Волчьи колыбельные

***

Бумажки нет. Сонливость слетает вмиг. Прежде чем паниковать, Серёжа еще раз осматривает себя и свою одежду. Он в номере один, в ногах большой просторной кровати лежит его дорожная сумка, на спинке стула висит его куртка. Из окна льется солнечный свет, видно кусок ярко-голубого неба и высокие зеленые кусты. Но бумажки нигде нет. Серёжа перетряхивает свой свитер, снимает джинсы, трусы, смаргивает набегающую на глаза влагу. Он обещал! Олег клялся ему, что всё будет иначе! Что это никогда не повторится, что Серёжа может чувствовать себя в безопасности, но чертовой бумажки нет, а значит — Олег сделал с ним что-то, пока он был сознания. — Нет, — стонет Серёжа, обессиленно опускаясь на кровать, — нет, только не снова! Нет! У него ничего не болит, но это сомнительный показатель. У Олега есть хорошие лекарства, да и важен сам факт. Бумажки нет. Он снова беспомощен, он снова… Его тело снова ему не принадлежит, контроль над ним — у кого-то другого. Грудь сводит так, что не вздохнуть, Серёжа зажимает себе рот рукой, скуля, сгибается к коленям, по щекам течет горячее. «Платон мне — друг, но истина дороже,» — голос у Птицы недовольный, слабый и уставший. — «Я сейчас, наверное, стреляю себе в ногу, но я — не Тузик, и врать тебе не стану даже во благо. Бумажки нет, потому что ты ее туда не положил. Ты подумал об этом, очень сильно подумал, но физически — не положил.» Серёжа шмыгает, ощущая, как узел в груди медленно разжимается, как он снова может дышать. Он чувствует себя глупо — ведь и правда, не положил. Накрутил себя из-за херни, обвинил Олега… «Ты еще себя поругай,» — горько хмыкает Птица, — «за то, что подумал про насильника — что он насильник. В этом частном случае — нет, но где уверенность, что будет завтра? Через месяц? Через год?» — Я не знаю, — признается Серёжа, обняв себя руками. — Но я не могу без него. Понимаю, ты не хочешь этого слышать, но это голые факты. Птица вздыхает, отзеркаливая Серёжину позу. «Идиот,» — выдыхает бесцветно, ломко, без прежнего огня. — «А я не могу воевать с вами обоими. Не могу сопротивляться вам обоим.» Глаза у Серёжи печёт, и это не его слёзы — он уже перестал плакать, он иррационально рад, что Птица вернулся и рад, что Олег ничего не сделал с ним в дороге. — Ты… плачешь? — Серёжа подносит руку к уголку глаза, стирает теплую соленую капельку. — Я думал, ты не умеешь. «Пошел ты,» — каркающе огрызается Птица, но настоящей злости в его голосе нет. — «Пора повзрослеть, Серёжа. Двадцать восемь лет, а паттерны всё те же. Тебе было удобно валить всё на меня, передавать ответственность за свои желания мне. Ты хотел отомстить хулиганам, мучающим собаку — я держал зажигалку. Ты подсознательно желал смерти мразям, отравляющим наш город — я убил и их. Ты не хотел быть виноватым в расставании с Барбосом, и я взял это на себя. А теперь ты в глубине души понимаешь, что у вас с Волковым нездоровые отношения, что его любовь больна, и твоя тоже, но ты хочешь, чтобы я снова брал всё в свои руки и вытаскивал тебя из этой патологии, а ты будешь сопротивляться, страдать, тосковать и делать из меня злодея. Тебе так спокойнее — быть вечной жертвой.» — Это не… это неправда, — Серёжа стирает слёзы ладонью, встает и принимается распаковывать свою дорожную сумку. Он брал с собой, кажется, шорты, шлепки и легкую рубашку. Руки подрагивают, бутылочка солнцезащитного крема падает и катится по полу, останавливаясь у прикроватной тумбочки. У огромной двуспальной кровати красивое изголовье в виде ракушки — белое, широкое, ребристое, с перламутровым налетом. В номере очень просторно, много света, морские пейзажи на стенах, удобные кресла… «Я в твоей голове, ты можешь не изображать занятость,» — продолжает Птица, фыркнув. — «Я не говорю, что ты заслужил такое отношение. Я не говорю, что ты виноват. Но я не могу всю жизнь тащить тебя за волосы к светлому будущему, если ты сам этого не хочешь. С тобой всегда один шаг вперед, два назад; стоит мне отпустить руль, разжать хватку — и ты бежишь к нему со всех ног. Ты должен выбрать, Серёж. И если ты выберешь Олега — я больше не буду спасать тебя в ущерб себе.» — Что он сделал с тобой? За побег, я имею в виду. Ты пропал надолго… «Мы не будем это обсуждать,» — отрезает Птица, — «не переводи тему. Ты должен выбрать, потому что я больше не могу и не буду воевать против вас двоих. Мы либо на одной стороне, либо ты раз и навсегда выбираешь своего кукусика, по свистку раздвигаешь