проверенному сценарию — массирует клитор, периодически отступая на другие чувствительные участки, дразнясь, давит на вход, потом снова поднимается вверх, комбинирует эти ласки с засосами и поцелуями в шею. — Я хочу тебя слышать, — рокочет Олег, — я же не вижу твоего прекрасного личика, откуда я знаю, что моему лисёнку всё нравится? — Это… хорошо, — отзывается Серёжа, но стонать не начинает. — Люблю, когда ты доводишь меня пальцами. Но Олегу хочется чего-то большего, чем пальцы. Хочется вытащить их обоих из воды, нагнуть Серёжу над раковиной и вытрахать из него все стоны, которые тот непонятно зачем сдерживает. Хочется — и колется, потому что у Олега есть очень большие сомнения насчет этого плана. Их первый раз после ссоры должен быть сладкий и нежный, как маленькие зефирки для какао, только тогда Олег может рассчитывать на прощение. — А я люблю твою тугую киску, люблю, как она сжимается на моих пальцах, — Олег надавливает на вход с очевидным намерением войти, замирает, и Серёжа тоже. Если Серёжа снова откажется, будет просто смешно. Это не может быть больно, это всего лишь два пальца, ради всего святого! Олег осторожно проникает внутрь, свободной рукой массирует клитор. Он действует вслепую, Серёжа лежит на нем, хотя в воде чужая тяжесть практически не чувствуется, и Олег, к тому же, наизусть знает это тело. Пальцы медленно толкаются в узкий, нежный рай, Серёжа подается навстречу его аккуратным точкам. — Вот так, мой хороший, мой маленький, ещё, так хочу тебя… Так сильно тебя хочу… Подготовив его, Олег вытаскивает пальцы, приподнимает бедра Серёжи, примеривается членом ко входу. — Олег, — Серёжа снова напрягается. — Хочешь лицом к лицу? Поза наездника не получится, мы всю воду расплескаем. Олег направляет член рукой, давит головкой на малые половые губы — всё на ощупь, всё на инстинктах, сейчас или никогда, терпеть уже невозможно. Задерживает дыхание. Надавливает сильнее, потом толчок — так узко, так горячо, так идеально, так… — Нет, стой, — Серёжа соскальзывает с его бедер, разворачивается лицом к Олегу и садится в противоположном конце ванны. — Извини, я не могу. — Тебе стало больно? — Олег проглатывает ругательства и сжимает изнывающий член в кулаке, смотрит на Серёжу потерянно, раздосадованно. — Нет, не знаю… Я говорил, что не могу объяснить. Ты расстроишься, узнав причину. — Но я еще больше расстроюсь, если ты не можешь рассказать мне что-то настолько важное, малыш, — Олег берет его за руку, поглаживает большим пальцем запястье. Серёжа такой грустный и такой красивый, кажется, вот-вот заплачет, а Олег с некоторых пор позорно возбуждается от его слез. — Между нами не может быть секретов, Серёж, я хочу знать, в чем проблема. Я люблю тебя, хочу заниматься с тобой любовью, и если что-то мешает этому… — Мешает то, что я всё время слышу крики Димы, — Серёжа опускает взгляд на воду, мнет в пальцах лепесток розы. — То, что я слышу твои крики, когда ты… ну, был не в себе. Или когда держал меня вот так, как сейчас, на коленях, пока перед нами твои люди насиловали другого омегу. Вот, что мне мешает. И что теперь Олегу сделать? Обосраться? Ошибки уже произошли, прошлого он не изменит, а дать шанс будущему Серёжа не хочет — или не может, но это, по сути, одно и тоже. Олег не делает ничего плохого, он устраивает свидания любимому омеге, он ищет близости, а кто бы не искал? Олегу хочется выйти из ванной, хлопнуть дверью и оставить Серёжу одного в остывающей воде. Пусть поплачет и подумает над своим поведением, раз он не видит и не ценит, как Олег ради них старается! Или хочется довести себя до оргазма прямо перед его носом, кончить на эти дрожащие губы и мокрые ресницы, а потом уйти и весь день с ним не разговаривать. Нет, черт, нельзя. Это всё — последствия его, Олега, решений, срывать свою злость на Серёже делу не поможет. Олег любит его — и очень сильно, любит в том числе за эту омежью впечатлительность, за тонкую, чувствительную натуру, за то, как близко к сердцу Серёжа принимает всё происходящее. На курорте будет легче: будут коктейли на пляже, меньше одежды, больше телесного контакта. — Хорошо, я всё понимаю. Иди ко мне, Серёж, куда ты убежал? — Олег протягивает руки к Серёже, вздыхает. — Полежим еще немного, да? Мне так спокойно, когда ты в моих объятиях, так хорошо… А потом я сделаю тебе обещанный массаж, без намеков, идёт? Серёжа, отгоняя пену и лепестки, возвращается в руки Олега. Их бокалы пустеют, вода медленно остывает, возбуждение растворяется в сонном, комфортном молчании.

