ХIV. о темноте, отпуске и сладости
7 августа 2025 г., 07:24
***
— Нет, вы как хотите, а я этой ночью иду на охоту, — объявляет Дракон, вытряхивая остатки пива на песок. Они сидят на шезлонгах в тени, солнце уже мягкое, вечернее, еще часа два — и закат. Серёжа плавает — Олег наблюдает за рыжей макушкой, стараясь подавить в себе панику и ревность. Чужих альф поблизости нет, Слава с Драконом доигрывают партию в переводного дурака — Славик нещадно дует, судя по количеству карт в его руках. — В смысле? — напрягается Олег. — Трупы здесь всплыть не должны. — Нет, я имею в виду, в бар, на охоту. Я и добычу присмотрел — вы видели, наверное, в ресторане ту компанию интернациональную? Олег откладывает второсортный детектив — читать он всё равно не может, постоянно отвлекается на Серёжу, пока тот в воде, да и книга ни о чем. Ему хочется бросить всё и вытащить Серёжу на песок, посадить к себе на колени и вые… ладно, как минимум, основательно потискать перед главным действием ночью. Но он старается не давать животной части слишком много власти над собой, не затрахать Серёжу в прямом смысле этого слова. Проводить вместе 24/7 звучит весело и выглядит мило в мелодрамах, но в реальной жизни ведет к ссорам из-за пустяков и выгоранию. У каждого должны быть хобби, работа и друзья, которым можно выговориться. — Ну. — Там альфа один есть, студентик такой симпатичный. Светлые волосы до плеч, кудрявый, как львенок. Норвежец или швед, не знаю, но акцент какой-то северный. — Ты серьезно? — Шура фыркает, отвлекаясь от своей стрелялки. — Да он на тебя не посмотрит даже, ты старый для него! Впечатлительного омежку ты еще можешь соблазнить мускулатурой, но тот парень и сам подкачанный, я заметил. — Ауч, — кривится Дракон, — вот сейчас было обидно. Не такой уж я и старый, и вообще, важен не размер мышц, а как их использовать! — И у него омега есть, у того шведа, — добавляет Шура, пожимая плечами. — Альфа его не заинтересует. — Ну, трезвого — нет, но ты же его в баре собрался выслеживать, — Славик, проиграв окончательно, ловко тасует карты. — Добавишь весёлую таблеточку в ром с колой — и вуаля. — Лучше две, — равнодушно отзывается Шура. — Омежья доза этого кабанчика не свалит. Олег удивляется, но ничего не говорит. Шурина эмпатия, видимо, распространяется исключительно на детей и периодически на омег, но ему жаль упускать шанс. Они не каждый день разговаривают о том, что Олега по-настоящему интересует. — А у тебя в арсенале разве остались ещё какие-то таблетки? Я думал, Мигель все с собой увёз? — А что? — Шура поднимает на него глаза и ставит игру на паузу. — М, я просто думаю, — Олег чувствует неловкость, говоря об этом, но раз начал — надо продолжать. — У меня скоро может начаться гон, все циклы полетели после возвращения. И у Серого как будто запах меняется. Я боюсь, что не смогу себя контролировать и помечу его, и не дай Бог чёрной. На блокаторы я садиться не хочу, но вдруг ты что-то знаешь про это? Олег знает, что Шура знает — у папы Шуры была чёрная метка. У папы Олега — тоже, но Олег был тогда несмышленым дитем и ни черта не помнит. — Не, у меня на это только блокаторы, остальные таблетки тебе точно не помогут держать себя в руках, скорее наоборот. Ну, — Шура задумывается, — чтобы поставить чёрную метку, надо очень постараться, случайно ты так не укусишь. — А как это действует на омегу? По сравнению с обычной меткой? — По сути — так же, только все положительные и все отрицательные признаки выкручены на максимум. Такая пара связана физически и эмоционально, их тела буквально настроены друг на друга, как магниты, как музыкальные инструменты, солирующие в оркестре. В разлуке вам плохо, но ссор меньше, ну, потому что омега, хоть и не теряет когнитивных способностей, не оценивает эти отношения здраво, он зависим и полностью подчинен. Я видел, как это происходит с близким мне человеком — он просто терял себя, растворялся в альфе, который этого совершенно не заслуживал. — А физически? Боль только во время укуса? — Не совсем. Есть ломка, как и после нормальной метки, только она гораздо сильнее и дольше по времени. Условно, если после нормальной метки не дать парочке пообниматься, омеге будет очень плохо, может случиться истерика или, в крайнем