Волчьи колыбельные

***

Понимая, что большим мечтам редко суждено сбыться, Шура никогда не мечтал по-крупному. Никакого мира во всем мире, любви на всю жизнь, выигрыша в лотерею и прочих наивных желаний, которые, к тому же, могут исполниться совсем не так, как мы этого хотим. Шура мечтает приземленно: лавандовый раф на миндальном после долгой дороги, спокойный вечер с джойстиком и пиццей на очередной съёмной квартире, сон без кошмаров, а потом — потом Шура подумает, когда это самое «потом» придёт. Шура мечтает приземленно, но и эти скромные мечты вылетают в трубу, едва Спящая Красавица просыпается от своих таблеток. Выясняется, что зуб у него начал болеть еще в предпоследний день в Таиланде, но он никому не сказал, потому что они всё равно были далеко от цивилизации, а вот теперь зуб разболелся так, что терпеть уже невозможно. Призрак на его заявление пучит глаза и с разбегу включается в работу. Сам при этом ничего не делает, только гладит Серого по голове с сочувствующим видом, зато все, кто попался ему под руку, бегают с заданиями. Шура находит работающую по субботам клинику недалеко от их съёмной квартиры, Джошуа заводит машину, Славик и Дракон собираются, не успев разложить вещи из прошлой поездки. Даже Аркан, поймав общий вайб, шароебится по квартире с радостным лаем. Сбивает Шуру с ног, не вписавшись в поворот — и неудивительно, с его-то размером волка-переростка и грацией дикого кабанчика. Шура вздыхает, прощаясь с мечтой о спокойном вечере, и неистово завидует Максу, которого оставляют на хозяйстве. И Мигелю, сидящему в засаде недалеко от офиса Хольта, завидует. Аркану тоже, но меньше — у него прекрасная собачья жизнь, но блохи иногда донимают. — Сейчас, еще немного потерпи, родной, — утешает Призрак своего омегу, — ну что же ты сразу не сказал, мы бы нашли врача и там, зачем терпеть до последнего? Я бы весь Таиланд на уши поставил ради тебя, вылечили бы в тот же день, ну что за детское упрямство? Ответа у Разумовского нет, но ответ и не требуется: попугайчики-неразлучники переплетаются конечностями на заднем сидении машины, Серёжа сидит у Олега на коленях, лицо у него бледное, искаженное болью, совсем как со средневековых манускриптов. Олег гладит его по щеке в том месте, где болит, целует в макушку. — Шур-махер, давай ты за руль, — распоряжается Волков, — а то наш законопослушный американский гражданин полгода будет тащиться. Джошуа, хмыкнув, уступает Шуре водительское. Ну и хорошо — Шуре не придется тесниться на заднем вчетвером со Славой и голубками и наблюдать, как они там сопли на кулак наматывают. Но Шура недооценивает хорошую звукоизоляцию салона и силу заднего зеркала. — Подлечим тебе зубки и проведём весь день вместе, хорошо, лисёнок? Какой фильм тебе хотелось бы посмотреть? А хочешь, испечем что-то вкусное? Под моим присмотром, конечно, а то кухню жалко, но я давно хотел попробовать лимонный тарт с меренгой. Шура смотрит на дорогу, обгоняет и нарушает, он сосредоточен на том, чтобы как можно быстрее добраться из точки А в точку Б, но он не может не слышать. — Очень болит? Не, говори, я вижу, вижу, бедняжка. Скоро приедем, я буду рядом весь приём. Мы своими силами не справимся, Мигель в зубах ничего не понимает. Я помню, что страшно, но тебе нужно ещё немного побыть сильным для меня, воробушек, хорошо? Шура, прикусив губу, обгоняет какого-то щегла на крутых столичных номерах, сверяется с навигатором. Если бы кто-то спросил, то он тоже не дурак испечь лимонный тарт с меренгой, беспрестанно целуясь в процессе. И — если вдруг кому интересно — Шуре бы хотелось иметь кого-то, кому не похуй, когда он испытывает боль. Зубную или душевную — несущественные детали. Этот кто-то в 99,9% случаев приносит с собой хуеву тучу проблем, и 99,9% времени Шуре хорошо и без этой хуйни, но есть такие моменты, как сейчас. Лимонный пирог, блять. Со сраной меренгой. Клиника работает, Джошуа оставляют в машине, машину — на аварийке прямо у входа, чтобы сразу