ноги, рожаешь ему целый выводок и молишься, чтобы он однажды не прибил тебя, вспылив из-за какого-нибудь пустяка.» — А куда ты денешься? — Серёжа против воли хихикает, представив, как Птица съезжает из его головы со скандалом и дележом совместно нажитого имущества. — Чемодан, вокзал, чужая голова? Птица молчит какое-то время, подбирая слова. Он прав в одном — они застряли друг с другом намертво, они ходят по кругу. В психологии есть, кажется, какой-то умный термин для этого. Термин Серёжа не помнит, но созависимый треугольник из жертвы, агрессора и защитника — вот он, как с картинки, возьмите и распишитесь. Агрессор и защитник периодически меняются местами, а Серёжа остается константой, фиксированной точкой на вершине гребня американских горок, где поезд замирает, прежде чем полететь вниз со страшной скоростью. — Прости, — Серёжа прикусывает щёку изнутри, мнет в руках найденную рубашку, — я не… Мне жаль, что ты вынужден делать то, что не хочешь. Я, в отличие от тебя, люблю альфу, с которым делю постель — даже после всех его ошибок, всей боли, что он мне причинил. «…догадался Штирлиц,» — кисло усмехается Птица, — «ну, лучше поздно, чем никогда. Не будем тут сопли размазывать, мне нужен окончательный ответ. Потому что пока у меня есть надежда, оно болит сильнее — вот это всё, что твой маньяк с нами делает.» — Я не могу дать ответ сейчас, — Серёжа запускает пальцы в волосы, нервничая. — У нас с Олегом всё так хрупко, я не могу… Давай подождём? Мы не вернем соцсеть без него, за нами охотится Гром, а у Олега связи. Отговорка слабая — это чувствует и Серёжа, и Птица тоже, наверняка, чувствует, но спор не продолжает. Даже язвительно попрощаться не стремится — просто исчезает так же внезапно, как и появился. Серёжа снова один в своей голове. Он приводит себя в порядок, смывает свои и чужие слёзы под душем, одевается соответственно погоде и мажется солнцезащитным кремом. Снаружи буйствует тропическая зелень, вокруг бунгало растут бесчисленные кусты, цветы и пальмы, за ними находится полоса белоснежного песка, а дальше, насколько хватает глаз, синяя гладь океана.

***

— Полотенце — хер бы с ним, а вот как Дракон с синей рожей ходил несколько дней, — Славик смеется, оборачивается к Олегу с Серёжей, — Серый же не знает, да? Шура, вчера покрасившийся, убирает испачканное синим полотенце в сторону и подвигается, чтобы досушить волосы на солнце. Кроме их компании на пляже — никого, береговая линия поделена секторами, границы которых обозначают густые кусты. Других отдыхающих не видно и не слышно, и если бы не редкие иностранцы у бара или на шведском столе, казалось бы, что они одни на необитаемом острове. — Ну, лучше походить с синей рожей пару дней, чем всю жизнь, — подмечает Дракон, и Слава показывает ему неприличный жест. — Да, было дело, — Шура улыбается Серёже, — мою окрашивающую пенку с обычной пеной для бритья легко спутать — особенно когда у них переклеены этикетки. Дракона еще месяц Синей Бородой звали. — Как дети малые, — вздыхает Олег, но если нижняя часть его лица выглядит недовольной, то глаза смеются, и Серёжа тоже невольно улыбается. — А, еще ж тот крем! — вскидывается Дракон, проливая на песок немного пива из стакана. — Этот шкодник, эта шпана мелкая, он же мне в шампунь подмешал крем для депиляции, у меня полгода волосы отрастали, эй, это нихера не смешно! Шура смеется, и Серёжа тоже, не удержавшись, хихикает. — Носились по лагерю, как Том и Джерри, — Олег протягивает руку и гладит Серёжу по колену, — но у меня с розыгрышами разговор короткий — до пересменки сидели оба и чистили картошку, раз у них столько свободного времени. Рука движется к бедру, очень холодная на разогретой солнцем коже. Серёжа подползает чуть выше на шезлонге, делает глоток коктейля — алкоголь из него весь выветрился, остались ананасовый сок и апельсиновая газировка. Палящее солнце размазывает куда сильнее, чем коктейль, Серёжа прячет в тени голову и плечи, выставив ноги, но их тоже начинает печь. — Кто-нибудь идёт купаться? — он закалывает волосы крабиком, нашаривает сланцы под шезлонгом. — Я с тобой, — Олег уже на ногах, протягивает Серёже ладонь, помогая встать — и очень к месту, потому что голова от жары немного кружится. Слава с Драконом, не сговариваясь, отворачиваются, когда Серёжа снимает рубашку и шорты. Олег следует за ним по пятам, у самой воды останавливается, чтобы разуться. — Красиво, да? — Очень, — Серёжа оборачивается, — эй, ты же