случае, обморок, но если разделить их после чёрной метки — ох, это действительно опасно для жизни, омега может с ума сойти или убить себя, там гормоны хуярят просто до невменяемости. — Как-то ненатурально мрачно это звучит, Призрак, не переживай ты так, — Слава пихает его под локоть и тянется за стаканом. — Наши предки веками носили чёрные, и ничего, жили счастливо, не разводились. Метка должна быть нормальной, крепкой, чтобы сразу было понятно — омега занят. Должна сразу заявлять, кто за эту омегу отвечает, кто защитник, кто глава семейства, должна… — Нет, не должна, — возмущается Шура. — Это эквивалент рабской метки для альфы, и я что-то не вижу, чтобы вы спешили себе такие ставить! Это должно было остаться глубоко в прошлом, там же, где детские браки, селективные аборты и… — Не, а правда, Призрак, чего ты разволновался? — Дракон смотрит на океан, туда, где из бирюзовой воды с кружевными барашками пены выглядывают белые плечи и рыжий затылок. — Ты собрался укрощать строптивого Рыжика меткой? — Нет, — Олег качает головой, пальцы фантомно болят от того, что он долго не касался любимого тела, давно не держал своего лисёнка в руках. — Ну и всё, выдыхай, сходи потрахайся, к ужину мы за вами зайдем. Шурка же сказал — случайно ты его так не укусишь, жди свой гон и ебитесь на здоровье, дети мои, благословляю вас, — Дракон, паясничая, подражает голосу проповедника и возносит руки. Шура, рассерженный тем, что его перебили, выключает свой планшет и идёт к воде. Олега прошивает иррациональным страхом, что он сейчас расскажет Серёже, о чем они говорили, но нет — нет, он забегает в воду и первым делом окатывает Серёжу водой. Серёжа выплывает, где помельче, отвечает тем же — они брызгаются на мелководье, ветер доносит до Олега обрывки их смеха. — Ну, вообще, у меня тоже уже яйца синие, — признается Славка, — и прежде, чем вы пошутите про рожу… — Не-а, — Дракон, ухмыляясь, хлопает его по плечу, — мы сначала пошутим про рожу, а потом будем решать твою проблему. Я, в принципе, могу поделиться своим львенком — но тогда придется скормить ему тройную дозу. — Эй, у меня, в отличие от тебя, два брака за плечами, — Славик, оскорбленный низкой оценкой своих внешних данных, пафосно раскладывает перед Драконом четырех королей вместе с козырным, и тому приходится взять все карты себе. — Брак — дело дорогое и бессмысленное. Если бы я хотел разочаровать сразу двух человек, я бы просто съездил в Вологду к родителям, — смеется Дракон, и Олег тоже не может сдержать улыбки.***
Олег летит на свет, как мотылек. Снаружи давно стемнело, в соседнем бунгало тоже не горит ни одного окна: Шура лег спать пораньше, а альфы вылавливают у бара понравившегося студентика. Олег не включает свет в спальне, откладывает в тумбочку часы и телефон — совершенно лишние вещи в их райском отпуске. Он — мотылек перед лампой, он совсем неуместно смущен и взволнован. Из-под двери в ванную пробивается полоска света, и он смотрит на эту желтую ленточку, как завороженный. Честно старается взять свои чувства под контроль, но срывается, не выдержав. Распахивает дверь, впечатывается в Серёжу, замершего у раковины с тюбиком крема, обнимает его обеими руками. — Успел соскучиться? — Серёжа улыбается краешком губ. На нем только пушистый банный халат, волосы влажные после душа, лицо и шея вкусно пахнут ванильным кремом. Их взгляды встречаются в зеркале: задумчивый синий и изголодавшийся карий. — Очень, — признается Олег, прикрывая глаза. — Не дождался тебя, ну сколько можно красоту наводить, ты и так прекрасней всех! — Ну, пришлось попотеть, отмывая песок из разных мест, после твоей гениальной идеи перепихона прямо на пляже, — ворчит Серёжа, откладывая крем. Олег кладет подбородок ему на плечо, прижимает ближе к себе. Их отражения улыбаются; Серёжа в белом банном халате ангельски красив, как с картин. Его кожа светится, синие глаза-звездочки сияют, на щеках золотятся яркие веснушки — они проявились буквально на второй день их отпуска, стоило лишь подставить кожу тропическому солнцу. Он прекрасен — каждой черточкой, каждой ресничкой, каждым невинным жестом. Тем, как вздымается его грудь при дыхании, как бьется жилка на шее, как волосы падают на лоб. Идеальный. Любимый. Его. — Закрой