обозначить свои намерения. Дракон со Славой идут первыми, Олег сопровождает своего омегу, Шура замыкает странную процессию. Вооружены они не очень практичными, но эстетически приятными гладкоствольными револьверами; крупнокалиберного оружия не требуется, клиника ну очень частная, на полтора человека. Шура знает — надо убить в себе кринж, иначе не вывезешь. Он в себе убил и давно — поэтому, если какая-то из их операций кажется ему похожей на хуевое кино, он ведет себя соответствующе. Чересчур пафосный вестерн? Да у него самая быстрая рука на Диком Западе! Неудавшийся ремейк Звездных войн? Значит, толкнем пафосную речь над поверженными врагами. Проблема в том, что конкретно эта вылазка сравнима разве что с цирком. Заспанный администратор, увидев стволы и наемников, со стоном сползает на стойку, теряя сознание. Ну и слабак. Рожи Славика и Дракона, конечно, не самые одухотворенные, но с такой отрицательной стрессоустойчивостью с людьми работать нельзя. В поединке условного Славика с тремя сварливыми пенсионерами Шура бы поставил на пенсионеров, причем всю зарплату сразу. — И как мы теперь запишемся на прием? — Дракон с наигранным сожалением цокает, проверяя у администратора пульс. — А мы только спросить, — Славик оборачивается к Шуре. — Забери у него телефон, стационарный отключи. А мы поищем кого покрепче. Ассистент стоматолога, привлеченный шумом из приемной, выходит из подсобки прямо под прицелы револьверов с глушителем. Вскрикивает, отшатывается к стене, прикрывая голову руками и гипервентилирует. Ну потрясающе, блять, этот хотя бы не отключился. Ассистента оправдывает то, что вся эта операция наполнена совершенно неуместной артистичностью. Деньги открывают гораздо больше дверей, чем огнестрел, но Призраку, видимо, хотелось впечатлить Серёжу. Позвонить и записаться на прием, доплатив за срочность, далеко не так круто, как выбивать с ноги дверь с оружием наперевес. Чем бы босс ни тешился, как говорится. — Нам нужно на прием, срочно, — раскатисто басит Олег поверх голов своего отряда, — деньги не проблема. Отмените записи, позовите врача. — Врач здесь, — из глубины коридора слышится голос мужчины среднего возраста, и на свет медленно выходит его обладатель. Это альфа, он старше своих работников, крепче физически и морально. Внешне он спокоен, но Шура видит — как рыбак рыбака — безошибочно считывает, как взгляд врача переходит от одного наёмника к другому и сканирует их, ища знакомые черты. Не находит и успокаивается. Именно это — опасение, что его настигнут старые друзья или старые враги — выдает в нем бывшего военного куда больше, чем осанка, выдержка или очертания Макарова под халатом. — Нам не нужны проблемы, мы не хотим навредить вам и вашим людям, — Дракон, тоже считав во враче своего, убирает из тона пренебрежительность и насмешку. — У нас есть деньги и омега с больным зубом. — Хорошо, мы сейчас его посмотрим, — в глазах альфы больше нет страха, только интерес, — а вы, может, уберете эти пукалки? Таким калибром только кур пугать у бабушки в деревне. Подкол справедливый — револьверы не самые практичные, но визуально привлекательные. Шура и не против опустить свой, потому что это всё равно какой-то цирк, но Славик и Дракон разоружаться не спешат. — Ну зачем вы их смущаете, — вступается за оружие Дракон, — они обидятся и случайно выстрелят. — Тогда прошу в приёмную. И советую запереться, чтобы следующий пациент не помешал нам и не пострадал. Бахилы можете не надевать. Никита, проверь, что с нашим коллегой в приемной и возвращайся, мне понадобится помощь. Ассистент, с трудом отлипнув от стены, на негнущихся ногах плетется выполнять поручение, Дракон тенью следует за ним, а Славик и Шура заходят в кабинет вместе с голубками. Олег помогает Серёже забраться на кресло, не забыв сперва притянуть к себе для короткого поцелуя. — Я здесь, ты справишься, мой хороший. Мда… Работать телохранителем Серёжи Олегу нельзя, он рядом со своим ненаглядным превращается