не на воду смотришь! Олег обнимает его сзади за талию, прижимается, щекоча шею отрастающей бородой. — Я смотрю на тебя, и ты — воплощение красоты. Океан даже близко не стоял, малыш. Фыркнув, Серёжа выворачивается из объятий, желая скорее окунуться и остыть — от Олега жарко, и солнце беспощадное, припекает так, что темнеет в глазах. Вода спасительно-прохладная, у берега — бирюзовая, только к линии горизонта приобретающая насыщенный синий цвет. Привыкнув к температуре воды, Серёжа всё же решает намочить волосы. Он ныряет, а вынырнув, оказывается у Олега в руках. Они зашли по грудь, но волны сегодня спокойные; Серёжа обхватывает его талию ногами, закидывает руки ему на шею. Олег, довольно заурчав, тискает обтянутую плавками задницу Серёжи, тянется к нему за поцелуем. На берегу троица наемников, раздобыв откуда-то карты, раскладывает их на свободном шезлонге. — Они не смотрят, — успокаивает его Олег, — знают, что нельзя. Знают, что ты мой. Серёжа отвечает на поцелуй — соленый, горячий и голодный. Под действием момента не может отказать себе в небольшом озорстве — когда Олег отстраняется, чтобы отдышаться, Серёжа вдруг спрыгивает, брызгает на него водой и всем весом давит на плечи, намереваясь подтопить. Ха-ха, не тут-то было. Под водой оказывается сам Серёжа, причем так неожиданно и молниеносно, что он даже не успевает запастись воздухом. Олег быстро вытягивает его из воды, не давая нахлебаться, прижимает к себе и кружит, держа за бедра. — Хулиганишь, — улыбается, касаясь мокрым кончиком носа Серёжиного, — мой хитрый рыжий лисёнок. — Хулиганю, — Серёжа щурится, смаргивает капли соленой воды с ресниц. В этот момент так легко вернуться на десять лет назад, в беззаботное лето перед универом, в тайные свидания, поцелуи украдкой, в мечты, казавшиеся такими чистыми и светлыми, такими реальными и близкими. «Я люблю тебя,» — почти говорит Серёжа тому восторженному мальчишке с щенячьими глазами, который кружил его на руках, пересчитывал его веснушки поцелуями, терпеливо выслушивал лекции об Итальянском Возрождении и с гордостью носил совсем-не-альфьи фенечки, которые сплел для него Серёжа. Проморгавшись от соленых брызг и солнечных бликов, Серёжа видит Олега — настоящего, сегодняшнего — и слова замирают у него на кончике языка. Он в замешательстве, потому что он солжет, если скажет, что не любит и этого нового Олега тоже, но… Но. — А насколько хулиганское у тебя настроение? — вдруг спрашивает Олег, облизнувшись. — По шкале от Тома Сойера до «я сейчас сниму с тебя плавки и трахну прямо здесь»? Он перестает кружить Серёжу, опускает обе ладони ему на ягодицы. Серёжа обнимает его за шею, висит на его бедрах, как кошка на дереве, соленая вода держит его вес без особых усилий, поза действительно удобная для всякого рода интимностей, только плавки стянуть и… Но у них еще ничего не было — после случившегося. В смысле, были попытки, но кончить Серёжа не смог даже от обычной внешней стимуляции, а с проникновением как-то совсем не задалось. В последний раз Олег сразу же остановился и вернулся к теме только спустя неполные сутки — уже прогресс, по его меркам. — Нас выгонят с острова, — усмехается Серёжа, — это общественное место, тут нельзя трахаться. — Рыбам — можно, а нам нельзя? — Олег сжимает в ладонях его задницу, чмокает Серёжу в губы. — И кальмарам можно, и креветкам, а высшей форме эволюции почему-то нельзя… Возмутительно, ты не находишь? — Твои люди, — напоминает Серёжа, почесывая Олега за ушами, — я не могу при них. — Слово моего омеги — закон, — отзывается Олег и крепче подхватывает Серёжу под бедра. Они выходят из воды, и Серёже приходится сильнее сжать ноги и держаться за шею, чтобы не потерять равновесие. Вода льется с них на песок, наемники провожают парочку мимолетными одобрительными взглядами. Олег заносит Серёжу в их бунгало, мимо ванной, сразу в спальню. Это спонтанно, горячо — вода капает с их полуобнаженных тел, постельное белье напитывается соленой водой, у Серёжи мокрые волосы и плавки, Олег тоже мокрый и соленый на вкус. Серёжа целует его в шею, дышит смешанным запахом океана и можжевельника, тело Олега над ним немного прохладное после воды, но всё равно горячее Серёжиного. — Хочу тебя, — низко рокочет Олег ему в ямочку между ключиц, — хочу заняться с тобой любовью, хочу… Маленький, ты весь дрожишь, замерз в воде? В спальне работает кондиционер, по коже бегут мурашки, но холод быстро отступает — Олег целует его, прижав запястья