***

Серёжа подсознательно ждет, что Птица проснется сейчас. Вещи уже упакованы, наемники завтракают перед долгой дорогой, Олег принимает душ после пробежки. Шура, Слава и Дракон едут отдыхать вместе с ними, а Макс, Мигель и Джошуа возвращаются с собакой в Питер, чтобы снять для Олега с Серёжей жилье, разведать обстановку, последить за Хольтом, найти юристов и надежных людей с оружием на случай, если юристы не справятся. Смена локации — идеальный момент для побега, Серёжа не может об этом не думать. Если Птица предложит… он не знает, что ответит на это, но Птица не просыпается и ничего не предлагает. «А за что ты на меня злишься?» — сердится Серёжа, надевая зеленый свитер перед зеркалом. — «Ты рискнул, я согласился, побег провалился, и Олег наказал зачинщика, то есть тебя. Ты хотел бы, чтобы меня тоже наказали за побег? Как бы это нам помогло?» Цвет свитера хорошо подходит к его волосам, а Шурины джинсы сидят на нем гораздо лучше, чем мешковатые джинсы Макса. Серёжа подкрашивает ресницы, дорисовывает стрелки в уголках глаз. Будет странно спустя год дурки и несколько месяцев жизни в глуши вернуться в цивилизацию. В аэропорту будут толпы людей — как Серёжа справится со своей тревожностью? Как поведет себя Птица? «Если ты собираешься откинуть какую-то херню, предупреди меня сразу. Птиц, ты так и будешь молчать?» Серёжа не саботировал первый побег, даже если Птица так решил. Он искренне забыл о подарке Олега, так свыкся с гвоздиком в ухе, что даже не подумал об этом. Догадался потом, когда вернулся в свое тело — конечно, в сапфирной сережке был чип или что-то в этом роде. Олег, вероятно, нашел Птицу за несколько часов, не забыв похвастаться, что Серёжа выбрал сохранить его подарок, предав тем самым Птицу и план побега. И Серёжа бы обиделся за чип — их же ставят животным, так помечают собственность — но обида так и не пришла. Пока Птица может перехватывать контроль, датчик слежения в неснимаемой сережке — не такая уж плохая идея. — Полчаса до выхода, — сообщает вошедший в спальню Олег. — Хорошо, — внутренние диалоги приходится поставить на паузу, тем более собеседник всё равно отмалчивается. — Советую скорее идти на кухню, Олеж, твои троглодиты сожрут все сырники. — Одну минутку, — Олег закрывает за собой дверь, вытаскивает из заднего кармана блистер с таблетками. — У меня есть к тебе просьба, лисёнок. — Слушаю, — Серёжа садится на кровать, поджав под себя ногу. Предчувствие у него не очень хорошее. — Будет спокойнее — и мне, и тебе, и отряду — если мы сможем сконцентрироваться на дороге, документах, границах и всем таком, не отвлекаясь на твоего пассажира. Понимаешь меня? — Это снотворное? — Да, видишь ли… будет легче перевезти тебя спящим, чем стрессовать, что в самый ответственный момент Птица перехватит контроль и устроит нам большие проблемы. Ты в розыске, мы, в некотором смысле тоже. Если ты выпьешь сейчас, проснешься уже на курорте. Серёжа смотрит на протянутый блистер с растущим беспокойством. В просьбе нет ничего сверхъестественного; если подумать, Птица и правда может устроить им проблемы в дороге, но… Серёжа думает о том, что выпив таблетки, отключится на много часов, будет без сознания. В последние дни он несколько раз отказывал Олегу в близости, и Олег вел себя безукоризненно, но Серёжа чувствовал, что он недоволен. В голове это звучит плохо — и всё же, Серёжа думает об этом в первую очередь: не воспользуется ли Олег его состоянием? — Малыш, я прошу тебя, — Олег присаживается рядом с ним, вкладывает