в непрофессиональное трясущееся желе. И это Призрак — Призрак! — выдержка, сталь, холодный расчёт и небольшая слабость к всякого рода взрывчатке. Машина для убийств, не знающая жалости, подносит ладонь Серёжи к губам, при этом пытаясь держать суровую мину. — Мой омега с детства очень боится стоматологов, а у меня оружие и нервишки шалят, — предупреждает он врача. — Это видно, — снисходительно отвечает альфа, надевая чистые перчатки, — сдвиньте дуло левее, пожалуйста, вы мне обзор закрываете. Пока идёт осмотр, врач обращается исключительно к Олегу, словно Серёжа — кот или хомячок на приеме у ветеринара, и это мудрое решение. Шура знает, насколько всё плохо у Олега с ревностью. Тот факт, что этот альфа коснулся Серёжи и пока не валяется с простреленной башкой, считается нихуевым прогрессом. — Глубокий фиссурный кариес первого нижнего моляра, — объявляет стоматолог, — на всё уйдет часа два и мне нужен мой ассистент. Серёжа, услышав, что лечение займет так много времени, бледнеет до цвета кожаной обивки стоматологического кресла. — Я знаю, что не хочется, что страшно, — тихонько утешает его Олег. — Но так надо, зато болеть не будет. Нужно еще немного потерпеть. Картина, конечно, впечатляющая: одной рукой Призрак держит трясущуюся ладошку своего ненаглядного, другой целится врачу в голову. — Вы уж постарайтесь побыстрее, — добавляет Олег, отвлекшись от Серёжи. — Что там два часа сверлить-то, один маленький зуб? — Я не пытаюсь тянуть время, молодой человек, мне дороги мои работники и их нервная система, а ваш визит ее расшатывает. Когда закончу, обязательно сообщу. Никита, неси Скандонест SVC и готовь слюноотсос. Бледный ассистент достает требуемое, и начинается процесс лечения. На Серёжу смотреть жалко; видно, что сильно боится, бедный. На Олега смотреть весело — уж слишком комично выглядит на его лице нежное участие вперемешку с типично альфьим суровым видом. Шура и сам не в восторге от тошнотворного запаха в стоматологическом кабинете, он навевает ассоциации с зубной пылью, средством для очистки керамики и гниением, но вид стоит того, чтобы немного потерпеть. Абсурдность ситуации зашкаливает — у них куча денег, а они приступом берут стоматологию и трёх человек в заложники. Зачем? Чтобы начальнику перепало от благодарного пациента — как будто ему и так не перепадёт. Цирк. Шура статистику не ведёт, но Призраку, вообще-то, перепадает регулярно. В коттедже это было легко услышать сквозь хлипкие стены, в Таиланде было видно по стайкам засосов, появлявшимся на Серёже с тревожащей частотой. Будь Шура обычным, не склонным к рефлексии нормальным омегой, он бы такой любви завидовал. Будь он эмпатичным и проработанным, он бы считал их отношения токсичными и больными. Но он не нормальный и не проработанный, и мнение его тоже застряло где-то между этими полюсами. Шура, однозначно, не хотел бы такого для себя — упаси Боже, нет, ни за что. Но что-то необъяснимое ёкает в груди, когда Шура видит их, увлеченных друг другом, любящих и любимых. Шуре иногда кажется, что он на горе самому себе вырос слишком умным. Что вместо техучилища надо было искать себе альфу побогаче, вместо пустыни — строить семью и выращивать на балконе гиацинты и лимонную мяту в цветастых горшочках. Потом наваждение проходит, конечно, но в эти моменты — и сейчас тоже — Шуре хочется того, что есть у них. Статистика — упрямая сука, и Шура отдает себе отчет в том, что, вероятнее всего, его ждал бы не любящий обеспеченный партнер и гиацинт в горшочках, а проперженный диван и среднестатистический Вася, который требовал бы свежих домашних блюд три раза в день и минет на десерт, а взамен давал бы большое, сверкающее нихуя. От безрадостных мыслей Шуру отвлекает адский звук шайтан-машины, и Серёжа, судя по виду, едва удерживается от побега с кресла. Переплетя пальцы со своим ненаглядным, Олег отвлекает его ласковым бормотанием и понятными только им двоим шутками. Прицел с головы врача он не снимает, и со