глаза, малыш, — просит Олег, чмокнув Серёжу в щеку. — Хочу, чтобы ты сегодня не видел, а чувствовал, как я тебя люблю. На раковине лежит отельный набор из маленьких бутылочек шампуня, кондиционера и геля для душа, а рядом мыло, зубная паста и… идеально. Олег распаковывает одноразовую тканевую маску для сна, надевает ее Серёже на голову. — Так не давит? — Олег приспускает халат Серёжи с одного плеча, прикусывает мягкую кожу. — Нет. — Вот и славно. Ни о чем не беспокойся, Серёж, просто чувствуй, хорошо? Слушай мой голос, слушай своё тело. Хочу заняться с тобой любовью в полной темноте. Олег разворачивает Серёжу лицом к себе, зажимает у раковины и целует, обхватив его голову обеими руками. Серёжа мягкий, податливый, на вкус как мятная зубная паста. Его руки ложатся Олегу на шею, зарываются в волосы на затылке, пуская вниз по позвоночнику ток. — Мой хороший, — шепчет Олег ему в губы, вздрагивает под влиянием момента. Это мягко и сладко — их поцелуи и касания, Серёжа и сам как зефирка в этом халате, пахнущий сладким ванильным кремом. Шарлотка с корицей ещё не чувствуется, он только-только из душа. Олег развязывает пояс халата, запускает руки — кожа у Серёжи вся в мурашках, он стонет тихонько и жмётся ближе к Олегу. — Спасибо, любовь моя, — вырывается у Олега. Его ведет от этой доверчивости, уязвимости, нежности. — Спасибо, что дал мне шанс. Я больше никогда тебя не подведу. Свет в ванной кажется слишком ярким, Олегу тоже хочется спрятаться, хочется чего-то особенного в этот вечер. Другого уровня сокровенности, интимности. Он отрывается от Серёжиных губ и щелкает выключателем. Ведет Серёжу в спальню медленно, на ощупь — на окнах плотные жалюзи, снаружи кромешная темнота и внутри тоже. Усадив Серёжу на постель, Олег снимает бесполезную теперь повязку с глаз и садится рядом. Серёжа беспокойно нашаривает его руку в темноте. — Ты здесь? — Конечно, лисёнок, я здесь. Слушай мой голос, хорошо? И не сдерживай свои сладкие стоны — так я буду знать, что делаю всё правильно. Олег целует его, скользя ладонями по обнаженным плечам, стягивает халат и отшвыривает его в сторону. Раздевается сам, тянет Серёжу за собой, с ногами забравшись на постель. Они на боку, лицом друг к другу — Олег не видит, но чувствует на щеке Серёжино мятное дыхание. Это другой уровень близости — они переплетаются конечностями в полной темноте, гладят и целуют, губами и ладонями изучая контурные карты тел друг друга. Олег знает Серёжино тело — и знает хорошо, но, когда он ориентируется только на ощупь, оно чувствуется иначе — теплое, нежное, отзывчивое. — Я так сильно тебя люблю, лисёнок, надеюсь, ты знаешь? Больше жизни. Ты — единственное, что имеет для меня значение, что придает моей жизни смысл. — Я тебе верю, — отзывается из темноты Серёжа. Со стороны Олега это тоже прыжок веры: он не видит его глаз, он не узнает, если Птица перехватит контроль и притворится Серёжей. Но Серёжа доверился ему, принял его после кризиса в отношениях, отдался душой и телом, и это опасение — что ж, Олег может его преодолеть. Он почувствует, если проснется Птица — должен почувствовать, язык тела у него разительно отличается от Серёжиного. И если Птица посмеет испортить их особенный вечер, их чувственную близость… — Мне так с тобой хорошо, — Олег спускается поцелуями на шею, скользит ладонями по мягким изгибам любимого тела, — мой родной, мой драгоценный, моё сокровище… Серёжа издает смущенный стон, переходящий в писк — ему щекотно от отрастающей бороды. Олег фыркает, лижет нежную кожу с мыльным привкусом увлажняющего крема, прикусывает немного. Хороший. Руки, блуждающие по спине, бокам и бедрам Серёжи, останавливаются на ягодицах. Они так удобно ложатся в руку, их так приятно тискать — Олег с трудом отрывается от Серёжиной задницы, чтобы скользнуть ладонью к паху. — Я буду делать всё очень медленно, не бойся. Хочу, чтобы ты прочувствовал каждое прикосновение, чтобы ни на что не отвлекался. Олег приподнимается на локте и укладывает Серёжу на спину, сам устраивается рядом, гладит его бедра и низ живота. От волос Серёжи пахнет фруктовым шампунем, от шеи — возбуждением. — Не прячься от меня, малыш, не закрывайся, — шепчет Олег ему в ухо, — ножки пошире, вот так, умничка. Когда путь