Волчьи колыбельные

***

У Серёжи тоже были кошмары. Из-за него. Мысль приходит сама собой, настырная, гаденькая. Серёжа замирает в дверном проеме, цепляется пальцами за ручку, чтобы она не скрипела, а взглядом — за мятущееся на кровати тело. Олег раскидал одеяло и подушки, футболка для сна сбилась, обнажая живот и ребра. Что бы ему ни снилось, это что-то неприятное: он стонет, едва ли не скулит побитой собакой, весь в поту. Серёже тоже снились кошмары. С Димой. С Олегом. Ещё с мутными силуэтами без лиц, но к концу сна они всегда обретали лица Олеговых наемников. В Олеговой спальне значительно прохладнее, чем в его собственной. Серёжа вглядывается в рассветный сумрак, зависает. Не думает даже, не принимает никакого решения — просто стоит с ладонью на скрипучей ручке и смотрит на Олега. Такого беззащитного сейчас, такого… настоящего. Будто бы вся его властность, вся суровость, холод и расчет — лишь маска. Серёжа не раз и не два представлял его руки — сильные, безжалостные руки убийцы — вокруг своей шеи. А теперь Олег мечется по постели, бессильно сжимая кулаки, и сердце Серёжи екает. Ему больно, его надо разбудить, оборвать это кошмар. Сережа некстати вспоминает, как панически боялся воды сразу после спасения из больницы, и как Олег ежедневно мыл его, не слушая возражений. Это было жестоко — Серёжа себя практически не осознавал из-за тяжелого синдрома отмены, он искал защиты, но не получал даже сочувствия. Это было жестоко, но может ли Серёжа быть жестоким? Осторожно отпустив дверную ручку, он проходит вглубь комнаты, ежится от холода. На лбу у Олега блестит пот, грудь вздымается рвано, дыхание хриплое. Серёжа смотрит на него и видит не наемника двадцати восьми лет, не мускулы и не контроль. Он видит шрамик на лбу из драки с приютскими хулиганами, видит болезненный излом бровей — мягкий, едва уловимый знак уязвимости, которую Олег позволяет ему увидеть в момент наивысшего удовольствия. Серёжа видит своего друга, свою родственную душу, своего любимого, и он не может быть с ним жестоким. Тихо ступая босыми ногами по полу, он проходит к кровати, замирает, не зная, как подступиться к Олегу. Надо было спросить у Шуры, как безопасно будить бывших военных с ПТСР, потому что получить в глаз Серёже не хочется. Олег стонет опять, жалобно, отчаянно, а потом испускает крик — такой же как тот, от которого Серёжа проснулся. — Чшш, тише, это только сон, — Серёжа осторожно тормошит его за плечо. — Олег? В первую секунду ничего не происходит, и Серёжа пытается снова. — Волче, просыпайся, тебе снится… Глаз Олег не открывает, но его тело движется — рука броском кобры кидается вперед, намертво оплетает Серёже запястье и дергает его на постель. Олег перекатывается, наваливаясь на Серёжу и прижимая согнутой в локте рукой ему горло. Серёжа подозревал, что так может произойти, но страх все равно топит его с головой, заставляя замереть под альфой. Олег не видит его — он только теперь приоткрывает глаза и сонно моргает — не знает, что это Серёжа, и может по-настоящему ему навредить. — Ты кричал, — торопливо поясняет Серёжа через стиснутое горло, — это я. Это Серёжа. Мы дома. Домом съемную квартиру называть не хочется, но Серёжа вкладывает в свои слова другой посыл. И Олег чувствует, понимает — если не слова, то интонацию. Его расфокусированный взгляд останавливается на Серёже, приобретает осмысленность. — Серый, — по-детски беспомощно хрипит Олег, ошалело моргая. — Это я, Олеж, да, мой хороший, — в груди сводит, в глаза точно песка насыпали. Серёжа видит перед собой испуганного ребёнка, каким Олег впервые попал в приют. Ребёнка, за которого Серёжа заступился однажды — потому что его и так считали психом и периодически поколачивали. Парой синяков больше, какая уже разница? Но Олег был только-только из дома, он жил в семье, и в его глазах было что-то, чего не было у диковатых зверят вроде Серёжи. Может быть, дружелюбие или мягкость, а вероятнее всего вера в то, что мир — светлое, доброе место, где ничего плохого произойти не может. — Серый, я… Олег испуганно убирает руку с его шеи, всё ещё не до конца осознавая себя и окружающий мир. Он звал его Серым, пока они дружили, а когда они начали встречаться, прозвище сменилось на нежное «Серёжа». — Всё в порядке, — Серёжа сглатывает ком в горле, — ты не сделал мне больно. Тебе снился кошмар, но всё уже прошло. Запястье немного побаливает; Серёжа подозревает, что если бы Олег дернул сильнее, вполне мог бы вывихнуть или сломать, но говорить ему об этом Серёжа не собирается. Хватит на сегодня потрясений. Олег облегченно выдыхает и обмякает, напряжение уходит из мышц, и он больше не держит свой вес, полностью ложась на Серёжу. Это неочевидно, но Серёже нравится чужая тёплая тяжесть на себе — это расслабляет, дает чувство защищенности — когда Олег накрывает его собой, как одеялом, отгораживает от всего мира. — Всё в порядке, — повторяет Серёжа в том числе и себе, — я полежу с тобой, хорошо? Я тоже боюсь грозы. Они оба знают, что никакой грозы нет. Рассвет холодный и тихий, внизу гудят первые машины. Олег еще не пришел в себя: его дыхание сбитое, движения нервные, руки чуть трусятся, когда он обнимает Сережу в ответ. — С-Серенький, — клацает зубами Олег, голос у него хриплый и слабый. — Чшш, просто полежи со мной, хорошо? Я никуда не уйду. Серёжа