к постели, кусается, берёт из этого поцелуя всё до капли, Серёже остается только плыть по течению и следовать за ним, отпустив себя. Олег стягивает с него плавки, раздевается сам, тянется к тумбочке за смазкой. Голова у Серёжи немного кружится — от алкоголя, палящего солнца и… возбуждения, кажется. Он не может думать о том, что это неправильно — не здесь, не сейчас. Он не может вечно рационализировать, вечно обижаться — хотя и есть за что. У них почти-медовый месяц. Отпуск, о котором они мечтали, но не могли себе позволить в нищие студенческие годы. Между ними — много боли, много ошибок, но Серёжа — всего лишь человек, который всегда хотел, чтобы его любили. Он загадывал это на все Новые года, на каждый День Рождения, пока не осознал, что Олег уже его любит, что такой человек уже есть в его жизни. И за такую любовь стоит держаться. — Сначала хочу раскрыть тебя на пальцах, — Олег ложится сбоку, опершись на локоть, выдавливает порцию смазки и греет ее, склоняясь к Серёже для поцелуя. — Признай, ты любишь мои пальцы. Любишь чувствовать их внутри. Серёжа кивает, сгибая ноги в коленях. Смазки много, скольжение приятное, кожа Олега горячая и соленая под его губами. Олег аккуратно вводит два пальца, его член упирается Серёже в бедро, и Серёжа бездумно тянется к нему ладонью — сделать хорошо любимому человеку. Думать не хочется, член привычной шелковой тяжестью ложится в руку, Серёжа разводит ноги шире, подается бедрами навстречу ловким крупным пальцам. Растяжение ощутимо больше, чем Серёже бы хотелось, но это всё равно меньше члена, так что лучше привыкнуть. — Мой хороший, вот так, умница, — бормочет Олег ему в губы, ритмично двигая кистью. — Твоя киска готова принять меня? Ответ, вроде как, и не требуется. Олег смазывает себя, берет Серёжу за лодыжки и закидывает их себе на плечи, головка касается входа со вполне очевидным намерением. Одной рукой Олег обхватывает его запястья, отводит их вверх, другой направляет член. Серёжа на пробу шевелит запястьями — не старается вырваться, просто проверяет, и мурашки бегут вниз по позвоночнику — освободиться он не может, Олег всё контролирует. Выпитый на пляже коктейль ударяет в голову — с этими газировками всегда так, в моменте ты чувствуешь себя кристально-трезвым, а потом накрывает. Из-за плеча у Олега вдруг выглядывает лицо — светлые волосы, по-детски круглые миловидные черты лица, разбитый нос и губы, заплаканные синие глаза. Дима смотрит на Серёжу обвиняюще, а потом исчезает. Серёжа давится воздухом. — Расслабься, лисёнок, — уговаривает его Олег, скользя головкой по вульве, — это же я, я с тобой. Ты в безопасности. Серёжа старается — честно, старается. Но стоит Олегу войти, всё внутри скручивает болезненным спазмом, Серёжа вскрикивает, вырываясь. Олег с трудом выходит — лицо его тоже искажено гримасой боли. — Боже, ты его почти раздавил, — шипит Олег, ощупывая член, — снова больно? — Не знаю, — отвернувшись, скулит Серёжа. Внутри всё сжато железной пружиной, как будто само по себе, бесконтрольно — он ничего не может сделать, не может расслабиться. — Ну, обошлось без перелома, кажется, — Олег усмехается, прекрасно зная, что костей там нет, — лисёнок, давай я хоть пальцами… — Нет-нет, стой! — Серёжа сбрасывает его руку, потому что даже один осторожный палец ощущается невыносимо — спазм не пропускает вообще ничего, боль жуткая, давно такой не было. Психологический зажим — так сказал омеголог много лет назад, и это он и есть, только гораздо сильнее, чем при обычном сексе. Десять лет прошло, а ничего не меняется. Когда же его тупое тело прекратит создавать проблемы?! — Не могу, — Серёжа жмурится, злясь на себя, — не могу, не могу, не могу… Олег перекатывается на бок, обнимает его обеими руками. — Всё хорошо, я тебя не виню. Лисёнок, не расстраивайся, посмотри на меня. Серёжа открывает глаза, а Олег берет его лицо в руки и притягивает к себе. Щедро осыпает поцелуями его щеки, нос и лоб, слизывает соль с его губ. — Всё в порядке, Серёж. Ты со мной, ты мой — а значит, ты в безопасности. И я сделаю всё, чтобы твоё тело приняло меня обратно, я знаю, что ты стараешься. Я люблю тебя, — Олег гладит его по щекам, смотрит пристально в глаза, серьезный, спокойный. — Люблю тебя за то, что это ты, не за секс. Не за то, что ты можешь мне дать, а за то, что ты — мой. — Твой, — эхом повторяет Серёжа, и эта мысль очень комфортная, очень понятная — простая истина, укрывающая его точно теплым одеялом. — Твой.