открыт, Олег спускается рукой ниже, прижимает пальцы ко входу, чтобы набрать немного смазки. — Ты такой мокрый для меня, — рычит Олег ему на ухо, немного приукрашивая действительность; смазки больше, чем обычно, но всё еще недостаточно для нормального секса. — Такой готовый, я чувствую это в твоем запахе. Готов принять мой член? — М-мм, — неопределенно стонет Серёжа ему в шею. От того, как доверчиво он жмется к Олегу, член стоит колом, хоть гвозди забивай. Смазка валяется где-то в ворохе их одежды, в кромешной темноте Олег ее ни за что не найдет. Он добавляет слюны, массирует клитор и снова спускается к входу, замирает там, надавив кончиками пальцев. — Расслабься для меня, хорошо? Так хочу тебя, лисёнок, мой сладкий, мой любимый. Втиснув два пальца, Олег осторожно двигает ими в узком горячем раю. Серёжа хнычет в такт его толчкам, сбивается с дыхания, нашаривает в темноте руку Олега. — Чшш, маленький, я с тобой. Я всегда рядом, ты в безопасности. Не думай ни о чем, прими своего альфу и дай мне о тебе позаботиться. Олег двигает рукой, извернувшись так, чтобы задевать и клитор тоже, и это работает — спустя какое-то время Серёжа начинает стонать сильнее и подаваться навстречу ласкающей руке. Он мокрый, обжигающе-горячий и очень тесный, и ждать Олег больше не может. — Хочешь на член? — Олег прикусывает мочку его уха, перекатывает их обоих на бок и бестолково тычется головкой между ягодиц, возбужденный до боли. — Попроси. — Пожалуйста, — хнычет Серёжа, — Волч, пожалуйста… Детское прозвище обжигает сильнее взрывной волны, Олег задерживает дыхание, сжимает Серёжу в своих руках. Когда-нибудь он перестанет так реагировать на него, но не сейчас, не сегодня — момент слишком интимный, слишком сокровенный. Они возвращаются домой — к тем своим версиям, которые потеряли друг друга на десять лет, возвращаются друг к другу — вместе, после всех страданий и разлук. Олег моргает, загоняя лишнюю влагу назад, подтягивает колени Серёжи немного выше, чтобы было удобнее войти, приставляет головку к половым губам. — Люблю тебя, — слова выходят с хрипом, выдавливаются из грудной клетки еле-еле, будто каменные жернова ворочаются, перемалывая звуки в жалобный скулеж. — Серёж, не уходи никогда, слышишь? Я без тебя не смогу. Серёжа стискивает пальцы на его предплечье, а Олега затапливает стыдом — Боже, какого черта он тут расклеился, альфа не должен так себя вести! Серёжину уязвимость он любит, но собственную — ненавидит, он в целом никогда и ни с кем такого не чувствовал, никому так не открывался. Только с этим омегой, только со своей парой. Олег прижимает Серёжу к себе, обняв поперек живота, толкается внутрь. Серёжа хнычет и стонет, жмется ближе, хотя ближе уже некуда — они тесно переплелись руками, вплавились друг в друга намертво. Выждав немного, чтобы не кончить здесь и сейчас, Олег двигается короткими сильными толчками, выбивая из Серёжи всхлипы и стоны. — Ты так хорошо меня принимаешь, — шепчет Олег, обхватив ладонью беззащитное горло. — Тесная мокрая киска, она просто создана для моего члена. И твой запах — создан специально для меня, я с ума от него схожу. Так бы и сожрал целиком, такого вкусного, нежного лисёнка… Кончишь для меня, малыш? Серёжа мелко часто кивает — Олег чувствует его движение ладонью. Шею приходится отпустить — Олег тянется Серёже между ног, ласкает клитор, чтобы помочь Серёже кончить. Чуть замедляется, зная, что тот предпочитает глубокие, а не частые толчки. Чувствует, когда это происходит — Серёжа сжимается на нем, скулит, вздрагивает, его тело выгибается в руках Олега. — Умница, вот так, — Олег зарывается носом Серёже в волосы, наращивает темп. Серёжа стонет, но этого недостаточно, чтобы Олег смог кончить. Слишком ванильно, спокойно — Олегу нравится и это тоже, но сейчас ему хочется другого. Он вспоминает, как рыдал под ним Птица, когда решил, что Олег отдаст его команде, как обливался слезами и кричал, как умолял о пощаде — о да, эта картинка гораздо ярче, чем уютные нежные обнимашки в темноте. — Сожмись для меня, лисёнок, еще немного, — Олег возвращает руку Серёже на шею, пачкая ее смазкой, обхватывает, но не придушивает, разворачивает Серёжу на живот. Если бы Олег был бессердечным ублюдком, он бы не остановил