стороны сцена выглядит как внебрачное дитя фильмов Тарантино и пошловатого ситкома. Когда сверление заканчивается, Шура вздыхает с облегчением. Он не склонен наслаждаться чужим страданием, за годы с отрядом так этому и не научился, и лично Серёже он зла не желает — даже если к Олегу в разные периоды жизни чувствовал разное. Когда они только начали работать все вместе, в Шурином возрастном диапазоне оказались Джесс, Макс и Олег. Но в Джесс он нашел подругу, Макс распространял вокруг себя вайб избалованного балабола и мощно не попадал в Шурин типаж, а Олег… Сразу стало понятно, что Олег занят, но бабочкам в животе ведь не объяснишь, они человеческого не понимают. Наваждение прошло после первого запытанного Призраком пленного — запытанного без смысла и цели, уже после успешного допроса. Тогда Шура решил — никаких военных, без исключений, никогда. А учитывая, что в его окружении никого другого не было, так всё и покатилось — без хуйни, но и без чувств. — Конец, — объявляет стоматолог, вытаскивая ватные жгуты из Серёжиного рта. — Два часа ничего не есть, не пить, конфеты не сосать, жвачки тоже считаются. Через месяц на повторный осмотр — желательно не ко мне. — Ну вот, — Олег сверяется с часами, — за час управились, а говорили, два. — Вопрос мотивации, — прохладно отзывается врач, дезинфицируя руки. — Не хотелось терпеть ваше присутствие в моей клинике дольше необходимого. — Справедливо, — Олег достает из кармана пачку долларов, кладет её многозначительно на кресло, а с кресла забирает измученного Серёжу. — Это за беспокойство. Мы уже уходим. Очередной бессмысленный, но впечатляющий жест: Олег выносит свою любовь из кабинета на руках, красиво напрягая мышцы под черным бадлоном. Приём, от которого любой омега потечет… кхм, растечется в лужу. Славик, всё это время просидевший в телефоне, выходит вслед за голубками, и Шура тоже спешит убраться из вонючего стоматологического кабинета. На ресепшене они подхватывают Дракона и в рекордные сроки сматываются из клиники, а затем некоторое время кружат по окрестностям, чтобы запутать следы. Никто за ними не гонится, но излишняя осмотрительность, в отличие от распиздяйства, ещё никого не убивала. — А мне администратор телефончик дал, — хвастается Дракон, потрясая в воздухе бумажкой. — Люблю, знаете, омег, которые при виде меня падают без чувств. Пробью номерок, наведаюсь в гости. Хм… а я, кстати, сегодня добрый. Можешь выиграть у меня номерок вечером в покер, Слав, тебе явно нужнее. У омежки слабые нервы — значит, долго уламывать не придётся. — И что, он сам тебе номер записал? — уточняет Шура. — Как мило. И даже пистолет у его виска не помешал? — Обижаешь, Мальвина, — подмигивает Дракон, — это и был залог успеха.

***

«Алло, Фёдор Иванович? Они были здесь у меня, полный набор.» «Здравствуй, здравствуй, а какой набор и кто они? Давай без ребусов, день и так псу под хвост.» «Те молодчики, о которых ты мне говорил, Призрак или как его там… Весь отряд меня сегодня проведал. Ты знал что они вернулись в город? Всё еще их ищешь?» «Вроде и ищу, а вроде уже и нет. А они, смотрю, зубы лечат? И Разумовский с ними был? Среднего роста омега, рыжий такой, ты его в новостях видел.» «Знаю, ага. Был, ему как раз я зубы и лечил. Знал бы заранее, что это твои клиенты, я бы в пломбу GPS-трекер осторожненько утрамбовал, но что-то не сориентировался, они приперлись с оружием, персонал мне распугали.» «Да не оправдывайся, мне бы это не помогло. Дело ушло наверх и там пропало, у меня связаны руки.» «Так ты их даже искать не будешь?» «Чтобы что? В глаза их честные посмотреть? Говорю же, я ничего не сделаю уже. Они моим людям жизни поломали, карьеру, а этот… ну, ты понял. Товарищ. Сказал, вылечу из органов, если продолжу копать.» «Вот мудак!» «Мудак с полномочиями и прослушкой, так что я бы такими эпитетами не разбрасывался. В интересные времена живем, как-никак.» «Твоя правда. А хотелось бы, Федь — хоть ради разнообразия — пожить в скучные.»