***

Катер забирает их с маленького причала ровно в одиннадцать утра. Конечная цель находится на другом острове, причем местоположение этого клуба держится в строжайшей тайне. Когда Олег заказывал и обговаривал программу, у него сложилось впечатление, что вся загадочность и запретность мероприятия — напускная. Местным властям здесь хорошо платят, либо же им пофиг абсолютно бесплатно. Большие деньги любят выкрученную до максимума вежливость, падающую в подобострастие. По телефону перед Олегом тысячу раз извинились за то, что один из участников пережил недавно метку и немного слаб. Обещали подарок в качестве компенсации. Ну, а Олег от подарков отказываться не дурак. — Это сюрприз, — в который раз повторяет Олег, накрывая ладонь Серёжи своей. — Приятный сюрприз, обещаю. Его лисёнок нервничает, хоть и старается этого не показывать. Идеально-синяя вода за бортом переливается и пенится, мимо проплывает береговая линия незнакомого острова. Олег прижимается к Серёже со спины, гладит самые притягательные части его тела через одежду. Ткани лёгкие, льняные, пастельных тонов, но их все равно слишком много. Волосы у Серёжи на затылке чуть взмокшие от пота, и эта деталь сама по себе способна сорвать Олегу крышу — но еще слишком рано, нужно выждать правильный момент. Храм, до этого прятавшийся между небольших холмов, вдруг выплывает из густой зелени. Катер берет курс к берегу. Издали храм выглядит абсолютно нормально: несколько этажей, причудливые изгибы крыши, красные, черные и золотые элементы, характерные для таких построек. То, что отличается — многочисленные пристройки, забор и несколько пунктов охраны — один прямо у причала, остальные непосредственно у здания. О какой секретности тут вообще речь? Олег видит деревушку у подножия соседнего холма и какие-то домики на берегу. Это секрет полишинеля — что в здании не храм, а клуб для очень богатых и влиятельных персон. Местные не могут этого не знать. Хостес встречает их прямо на причале: офисный дресс-код и остроносые туфли на каблуке странно смотрятся на просоленных и побелевших от времени деревянных досках. Серёжа, кажется, успокаивается. Их ведут к зданию «храма», достигшее зенита солнце безжалостно печет голову. Снаружи это незаметно, но здесь своё мини-государство. Работники попадают сюда иногда даже до рождения: из-за долгов родителей, не того пола, или просто слишком идеальных внешних данных у ребенка из бедной семьи. Покинуть «храм» такие могут либо после смерти, либо в чужой «гарем», если сильно повезёт. Не замечать такой прибыльный бизнес бесплатно невозможно; у «храма», без сомнений, есть полная автономия и поддержка со стороны властей. В день они обслуживают максимум пять клиентов, под каждого выделяется целый этаж. Дорогое удовольствие, но это того стоит, ведь по запросу клиента выполнят любой каприз. Абсолютно. Олег подбирал что-то, что можно будет показать Серёже, поэтому не бесчинствовал, но, говоря без ложной скромности, там было, из чего выбрать. Главное, чтобы никто Шуре не проболтался про этот «храм», а то будет, как с тем генералом… Хостес отводит их с Серёжей на самый дорогой этаж, переполненный позолотой, картинами, вазами и скульптурами. Всё роскошно и статусно, но со вкусом. Связи с местной мафией через одно из старых дел Дракона хоть где-то пригодились. Просторная зала украшена лепниной и золотом, обстановка достойна французских королей эпохи абсолютизма, только неоновое освещение сцены напоминает о времени. Под сценой, вместо зрительного зала, мягкое, уютное облако с подушками и маленькими столиками для коктейлей и закусок. — Располагайся, лисёнок, тут всё для нас, — Олег подводит Серёжу к широкому чему-то, напоминающему большие мягкие пуфики, собранные вместе под видом дивана или кровати. — Шоу скоро начнется, а мы еще удручающе трезвые. Он передает Серёже один из омежьих коктейлей, себе берет альфий — в них добавлены разные легкие, но действенные вещества, чтобы разнообразить досуг. Устроившись полулежа на пуфиках и подушках, они чокаются коктейлями и в несколько глотков опустошают бокалы — после водной прогулки под палящим солнцем ужасно хочется пить. На середине второго коктейля начинается шоу. На сцену выходят два танцора в ярких костюмах, соблазнительно покачивают бедрами, купаясь в лучах неонового света, и начинают снимать с себя одежду под чувственную музыку. Они крайне привлекательные, с макияжем и золотыми украшениями, сверкающими на загорелой коже. Омеги двигаются плавно, танцуя, словно птицы в полете, а затем к ним выходит альфа. Сразу бросается в глаза своей мускулистой фигурой и цепляющей южной внешностью. Омеги и ему помогают «снять доспехи». — Это стриптиз? — Серёжа оборачивается к Олегу