тогда наказание. Он бы… нет, он сделал бы лучше: он сделал бы вид, что простил их за побег, а когда Птица утратил бы бдительность, он бы инициировал секс в полной темноте — совсем как сейчас — только в этой темноте оказались бы наемники. У Олега хорошая фантазия. Он втрахивает Серёжу в кровать, приближаясь к оргазму, и представляет, как бы это происходило: Птица бы сразу понял, что у них гости? Услышал бы чужие голоса в непроглядной тьме их спальни? Как бы он сопротивлялся, не видя отряда? Постарался бы спрятаться или устроил бы истерику? Руки из темноты, чужой смех, мольбы и рыдания, всё на ощупь, без жалости и без смазки. Птица, зажатый между Драконом и Славиком, надетый на их члены, как на вертел, пока Олег грубо трахает его в горло. Блядские золотые глаза, полные слёз и покорности, саднящие губы, дрожащий подбородок. Картинки толкают его за край; Олег кончает, рвано дышит Серёже в макушку. Признается вдогонку, в качестве извинения: — Люблю тебя, малыш. — И я тебя, — выдыхает Серёжа, переплетая их пальцы вместе. Они устраиваются под одеялом, потные и уставшие. Олегу хочется пить, но тактильного контакта хочется больше. Серёжа лежит на его плече, притирается, смешивая их запахи, разве что не мурчит. Нежный, ласковый котик. — Есть ли какая-то разница, — интересуется Олег, поглаживая его плечо, — в темноте или при свете? Ты почувствовал что-то новое? — Да, — голос Серёжи тихий, в хорошем смысле вымотанный, сонный. — Мне было неуютно поначалу, когда ничего не видишь и не знаешь, что происходит вокруг, но по итогу — да, здорово. Как будто чувствительность всего тела увеличилась, каждое касание обжигало. — Мне тоже понравилось, — Олег вслепую нашаривает его ладонь и подносит ее к губам. — Будем понемногу экспериментировать, чтобы не наскучить друг другу. У тебя есть какие-то фантазии в постели, которые тебе хотелось бы реализовать? — Высыпаться, — фыркает Серёжа, и добавляет уже серьезнее, — сейчас, когда ты спросил — не знаю, мне надо подумать. Мне важно, что это ты — любой секс с тобой будет для меня желанным. — Это мило, но всё-таки, неужели тебе никогда не хотелось чего-то… остренького? Небольшой ролевой игры, чтобы я тебя связал или отшлепал? В темноте не видно выражения Серёжиного лица. Олег думает, не переборщил ли он, может, поторопился? Но рано или поздно этот вопрос бы возник, Олег не собирается до конца жизни заниматься ванильным сексом в миссионерской позе. — Не знаю, — Серёжа замирает на вдохе — Олег чувствует это по тому, как прохлада касается его плеча, согретого Серёжиным дыханием. — А ты хотел бы этого всего? — Да, хотел бы. Не всё сразу, конечно, и только если тебе понравится. Но у меня есть определенные сценарии — фантазии — которые мне бы хотелось с тобой реализовать. Та же порка или связывание — это про доверие, я не хочу на самом деле вредить тебе или делать больно. Это про доверие и добровольную передачу контроля. Я уверен, что тебе понравится, малыш. «А если нет — всегда есть Птица, чье согласие мне нахуй не упало,» — договаривает про себя Олег, потянувшись к Серёже за поцелуем. Хватит на сегодня разговоров, еще не хватало отпугнуть его, когда Олег только-только получил прощение, когда у них всё, наконец, наладилось. Серёжа оттаивает, отвечает на поцелуй, обняв Олега за шею. В темноте не видно выражения его лица — и это, наверное, к лучшему.***
— Это Серёжа пьет с молоком, — Птица кривится, раздражаясь, и эти слова — первое, что он говорит Олегу с самого пробуждения. Отчего-то злиться на этот пренебрежительный тон не хочется. Олег не собирается признаваться в этом даже самому себе, но он успел соскучиться по их с Птицей перепалкам, по азарту охотника, триумфу хищника, загоняющего жертву в ловушку. — А какой ты пьешь? — поставив свою кружку на столик, Олег зависает над Птицей, любуясь. В нем есть свое очарование — в том, как недовольно поджаты бледные губы, как он не смотрит Олегу в глаза, как сидит, сложив руки перед собой, в защитной позе. Вчера Серёжа носил тот же пушистый банный халат, физически выглядел абсолютно так же — но сегодня перед ним другой человек. Волосы убраны вверх, заколоты крабиком, губы сжаты в тонкую линию, от позы веет враждебностью и уязвимостью. — Чёрный, — Птица смотрит