***

Стрелка на часах неумолимо приближается к двенадцати. Птица так старается сохранить лицо, что, кажется, перестает чувствовать вообще. Ни голода, ни жажды, ни нервной тошноты. Это важно — важнее всего, что было до этого, это решающий этап. У них не хватит денег выкупить «Вместе» за его реальную цену; этот голландец своим неумелым руководством основательно просадил акции, но всё-таки не настолько сильно. Если переговоры ни к чему не придут, соцсеть ускользнет из их рук. — Еще раз по основным тезисам, — хорошо поставленным голосом читает с планшета Шура, — наша слежка за Хольтом выявила: а) напряженные отношения цели с отцом, в качестве примера — сцена ссоры в казино из-за провальной пиар-кампании последнего обновления, ссылку я вам кидал. Шуре неожиданно идёт офисный стиль, хотя в образе бунтарского подростка из десятых годов он более аутентичен. Славе натирает воротник рубашки, размер не его, живот просвечивает между пуговиц. Сам Птица ещё в домашнем. Переговоры будут — если Хольт вообще явится — в этом же отеле, пару этажей выше, чем их номера. Волков в черном пиджаке и черной водолазке, с неизменным волчьим кулоном на шее. — Перескажешь потом Серёже? — спрашивает Олег, пролистывая ленту в телефоне. — Раз уж я пустил тебя за руль. Это Серёжа пустил Птицу за руль, не Олег. Его мнения тут вообще никто не спрашивал. Серёжа никогда особенно и не рвался на деловые переговоры, вечно избегал живого общения там, где это было возможно, так что Птица вцепился в представившийся случай посветить лицом и вернуть себе «Вместе». Ну, не только себе — теперь, когда Волков рулит всем процессом, он однозначно захочет жирные проценты акций. И, ладно, если «Вместе» удастся вернуть, Птица на это согласен. Избавиться от Волкова можно и позже. — Б) Просевшие на двенадцать процентов за последний квартал акции компании, — продолжает Шура. — Статистику я тоже кидал, но все цифры будут в презентации по нашему предложению. — Я до сих пор считаю, что презентация — это перебор, — качает головой Олег, — мы же не школьный проект защищаем, ну правда, Шур. Мы тут, вроде как, бизнес отжать пытаемся. — Не отжать, а вернуть законному владельцу, — поправляет его Птица. — И идея Мальвины не такая уж и плохая. Хольт привык к европейской деловой этике, к их методам ведения бизнеса. Нужно сохранить хотя бы видимость нормальности, а давить не силой, а фактами и убежденностью в своей правоте. Лучше оставить презентацию, но убрать… некоторые атрибуты этих переговоров, не укладывающиеся в мою концепцию. Сказать «гоповские рожи твоих наемников» Птица не может, но очень хочет. Слава и Джошуа не считывают скрытое послание Птицы, а Шура кашляет, чтобы скрыть смешок. — Кхм, общий смысл в том, что Хольт хуево руководит твоей компанией, — Шура поворачивается к Птице, наклоняет планшет к нему, указывая на график с несколькими кривыми. — С каждым кварталом всё хуже и хуже, было падение после твоего ареста, но потом всё выровнялось, вот тут. А дальше падение акций только набирало скорость. Провал обновления — не причина, а следствие. — Ну, голые цифры его не убедят, — Волков подходит к креслу Птицы и встает у него за спиной, — Решающий аргумент я озвучу уже на переговорах, пусть это будет сюрпризом. Причешись, пассажир, — он с мягким смешком запускает руку Птице в распущенные волосы, чуть влажные после утреннего душа, массирует кожу головы. — Рубашку я тебе оставил на вешалке, у нас еще минут пятнадцать на сборы. — Можете пойти без меня, а я присоединюсь, когда появится Хольт, — предлагает Птица. — Он этого не ожидает. Он уверен, что я в до сих пор в дурке, так? Официально о моем освобождении объявлено не было. — Это имеет смысл, — Олег склоняется к макушке Птицы, целует его в волосы, накручивает несколько прядок на пальцы. — Мигель останется и проведет тебя в конференц-зал, как только Хольт объявится, а я буду ждать тебя уже там. Ты же понимаешь, что я не могу оставить своё сокровище без охраны? Олег не может позволить «своему сокровищу» сбежать, дело не в безопасности, но Птица только кивает в ответ. Пререкаться с этим ненормальным — себе дороже. Птица выходит в спальню, смотрит на белую оверсайз-рубашку на вешалке, но это Серёжин стиль, не его. Для