смущенный, но завороженный. — О, это больше, чем стриптиз, лисёнок. Здесь нет правил — ни для них, ни для нас. Олег приобнимает его за плечи, пытается поцеловать, но Серёжа уворачивается, приканчивает свой коктейль и берет новый, внимательно глядя на сцену. Обидно, но не критично. Как только коктейли подействуют, его любимый сам на него запрыгнет. В это время омеги начинают ласкать друг друга, уже полуобнаженные. На них не одежда, а именно сценические костюмы — перья, лоскутки яркой ткани, что-то блестящее. Парень в остатках доспеха приносит воск и принимается поливать то одного то другого, а те нарочно подставляются под струи воска, прозрачного и золотистого, словно мед. Горячий воск усиливает запахи омег и альфы. Олег слышал, что команды артистов всегда подбирают так, чтобы их запахи друг с другом сочетались, и в этом есть логика; запахи цитрусов, мяты и экзотических фруктов, оттененные благовониями, работают, как афродизиаки. Олег чувствует, что коктейли тоже начинают действовать; он контролирует себя, состояние не сравнимое с гоном или веселыми таблетками, но жар уже заливает низ живота, кровь бросается в щеки. И не только Олегу. Серёжа рядом тоже пунцовый, он смущен и, кажется, возбужден? Ну, точно, поплыл, как тогда в детском доме, когда они нашли порножурнал, вот так же краснел, хороший. Его хороший, самый лучший. Серёжины коктейли более действенные, Олег специально так заказывал. Ему нужно сохранять остатки рассудка, контролировать себя и происходящее, чтобы ничего не испортить, а вот Серёжу надо довести до полного отключения рациональности, перезагрузить его, как перегревшийся компьютер. — Иди ко мне, малыш, — Олег тянет Серёжу ближе, усаживает между своих ног, почти на колени, но дальше действовать не торопится. Залог хорошего оргазма — предвкушение. Олег гладит его по шее, массирует плечи, то тут, то там оставляет короткие поцелуи, чтобы создать правильное настроение. Краем глаза замечает, что на сцене начали играть в знаменитый пинг-понг, где шарики выстреливают прямо из омег. Серёжа, кажется, впечатлен. — Нравится шоу? — улыбается Олег, нырнув ладонью под Серёжину рубашку. — В Питере такого не найдешь. Подделки встречаются на всех континентах, но тут актеры по-настоящему живут этим: танцами, соблазнением, сексом, превращенным в искусство. От ласк Олега у Серёжи твердеют соски, и это сигнал двигаться дальше. Олег запускает ему руку в легкие льняные шорты, трогает сквозь белье, целует плечо. Его прекрасные огненные волосы удачно собраны в хвост из-за жары, и ничего не мешает Олегу впиться поцелуем-укусом в шею. В обычной ситуации Серёжа бы повозмущался, но сейчас лишь стонет и тянется за новым коктейлем. Особенных ингредиентов там больше, чем алкоголя, поэтому Олег не переживает насчет возможной беременности. Теоретически, это возможно, но запах Серёжи не менялся — он утыкается носом в нежное местечко за ухом, проверяя. Да, идеально: печеные яблоки с легкой кислинкой, корица, сладкое песочное тесто и поверх чистый запах пота. На сцене омеги укладываются в очень открытые позы, демонстрируя свои прелести, а альфа по-английски просит у зрителей яблоко. Олег тянется к столу с закусками и швыряет в артиста требуемое. Поймав, тот кланяется до земли и отходит к омегам. — Он будет в них яблоки засовывать? — неуверенно спрашивает Серёжа. — Смотри и узнаешь, малыш, но даже если так, это не слишком сложно. Бляди здесь натренированные, там и кабачок бы вошел. С опозданием Олег понимает, что последнюю фразу не стоило произносить вслух: Серёжа много раз говорил, что не считает комплиментом себе оскорбление других омег. Но афродизиаки компенсируют неосмотрительность Олега. Серёжа не возмущается, не напрягается, отпивает ещё. Прикусив порозовевшее ушко, Олег оттягивает резинку белья и, наконец, касается самого сладкого. Медленно, без резких движений, чтобы не спугнуть и не сбить настрой. Серёжа намок, он расслабленный и горячий, как после ванны. На сцене альфа разрезает яблоко лезвием, который только что вытащил из своего партнера. Затем одну из половинок — еще раз пополам, но лезвие вытянуто уже из другого омеги. Впечатляюще. Серёжа смотрит завороженно, с коктейльной трубочкой во рту, забыв, что хотел пить. Почувствовав, что Серёжа уж слишком отвлекся на представление, Олег скользит от клитора вниз и начинает с одного пальца. Серёжа принимает его, тихонько застонав, почти сразу следует второй. — Хочешь на член, лисёнок? — шепчет Олег, лизнув свежий засос на шее. — Как далеко ты готов со мной зайти? — Пальцами, пожалуйста, Олеж, — Серёжа хватает ртом воздух, накрывает руку Олега своей, — трахни меня пальцами. Я не могу при них полноценно, это и так стыдно до жути… — Стыдно, но