сквозь пальмы и высокие кусты на береговую линию, — и два сахара. Олег без слов возвращается на кухню, чтобы переделать Птице кофе. Вернувшись, ставит чашку перед ним, пододвигает ближе выпечку и пышные панкейки с бесчисленными нарезками местных фруктов — завтрак Олег заказал прямо на террасу бунгало. По большей части затем, чтобы не вести Птицу на общий завтрак, где есть другие отдыхающие, но еще — Олегу просто хотелось его порадовать. Картина идиллическая: они наедине, вокруг зелень и солнце, над столиком плывут ароматы кофе, выпечки и фруктов, смешиваясь со свежим океанским бризом. — После завтрака переоденься и будь готов к выходу, — говорит Олег. — Я попросил Серёжу пустить тебя за руль на весь день, у нас насыщенная программа. — Да пошел ты, — бесцветно выдыхает Птица, постукивая пальцами по кружке. — Ты мне приказы не раздаешь, потворствовать твоим больным фантазиям я не собираюсь. — О чем ты? — Олег хмурится непонимающе, пытается поймать взгляд Птицы, но тот избегает смотреть Олегу в глаза. — Вот что я сейчас плохого делаю? Давай по фактам, без подростковых истерик. Мы оба, вроде как, этот возраст переросли. — Ты издеваешься, что-ли? — из-под маски холодного, пустого раздражения на миг выглядывает паника, Птица нервно прикусывает губу. — Я… Черт! Он резко выдыхает воздух, качает головой, смотрит поверх головы Олега на пальмы и океан. — Манипуляции уровня «детсад», ты можешь лучше, Волков. А еще ты можешь хоть усраться тут, но я не буду послушно исполнять твои хотелки, это понятно? Я не могу остановить тебя, не могу… физически ничего сделать, чтобы прекратить эту пытку, но я не буду упрощать тебе жизнь! Неизбежность насилия никогда не станет причиной моей покорности. — Эй, всё, тише, птенчик, — отзывается Олег, протягивая ладонь к его предплечью. Птица одергивает руку, запахивает халат на груди. Линия его губ кривится, подбородок подрагивает. — Ты меня не так понял, — мягко продолжает Олег, — у нас заказаны СПА-процедуры, весь день расписан по часам. Массажи, сауна, обертывания там всякие. Это от меня в качестве извинения за… напряженные отношения между нами в последнее время. С Серёжей у нас всё хорошо, и я бы хотел и с тобой тоже найти общий язык. Птица не верит. Смотрит настороженно, сложив руки перед собой, гипнотизирует взглядом круассан и остывающий кофе. — Я совру, если скажу, что не чувствую к тебе сексуального желания, — Олег осторожно протягивает руку к его лицу, приподнимает за подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Но, если тебе так спокойнее, я могу пообещать, что сегодня у нас ничего не будет. Секс — не единственный способ сближения с человеком. Я дам слово, что не трону тебя, а ты пообещаешь быть со мной честным. Открыться мне, дать нам обоим шанс. Поставить вражду на паузу хотя бы на день. Ради Серёжи и ради тебя самого. Ты же понимаешь, что ненависть разрушает? Птица колеблется с ответом, но Олег уже знает, что он победил.***
Над мозаичной плиткой клубится пар, кожа быстро покрывается капельками воды, и это помогает легче переносить высокую температуру. Из сухой сауны Птица сбежал минут через пять, а вот хамам — другое дело. Сине-зеленая мозаика на белой эмали навевает мысли о Греции, а лицо сидящего чуть поодаль Волкова теряется в тумане. Вот бы он весь там потерялся — думает мечтательно Птица, растирая горячую кожу. — Серёжа ни о чем не догадывается? — спрашивает Волков после продолжительного молчания. — Не догадывается, все нормально, — вздрогнув от звука его голоса, Птица обнимает себя руками. — Он бы с ума сошёл… Может, я как раз и сошёл. Они оба полностью обнажены, сидят в паре шагов друг от друга, подстелив полотенца. Кроме них на этаже — никого, лишь бесплотные и бесшумные работники СПА-центра появляются, если им что-то требуется. Птица, конечно, не поверил во всю эту чушь с воздержанием на день, он ожидал, что Олег трахнет его прямо на этой разогретой мозаичной лавке, едва за ними закроется хлипкая дверца из матового стекла, но Олег пока не лез. Подозрительно это. Если не лезет сейчас — значит, копит силы на что-то еще более жуткое. — Хорошо, — Олег вздыхает, его плечи расслабляются. — Головой он ни о чем не знает, но тело что-то чувствует, у нас с Серёжей были