себя он приготовил нечто другое; увидел на маркетплейсе, когда они с Серёжей заказывали одежду, и не смог удержаться. Одна импульсивная ночная покупка, экспресс-доставка, и вот — он здесь. Облегающий брючный костюм лилового цвета, так похожий на одежду из его прошлой жизни. Так похожий на другого Разумовского — яркого, свободного, недоступного, но привлекательного для всех. Птица запирается в ванной с костюмом и кремовым гольфом, рисует стрелочки и красит ресницы. Руки немного подрагивают — момент кажется важным, сокровенным. Острые линии бровей, чуть матовой пудры, чтобы расцветшие после Таиланда веснушки не бросались так сильно в глаза. Нет, стрелку можно и подлиннее, кого он тут стесняется? Закончив легкий макияж, он надевает лиловый костюм и маленький значок Чумного Доктора, замирает беспомощно у зеркала. Что-то не так. Он пытался повторить один из своих прошлых образов, пытался… надеть этот брючный костюм, как броню, почувствовать хоть что-то, кроме страха, отчаяния и ненависти. Но из зеркала на Птицу смотрит незнакомец. Испуганный ребенок, застуканный за примеркой взрослых вещей, самозванец, бледная копия себя прошлого. — Ты здесь? — Птица смотрит в зеркало, кончиками пальцев собирает в уголках глаз горячую влагу. Стрелки жалко, красивые получились. И тушь не водостойкая, но горечь уже подступает к горлу, в глазах — пустыня. Птица опирается на раковину, злой на себя и на ситуацию, пыхтит, стараясь не сбиться с дыхания. Только истерики сейчас не хватало. Хольт уже, наверное, на месте, худшего момента и придумать нельзя. Он должен собраться и показать временному владельцу «Вместе», что почём. Должен отстоять свое детище, свой последний кусочек свободного Интернета, потому что никто, кроме него, этого не сделает. Это не Серёжины эмоции — с ужасом понимает Птица. Это его собственные, и он не умеет с ними справляться, он не хочет с ними разбираться, он и не должен! Но из зеркала на него смотрит зашуганная, блеклая копия Сергея Разумовского, выцветшая от времени фотография. Ни идеально-острые лисьи стрелки, ни яркий лоск наряда ситуацию не спасают. Костюм не чувствуется броней, макияж — тем более. Значок последователей Чумного Доктора, задумывавшийся как предупреждение и в каком-то смысле ирония, выглядит позерством. Птица не может выйти из ванной и участвовать в переговорах, он вот-вот разрыдается и не успокоится вообще никогда. Лишний раз докажет, что омеги всегда истерят, что у них гормоны и эмоции вместо логики и холодного ума. — Если ты против, скажи сейчас, потому что я собираюсь кое-что сделать, — вслух говорит Птица для Серёжи. Мог бы и не предупреждать, честно говоря — Серёжа в прошлый раз его не предупреждал. Хотя, если учитывать, что тогда ему пришла похоронка на Волкова, злиться за тот случай сложно. Выжил — и хорошо. «Я не против, — тихонько отзывается Серёжа из глубин сознания, — но постарайся ровнее, чем получилось у меня». Птица нервно фыркает, стирает слёзы в уголках глаз. Берет ножницы в руки.

***

Когда Хольт с сопровождающими покидает конференц-зал, Олег встает, чтобы проводить их до лифта. В коридоре прохладнее, движение помогает немного остудиться, размять затекшие ноги. От шипучей минералки, которую Олег пил, болезненно щекочет в горле. Хольт на крючке — как минимум, переговоры прошли гораздо лучше, чем Волков рассчитывал, и — удивительно, но факт — Птица сыграл в этом далеко не последнюю роль. Олег знает Серёжу, любит его любым, но способен признать и слабые стороны характера любимого; на переговорах Серёжа бы запинался, краснел, бледнел и так выразительно нервничал, что все окружающие тоже чувствовали бы себя не в своей тарелке. Птица же не просто держался молодцом — о, он был настоящим хищником, акулой, охотником, выслеживающим зазевавшегося травоядного голландца. Даром, что сын оружейного магната и наследник многомиллиардной империи — Август Олега как-то совсем не впечатлил. Зато Хольт был впечатлен: и появлением Птицы, и его поведением, и предложением. У Олега был собственный козырь в рукаве, но без участия Птицы этот козырь не произвел бы такого впечатления. Сергея Разумовского знали и любили, как кристально-честного предпринимателя, филантропа, человека с принципами, борца