две таблетки Серёже в ладонь и тянется к тумбочке за водой. — Я понимаю, что ты не обязан, но для меня это очень важно. Серёж, доверие — это обоюдный процесс. Если ты доверяешь мне, то что тебя останавливает? Серёжа смотрит на две круглые белые таблетки, мучительно размышляя. Он и правда боится, что его партнер изнасилует его во сне? Это звучит не просто смешно, это жалко. Но если бы у Серёжи была лишняя минутка наедине, он бы вложил себе в трусы, например, маленькую бумажку — тогда по пробуждению было бы понятно, снимали их с него или нет. Если снимали — бумажка выпадет. Безумие. То, что он об этом вообще думает — безумие. — Я готов меняться ради отношений с тобой, — продолжает Олег, с каждой минутой выглядящий всё более несчастным, — я на всё готов, но если ты со своей стороны выстраиваешь каменную стену… Если ты настолько не веришь мне, если я в твоих глазах какой-то моральный урод, психопат без капли человеческих эмоций, то я не знаю, что мы с тобой делаем. Серёже очень не хватает совета Птицы — возможно, впервые в жизни. Он запутался, он не хочет обижать Олега, но и лишиться сознания на много часов тоже не стремится. — Нет, Олеж, конечно, я так не думаю, — Серёжа запивает таблетки водой, и лицо Олега проясняется. — Я просто не люблю быть беспомощным, не люблю выпадать из ситуации, понимаешь? После Рубинштейна мне не хочется никаких тяжелых снотворных, вообще ничего, что туманит разум. — Это исключительная ситуация, малыш, спасибо, — Олег скидывает обувь и забирается к нему на постель, обнимает Серёжу за плечи, — ты будешь в безопасности, я глаз с тебя не спущу, обещаю. Джетлаг перенесешь легче, пропустишь все эти дорожные хлопоты. Олег ложится, не разбирая постель, тянет Серёжу за собой, обнимает его в позе большой ложки. — Представь, проснешься — а за окном уже океан, плюс тридцать, никаких стрессов, лишних людей, только мы и наш медовый месяц. — И твои подчиненные, — в тон ему договаривает Серёжа. Олег дышит ему в шею, отведя волосы в сторону, и лежать так Серёже нравится. Может быть, уже действуют таблетки, но ему никуда не хочется отсюда уходить, ему тепло и мягко. — О, они будут жить в отдельном бунгало, будут просто приглядывать за нашей безопасностью. И кормить мне эти прожорливые морды больше не придется, там готовят. Меня ничего не будет от тебя отвлекать, обещаю, малыш. Серёжа в глубине души не уверен, что это преимущество. Пока у них не наладилось с интимом, Олег, который рядом 24/7 — это потенциально не очень хорошо. Серёжа верит ему настолько, насколько это возможно, но у него нет склероза — он помнит, что от Олега можно ожидать. Птица бы с ним согласился, но Птица молчит. — Спасибо за доверие, лисёнок, — Олег целует его в висок, — мне это очень важно. Таблетки начинают действовать, Серёжу клонит в сон. В груди волной поднимается паника — он совершил ошибку, Олег воспользуется его состоянием и… Глупость — думает Серёжа вдогонку, зевая. Это бред, это тревожка, и слушать ее — себя не уважать. Олег не может так поступить. Точка. — Спокойной ночи, — Серёжа зевает еще раз, слышит над ухом мягкую усмешку, губы касаются его лба. — Спокойной, маленький. Люблю тебя. Серёжа моргает, глаза слипаются, паника растворяется, будто ее и не было. Олег не сделает этого, потому что он раскаялся. Олег совершал ошибки и причинял Серёже боль, но всё в прошлом. Олег теперь боится потерять его, прислушивается к его мнению. Олег с ним осторожен и нежен. Олег соблюдает свои обещания. Олег любит его. Любит.