проблемы из-за этого. В интимном плане. — А ты, блять, этому удивляешься? — фыркает Птица, не удержавшись. — Ты размечтался, что он с ходу запрыгнет тебе на член после всего? Это мышечная память, подсознание, смирись, придурок. Сделай на это скидку, поумерь свой пыл ебанутый. Волков не спорит, а это с ним случается редко, и Птица продолжает: — Я серьезно, Волков. Будешь так на него давить, и он вспомнит. Если он начнет вспоминать, если ты его стриггеришь, я не смогу спрятать от него свои воспоминания, это так не работает. Поосторожнее с ним. — Да, ты прав, — Волков кивает, трет пальцем зарубцевавшийся шрам на бедре. — С ним буду поосторожнее. «А с тобой — нет», — договаривает за Волкова Птица. Фраза повисает в раскаленном воздухе между ними, невысказанная, но слишком очевидная, чтобы ее проигнорировать. Распарив кожу, они окунаются в бассейн, смывают пот и направляются в массажную комнату. Ложатся каждый на свою кушетку и отдаются в умелые руки тайских массажистов. Птица дергается от первого же прикосновения, вскидывается, плечи каменные от напряжения, живот сводит липким страхом. Он привык к касаниям Олега, но не чужих людей, тем более, массажистов двое, они разминают Птицу в четыре руки, и еще два работают над Волковым. Слишком много рук, слишком много людей в небольшой комнатке, пропахшей благовониями и массажными маслами. — Это беты, — Олег оборачивается на него, весь красный после хамама, с участием во взгляде. — Я бы не допустил к тебе альф. Хочешь поменять их на омег или женщин? Эта озабоченность, это сочувствие и мнимое понимание злит безмерно. Как будто всё это от начала до конца — не вина чертового Тузика, как будто это не он травмировал Птицу, растоптал его, сломал и попрыгал сверху на осколках. Птица жмурится, гонит картинки из того отеля прочь от себя, но они возвращаются с каждым новым прикосновением. «Будешь раздвигать ноги и обслуживать богатых альф, раз не хотел по-хорошему. Не хотел играть по правилам — и проиграл.» — Тише, Птичка, посмотри на меня, — Олег протягивает ему ладонь со своей кушетки, и Птица инстинктивно хватается за нее, пытается заморгать обратно слезы беспомощности и жалости к себе. — Мне прогнать их? Отложим массаж на потом? Птица вжимается лбом в кушетку, стискивает зубы. Рук слишком много, слишком… «Можешь начать с Дракона — он хорошо учит горловому минету под прицелом калаша — но, думаю, и без него неплохо справится.» — Птенчик, если тебе страшно… — Нет, блять, весело! Но я не могу бегать от этого вечно, — огрызается Птица, отворачиваясь от Олега. — Занимайся собой, чего ты пристал?! Он пытается вырвать руку, но Волков не отпускает. Массажисты молча и тщательно делают свою работу — проминают Птице плечи и шею, льют массажное масло на бедра и поясницу. Терпко пахнет специями, распаренная кожа понемногу остывает, впитывая в себя масло. — Поговори со мной, — просит Олег, сжимая его ладонь. — Тебе нельзя закапываться в себя, нужно отвлечься. Какое у тебя любимое блюдо? Птица фыркает от того, насколько неуместной и глупой выглядит эта попытка в светскую беседу. Сейчас Олег скажет, что они должны узнать друг друга получше, найти общий язык. — Шаверма с курицей, как ни странно, — Птица отвечает, потому что этот идиотский разговор — лучше, чем калейдоскоп ранящих воспоминаний. — Ебаный Гром украл мою комфортную еду, представляешь? Я теперь не смогу ее есть, не думая о том, что это любимое блюдо «городского супергероя Игоря Грома», чтоб его черти драли. — Можно что-нибудь придумать, ребренднуть ее как цезарь-ролл, врап или тако. Я могу приготовить что-то похожее — только натуральнее и полезнее, чем в ларьке. — С цианидом, надеюсь? — Птица не смотрит на Олега, но отнять руку больше не пытается. — Не мой стиль, — усмехается Волков. — Максимум, со слабительным, и то за розыгрышами лучше обращаться к Мальвине. Нам всем до его уровня расти и расти. — Ну да, цианид лучше отложу для тебя, — обещает Птица, и это нихрена не шутка, хотя Олег смеется. — Любимый цвет я уже знаю, фиолетовый, а чего ты боишься? Того же, чего Серёжа, или у вас разные страхи? Птица не может до конца объяснить, почему он не сводит всё к шутке. Почему не затыкается, не отмахивается от Олега, не переводит тему. Почему