с системой, юного айти-гения, забравшегося на вершину, но не утратившего человеческий облик. Поэтому когда Олег сообщил, кто строит за этой сделкой, у бедного Августа аж глаза на лоб полезли. Что Олегу Волкову — покровитель, то Августу Хольту — навязчивый ночной кошмар, лезущий в его дела без мыла и даже видимости приличий. Со стороны этот «ход конем» не кажется таким уж умным, он просто требует немного отваги и самоуверенности. Сказать Хольту, что сделка полностью согласована со Стрелковым, а перед этим Стрелкову — что сделка уже подписана с Хольтом. Предложить сотрудничество в животрепещущей для Стрелкова области сквозного шифрования переписок, чтобы сохранить за собой преимущество (ведь ни Август, ни Серёжа ему этого не предложат) и обеспечить им с Серёжей безопасность. Просто и элегантно. То, о чем Серёжа не узнает, ему не повредит. У дверей конференц-зала Олег останавливается, смотрит на часы. Скоро надо бы пообедать, но перед этим нужно чуть подогреть аппетит. Птицу ожидает о-о-очень долгое наказание за то, что он сотворил. — Оставьте нас, — бросает Олег, заходя. Шура, понимающе вздыхая, спешит ретироваться, Славик с Джошуа — за ним. Птица, вмерзший в офисное кресло, отставляет подальше стакан с минералкой, сглатывает нервно, хлопает золотыми глазами. Знает, лис, что набедокурил. Знает, что Олег это просто так не оставит. Чужой страх щекочет нервные окончания, прокатывается вниз по позвоночнику сладкой волной. Олег запирает дверь на два оборота, прислоняется к ней спиной, с наигранной беспечностью сует руки в карманы брюк. Криво усмехается уголком рта. Старается, впрочем, не улыбаться слишком открыто. Нет, не время для радости, Птичка, ой, не время. — Ну? Олег выразительно поводит плечами, чувствуя, как в ожидании напрягается член. — Чего молчим, кукушка? Птица резко втягивает носом воздух, вжимается затылком в кресло, руки кладет на стол ладонями вниз — как на плаху. Его волосы, неровно обрезанные под каре, закрывают лицо. Прическа неплохая; если по-честному, она освежает и подчеркивает по-юношески мягкие черты лица Серёжи, но Птице знать об этом не обязательно. — Я спросил, — Олег подходит к столу медленно, как хищник на мягких лапах, бесшумно и неотвратимо, — что ты мне можешь сказать об этой ситуации? Молчание только усугубляет твоё положение, потому что молчание злит меня. — Что я нервничал, — едва слышно отзывается Птица. — И не обдумал всё, как следует. — Ну, тогда как удачно, что я думаю за двоих, — усмехается Олег, обходя кресло Птицы сзади. Он запускает ладонь в рыжие волосы, трогает мягкие прядки, теперь еле-еле касающиеся скул. Момент сладкий, тягучий, полный неземного блаженства. Птицу почти трясет под его руками, а Олег гладит его волосы, скользит пальцами по скулам, щекам и шее. — Я думал, мы с тобой пришли к взаимопониманию, а ты опять за старое. Кстати, кажется, ты не доделал работу, птенчик, — Олег гладит подушечкой большого пальца губы Птицы, с удовлетворением отмечая, что они тоже подрагивают. — Очень длинные у тебя волосы, не правда ли? Для борца за права омег, которого ты из себя строишь, недопустимо омежья длина. Принеси мне ножницы, я помогу это исправить. — Нет, пожалуйста… Олег грубо сжимает волосы в кулаке, заставляя Птицу замолчать, а потом возвращается к ласковым касаниям. Гладит острую линию брови, скользит к кончику носа. — Ну, хорошо, сиди, я сам принесу. Олег отходит к другому концу длинного стола, где лежат подготовленные для переговоров папки и канцелярские принадлежности, берет ножницы и медленным шагом возвращается к Птице, белому, перепуганному и притихшему. — Я думаю, тебе пойдет дерзкий ёжик, как считаешь? Покрасим его в розовый? Или лучше — как сейчас у соевой молодежи модно — пепельный с оттенком фиолетового? — Не надо, — Птица сильнее вжимает затылок в подголовник кресла, жмурится, дышит часто и рвано. — Прости, я никогда больше… Олег… — Тихо, не дергайся, — рокочет Олег, фиксируя его голову ладонью, — а то криво получится. У него нет цели уродовать любимое лицо стремной прической, но этот животный ужас слишком сладко чувствуется, член уже стоит, оттягивая брюки. Некоторые прядки заметно длинее прочих — стригся Птица и вправду на нервах, не успел