хорошо, разве не так? — Олег стискивает его свободной рукой как плюшевую игрушку и продолжает аккуратные толчки. — Так течешь и стонешь для меня. — В этих коктейлях есть что-то, кроме алкоголя, меня размазало, — признается Серёжа. — Все под контролем, ты об этом знаешь? — Знаю, — Олег мягко улыбается ему, поворачивает его голову, чтобы поцеловать в губы и слизать с языка сладкий привкус кокосового сиропа. — Я не пьян, я обо всем позабочусь, а ты отпусти себя, хорошо? Расслабься и ни о чем не тревожься, мой хороший. Серёжа слушается: подается навстречу Олеговым пальцам, изредка поглядывает на сцену, где две омеги начинают лизаться и тереться друг о друга, а альфа сбрасывает нижнюю часть костюма и ласкает себя. — Вот так, умница, постарайся для меня еще немного… Серёжа сладко сжимается на его пальцах, приближаясь к оргазму. Красный, распаленный, развязно стонущий — и это Олег сделал с ним, это Олег заставил его потерять контроль. Афродизиаки помогли, безусловно, но основную работу проделал Олег. Серёжа обычно тихий, стоны из него нужно вытягивать клещами, а тут — хнычет, ничего не стесняясь, подмахивает бедрами в такт Олеговым толчкам, зажмурившись и закусив губу. Вторую руку Олег пристраивает на клитор, и стоны становятся еще громче. — Ты сейчас кончишь, правда? Кончишь для меня, на моих пальцах, представляя, что это член, что я беру тебя, делаю своим. Мой, — рычит Олег, пуская в голос альфьего тона, и Серёжа сжимается, — мой. Артисты, уже готовые переходить к следующей части представления, притормаживают, чтобы не отвлекать Серёжу от собственного удовольствия. Омеги акробатически забавляются в позе ножниц, а альфа, принеся из-за кулис большую гирю, качает бицепс, красуясь. Серёжа уже на грани; сладкая дрожь рождается в бедрах, он стонет, и Олег, извернувшись, ловит его стоны губами. Кончает Серёжа долго и с наслаждением, компенсируя этим оргазмом все неудавшиеся попытки последних дней; Олег чувствует сокращения вокруг своих пальцев, прижимает изгибающееся тело к себе, и эмоционально это чувствуется лучше собственного оргазма. Наконец-то. У него получилось, Олеговы ошибки не испортили их интимную жизнь, это — переломный момент, а дальше всё наладится. Уже наладилось, на самом деле, потому что шоу, благовония, афродизиаки в коктейлях и Олег вместе добились главного — Серёжа достиг оргазма, а значит, всё обязательно будет хорошо. Олег слизывает с пальцев Серёжин вкус, сползает вместе с ним, ничего не соображающим и тяжело дышащим, ниже на подушки, целует — мягкого и податливого, разнеженного, уязвимого. Идеального. Его член дергается, напоминая о себе, но Олег решает оставить Серёжу в покое: минет при посторонних он делать постыдится, на секс с проникновением тоже не согласен, а рукой Олег может и сам — тем более, что у Сережи сейчас никакущая координация. — Волч, а-ах, если ты хочешь внутрь, надо подождать, очень чувствительное всё… Олег затыкает его поцелуем, обхватывает себя и с силой двигает кулаком по стволу. Кончает быстро, чтобы сбросить возбуждение от коктелей и сконцентрироваться обратно на Серёже. — Я знаю, малыш, не бойся. В следующий раз, сейчас мой приоритет — твоё удовольствие. Артисты, догадавшись, что важный момент закончился, продолжают выступление. Омеги попеременно свистят под музыку в свисток, находящийся у них в причинном месте. Альфа подходит к Олегу и с поклоном предлагает подержать гирю, чтобы удостовериться, что она настоящая. Еще какая настоящая — килограмм пятнадцать, если не все двадцать. А потом, неожиданно для зрителей, артист вешает эту гирю на свой возбуждённый член. И не просто стоит, напрягая все мышцы в теле, а, блять, кружится с ней под танцевальную музыку. С гирей, сука, на члене. Сумасшедший, как ему не оторвало его нахрен? И внезапно Олегу становится понятно, почему одна из услуг этого «храма» пользуется такой популярностью. Когда видишь такое в живую, тем более при своём омеге, хочется такого наглеца сломать, доказать, что ты и именно ты лучше, сильнее, выносливее, что ты более достоин называться альфой. Что только ты способен защитить, стать опорой для своей семьи, каким бы сильным не пытался казаться соперник. — Да не может быть, что это у него от природы, — он ревниво оборачивается к Серёже, берет им по новому коктейлю со столика. — Там все обколото, этот товарищ еще и не совсем альфа, мне говорили, у них артисту после метки нездоровится. Явно обкололся виагрой и силиконом, чтобы всё выглядело хорошо, а его хрен теперь только как вешалку и можно использовать. — Ты про что? — Серёжа отпивает свой коктейль и расслабленно откидывается на подушки. — Ну, здесь можно ставить метки за большие деньги, но мы здесь не за