не врёт, чтобы не давать Олегу ещё больше власти над ним и над Серёжей. Массажисты трогают его, мнут и давят в четыре руки, он нервничает и проговаривается. Как трус на допросе, выкладывает всё: — Родов. И беременности в целом, это просто… пиздец. Пиздец какой-то, я не знаю, как можно добровольно на это… Для Серёжи это тоже самое страшное, так что твои шуточки-хуюточки про узлы и маленьких Волковых — просто отвратительны! От них блевать хочется, а не возбуждаться! — Правда? — мягко уточняет Олег, в его голосе звучит удивление. — Почему? Роды — естественный процесс, все через них проходят. Медицина сейчас может всё, это не опасно, как раньше. — Нихуя подобного, — горько усмехается Птица. — О последствиях просто никто не говорит, здоровье омег никому нахуй не сдалось, для врачей мы просто инкубаторы на ножках! Да кому я объясняю, блять! — Нет, я правда слушаю, — Олег поглаживает большим пальцем его запястье. — Я не знал, что это ваш с Серёжей главный страх, он никогда мне не жаловался на эту тему. — Угадай, почему, — Птица жмурится, не желая больше видеть мелькающих мимо него массажистов. Слишком много людей, слишком сильные запахи от курительных палочек и ароматических масел. Слишком много рук на его коже, и только прикосновение Олеговой ладони — легкое, но крепкое — не вызывает тошноту. Сам Олег — вызывает, а прикосновение почему-то нет. — Есть фильмы ужасов в жанре боди-хоррора, и это ровно так и ощущается. Что-то растет внутри, ты не можешь на это повлиять, остановить это, оно меняет твоё тело, захватывает, а потом разрывает его, выходя. И от омег ожидают безусловной любви к этому чему-то, а я... мы с Серёжей на это вряд ли способны. Он, возможно, смог бы привыкнуть, убедить себя, что раз все вокруг любят своих детей, то он тоже должен, а я… Не смогу. Я это просто знаю, и даже если представить, что наше тело каким-то чудом переживет роды, мне хватит недели без нормального сна с постоянно орущим свертком, чтобы выкинуть его в окно и выйти туда же самому. — Но почему Серёжа мне об этом не говорил? Я думал, он боится толпы, как любой тревожный интроверт, не любит выступать перед людьми. Пауков боится, стоматологов, змей... — Это тоже, но публичные выступления не переплюнут этот репродуктивный пиздец. Даже одиночество пугает его меньше, хотя это его главная травма родом из приюта… Птица замолкает, ловя себя на мысли, что сказал уже слишком много. Волков — его враг, а не психотерапевт, распиздеться так открыто про свои и Серёжины страхи было безответственно и опасно. Птица уже несколько месяцев не говорил нормально ни с кем, кроме Серёжи, очень давно не имел какого-то содержательного диалога с другим живым человеком — поэтому его так понесло. — Его, но не твоя, — цепляется за слова Волков. — Ты самодостаточная личность, я правильно разгадал? Тебе никто не нужен? — Уж точно мне не нужен озлобленный на весь свет маньяк, который кончает, только причиняя боль своему партнеру, — Птица трясет головой, одергивает руку, но мягкая хватка Олега в секунду превращается в стальную, не давая забрать ладонь. — Ну, большого выбора у тебя нет, — резонно замечает Волков. — Но я осознал свои ошибки, Птичка. Я куплю тебе хорошие секс-игрушки и буду уделять больше внимания и твоему удовольствию тоже, не ограничиваясь Серёжиным. Ты пока не хочешь признавать, что тебя заводит грубый секс — хорошо, хоть мы оба знаем, что ты кончал со мной. Я не гордый — я подожду, пока ты сам это осознаешь. Но мы не договорили про страхи. Про Серёжу я понял, но есть ведь что-то, чего боишься только ты, так? — Застрять и ничего не достичь, — вырывается у Птицы. — Проснуться однажды и понять, что я предал все свои идеалы. И это правда, Боже, это чистая правда. Пока у Птицы была цель, был город, которому требовалась помощь — всё остальное имело смысл. Большие деньги давали доступ к самым крупным рыбам этого затхлого аквариума, и Птица только начал очищать его, как всё полетело к чертям. Ебучий Гром был лишь симптомом болезни, пожирающей город, винтиком безжалостной машины репрессий, но за Птицей пошли тысячи, а не десятки тысяч. Не сотни тысяч. Подавляющая масса оказалась глуха к голосу, призывающему к справедливости для них же самих. «Нас это не касается».