подровнять. Олег, конечно, не парикмахер, но подстричь неровное каре более-менее на одну длину он может, всё дело занимает не больше трех-четырех минут. Закончив, Олег кидает ножницы на стол, Птица дергается от громкого звука. Его глаза всё еще закрыты, на лице застыло оцепенение пополам со страхом. — Спасибо, — шепчет Птица, осознав, что стрижка под ёжик ему сегодня не грозит. Олег с размаху дает ему пощечину — чтоб сильно не расслаблялся. Птица, не ожидавший удара, вскрикивает, накрывает ладонью заалевшую щеку. — Еще раз, — рычит Олег, крепко схватив его за волосы, — ты, сука, хоть что-то сделаешь, не спросив разрешения, я превращу твою жизнь в ад, ты понял? — Да я уже в аду! — кричит в ответ Птица, дернувшись в сторону. Но из хватки он так просто не вырвется, нихуя подобного. Олег выдергивает его из кресла как куклу, швыряет на стол. — Я тебе сейчас покажу ад, тварь неблагодарная, — Олег тянется к пряжке ремня, на ощупь расстегивает ширинку. Дергает вниз лиловые брюки Птицы, сдирает вместе с кедами, стаскивает с плеч пиджак свободного кроя. На Птичке теперь только кремового цвета гольф, закрывающий свежие засосы, носки, трусики и минималистичная золотая цепочка. Ничего лишнего. — Лежать, — приказывает Олег, заломив ему руки за спиной, — сейчас ты, блядь, у меня получишь. Забыл, кому принадлежит это тело вплоть до последнего волоска? Нужно напомнить? А потом что-то происходит — как щелчок, неуловимое движение напряженного тела под ним — и всё меняется. Олег, даже не видя его глаз, понимает, что это Серёжа. Разжав хватку на запястьях, Олег, запаниковавший не меньше Серёжи, помогает ему подняться со стола и усаживает лицом к себе, успокаивающе гладит голые бедра. — Тиш-тиш, это я, всё, — Олег заглядывает ему в глаза, игнорируя собственное возбуждение, — испугался, мой хороший? — Н-не знаю, — Серёжа моргает ошалело, хватает ртом воздух, не вполне осознавая обстановку. — Не ожидал так проснуться. Меня всего колотит… Он выдыхает, сбрасывая остатки чужого страха, упирается лбом Олегу в грудь. Рука сама ложится ему на шею — Олег чувствует, как по-кроличьи бешеное сердцебиение замедляется до нормальных значений. Едва успокоившись, Серёжа вновь напрягается, поднимает голову, трясет волосами, теперь едва достающими до скул. — Он… постриг меня? — Тебе идёт, — с ходу включается Олег, — неожиданно, да, и в следующий раз ему придется спросить наше мнение, но ты только не расстраивайся, хорошо? Волосы отрастут, это раз, а во-вторых, мне очень нравится эта длина на тебе. Освежает образ, такой получается озорной французский шик. Ты такой юный, такой… хорошенький с этой стрижкой. Свои слова Олег подкрепляет ладонями на Серёжиных ягодицах, и с Серёжиного лица пропадают испуг и сожаление. — Ты необъективен, — Серёжа трогает кончики волос, задумчиво облизывает нижнюю губу, — тебе только дай повод меня полапать. — Не без этого, — Олег подтягивает его ближе и устраивается между его разведенных ног, — каюсь, душа моя, грешен. Кстати, переговоры прошли отлично. Помаринуем голландца пару дней, а потом еще один раунд и, думаю, уже подписание сделки. К концу месяца переедем в Башню, можешь уже выбирать мебель и всякие интерьерные штучки. Если не захочешь — наймем людей, сейчас такие профессионалы есть, сделают всё по высшему разряду. А, и дам распоряжение юристам готовить документы. Возбуждение ушло полностью — даже злая веселая энергия, которая переполняла Олега после выходки Птицы, растворилась в Серёжиной близости. Странно — потому что Серёжа сидит перед ним полуголый, поза и ситуация предполагают быстрый перепихон на столе переговоров, но Олег заражается Серёжиной мягкостью, лаской, уютным молчанием. Олег обнимает его лицо руками, целует, но тоже как-то сонно, лениво. Остаток утомительного дня предполагает вкусный ужин и киносеанс под пледом, и, может, пару шотов в баре отеля с отрядом по случаю удачных переговоров. — А Гром…? — помрачнев, спрашивает Серёжа. — Нам стоит о нем переживать? — Нет, малыш, — Олег прижимается ближе, кладет Серёжину голову себе на плечо, продлевая сладкий момент близости без сексуального подтекста. — Ни о чем не переживай, я обо всём позабочусь. Ни он, ни его карманная журналистка нам не повредят.