этим… — Стой, Олеж, ты серьезно? Так это мафия держит этот клуб? Они все здесь невольники? Ну здрасьте, приехали, а все так хорошо шло. Почему именно сейчас? Бывший альфа аж скукоживается под взглядом Олега. Языка он не понимает, но у Олега, видимо, на лице всё написано. — Что ты, Серёж, тут всё добровольно, — Олег берет себя в руки, а Серёжу — нежно за руку, — они за каждый танец получают месячную зарплату рабочего. А что касается секса с клиентами или такого эксклюзива, как метки, больше работы — стоит дороже. Например, за одну метку альфы могут обеспечить хорошей жизнью три поколения своей семьи. И да, у многих здесь есть семья и близкие, которые не против такой работы, тем более, что она очень хорошо оплачивается. Олег благоразумно оставляет за скобками то, что для большинства «храм» и есть их семья. И другой у них не будет. Максимум, владельцы за хорошее поведение разрешат омеге сохранить беременность, чтобы сразу вырастить красивого танцора, который не знает другой жизни, такие тут тоже есть. Знакомые, через которых Олег узнал о «храме», говорили про омег с запахом киви как раз из таких, потомственных. На сцене артисты сплетаются телами в горячем тройничке, забытая гиря валяется в углу. Чувственная музыка, благовония и мягкое освещение превращают обычный, в сущности, секс в театральное представление. — Ты врешь, — Серёжа не выглядит убежденным. — Я думал, это стриптиз с элементами традиционных танцев, что-то в этом роде, а это бордель под прикрытием, тут мучают людей, насилуют, ставят им метки, Волч, ну скажи мне правду! — Правду? Серёж, правда в том, что в этой прекрасной стране с райским климатом пять миллионов человек живут за чертой бедности, в пересчете с местной валюты примерно на два доллара в день, и среди этих людей есть те, кто обладает красотой, грацией и другими достоинствами и не хочет или не может зарабатывать мозгами. И, конечно, это не очень этично, но если они готовы продать эту услугу, а клиенты готовы заплатить, то я не вижу проблемы. — Я вижу. Ты прекрасно знаешь, что наше детство тоже не было сказочным, знаешь, что многие не дожили до двадцати пяти. Можно считать, что, условно, я лучше их, потому что выбился в люди своим умом и много работал, а можно сказать, что это было исключение, подтверждающее правило, везение даже. В любом случае это ненормально — то, что омеги из нашего детдома сосали за дозу за гаражами или искали богатых извращенцев, чтобы продать подороже свою невинность, и это тоже ненормально — вот это всё, — он указывает на меченого альфу и развязно стонущих омег. Олег не согласен: он искренне считает, что Серёжа на голову выше малолетних блядей из их детдома, и что ему, Олегу, повезло найти прекрасный неограненный алмаз в куче битого стекла. Найти сперва лучшего друга, затем любимого человека. Научить его всему, а на самом деле — научиться всему вместе. Настоящая редкость в их среде, где альфы сбивались в стаи, воровали или торчали, а омеги думали лишь о том, как продать себя подороже. Но спорить и расстраивать Серёжу ещё больше ему не хочется. — Хорошо, если тебе некомфортно, я признаю, что не прав. Мне нужно было сперва узнать, как ты относишься к подобного рода развлечениям, извини меня, лисёнок. Шоу практически окончено, они дотрахаются, и всё, мы поедем домой. И, раз тебя это расстроило, подарок забирать не будем. — Какой подарок? — напрягается Серёжа. — В качестве извинения за слабость этого бывшего альфы. Хостес звонила мне утром и сказала, что мы можем забрать одного из артистов на двадцать четыре часа, а потом отправить его назад тем же катером. Я думал привезти вон того кудрявого темненького омегу своим — меня-то никто, кроме тебя, не интересует, а Славик с Драконом изнывают без приключений. Но всё-всё, я всё понял, — Олег поднимает руки в жесте капитуляции, — мы возвращаемся без подарка, потому что это дикость и неэтично. — Я просто в шоке, — Серёжа трясет головой, отставляет недопитый коктейль обратно на столик. — «Подарок», и ты говоришь о живом человеке! На второй заход можно не рассчитывать — настроение у Серёжи совершенно не игривое. Жалко, но Олег всё равно считает поездку удачной: Серёжа смог отпустить себя, отключить голову и кончить, не надумывая себе ничего и не тревожась о прошлом. Вынужденный целибат окончен, и Серёжу теперь ждёт очень много секса. Член Олега дергается в предвкушении. — Прости, родной, я ляпнул, не подумав. Поэтому ты — мой моральный компас, Серёж, всегда был и остаёшься. Мой компас, якорь и маяк. Простишь дурака? Олег подвигается поближе с виноватым видом, берет Серёжу за руки и нежно целует тонкие пальцы. Серёжа в ответ тяжело вздыхает, неверяще качает головой, но, кажется, больше не злится.