покачивает их обоих, дышит, прижавшись губами ко лбу Олега, чувствует солоноватый пот. Колыбельных он не знает, ему их никто не пел. Но Олег с детства питал слабость к очень старым песням о любви, отдельно выделяя Анну Герман, и вот тут Серёжа кое-что помнит. Серёжин голос дрожит, но Олег дрожит тоже, так что они квиты. «И даже в краю наползающей тьмы, За гранью смертельного круга, Я знаю с тобой не расстанемся мы Мы — память, мы — память, Мы звёздная память друг друга.» — Серенький, — бормочет Олег, и теперь его голос звучит не отчаянно, а благодарно. Они проваливаются в сон вскоре после этого и не отлипают друг от друга всю ночь. Совместный сон, долгий близкий контакт с альфой и смешанные запахи, очевидно, делают что-то с Серёжиными гормонами, потому что просыпается он не от запаха кофе из кухни, не от ласковых поцелуев любимого человека, а от душевынимающего спазма внизу живота. Чудом удается не вскрикнуть и не разбудить сопящего рядом Олега. Делая по одному осторожному движению за раз, Серёжа выпутывается из Олеговых объятий и сворачивается в комок с краю кровати. Едва этот жуткий спазм отпускает, его скручивает в следующем. — Пиздец, — полушепотом жалуется Серёжа Птице, но жалости не дожидается. Неудивительно. Птица при первых же симптомах течки исчезает, будто его и не было никогда. Он ненавидит омежью природу, слабость, лишние жидкости и лишние эмоции. Серёжа тоже от всего этого не в восторге, но в нем еще живы воспоминания про их с Олегом две совместные течки, когда было очень хорошо. Единственный плюс течки — пустая от Птицы голова, и боль от спазмов это преимущество не перекрывает. Серёжа оборачивается на Олега, проверяя, не разбудил ли он его своими шевелениями, но тот крепко спит. Безмятежный такой, расслабленный. Серёжа пережидает, пока спазмы пройдут, поглядывает на Олега, пытаясь предугадать, как это всё будет происходить. В прошлый раз… Смотря что считать прошлым разом. Физически, последняя Серёжина течка была под препаратами Рубинштейна, и чувствовалось это всё отвратно. Серёжу никто не трогал, он провел ее в смирительной рубашке, промокшей от пота, смазки и слез. Даже сквозь лекарственное безмыслие Серёжа помнит страх, беспомощность, отчаяние. Последняя течка с альфой — другое дело. Десять лет назад с Олегом было хорошо, горячо и страстно. Серёжа тек, кончал, просился на узел и вообще вел себя так, как ведут себя стереотипные омеги из порно. Даже стыда не было. Мозг отключился полностью, было так… спокойно и сладко отдать себя в руки Олега и позволить ему позаботиться о себе. Побыть слабым и нуждающимся именно тогда, когда тело не слушается, а разум затмевают гормоны, когда всё его существо требует ласки и нежных слов. Сейчас же… Серёжа не знает. Не может разобрать свои эмоции на составляющие, не может определить. К спазмам добавляется жар и томление, пижамные шорты промокают между ног — все симптомы накатывают по очереди, мелкими волнами. Скрутило — отпустило, и так до бесконечности, только сила этих симптомов понемногу возрастает. А эмоционально… Серёжа всё ещё не знает. Что сделает Олег, когда проснется? Каким он будет? Заботливым или требовательным? Сможет ли себя контролировать, или от запаха течной омеги у него снесет крышу? Течки, которые Серёжа проводил один, все десять лет после Великой Ссоры, выглядели одинаково. С самых первых минут Серёжу захлестывало паническим страхом. Приходилось строить настоящие баррикады в квартире, а потом и в Башне — замков, кодов доступа и личного лифта не хватало, чтобы он почувствовал себя в безопасности. Только подперев двери и окна, запершись в самой неприступной комнате, он мог облегчить спазмы и сбросить напряжение с помощью вибратора. Серёжа так и не научился кайфовать от себя и от гиперчувствительности, какая бывает только в течку — сказывалось фоновое чувство опасности родом из детства и подростковых лет, проведенных в приюте. Все альфы, кто не Олег — угроза. Даже если Серёжа один в своей спальне — тревога всё еще здесь, она не мешает кончить, но мешает расслабиться, отпустить себя. В обычной жизни Серёжа так не параноил, конечно, но течки были его моментом уязвимости, начиная с самой первой, когда его так жестоко разлучили с Олегом и заперли в пустой комнате с холодным полом и и голыми стенами. Серёжа тогда в основном плакал от обиды, страха, беспомощности и болезненных спазмов, не зная еще, как эти спазмы можно облегчить. Олег ворочается, сопит громче, будто бы собираясь проснуться, и Серёжу как ветром сдувает с кровати. Опомнившись только у двери, он останавливается, моргает неверяще. Какого черта только что произошло? Он не может бояться Олега. Это бред, абсолютно невозможный бред, Олег — тот, кто показал ему, что течки могут быть приятными. Кто примирил его с досадной особенностью омежьего организма, кто пылинки с него сдувал в те две течки, что они провели вместе. Серёжа не может его бояться. Но самоубеждение не работает: Серёжу начинает потрясывать, появляется знакомая потребность спрятаться, забаррикадироваться, оградить себя от любых контактов с окружающим миром. Серёжа не думает; ноги движутся сами. Он проскальзывает в чулан, где стоит стиральная машина и висят бельевые веревки. Подпирает дверь шваброй, прижимается к стене, отгородившись висящей на веревке длинной белой простыней, и только теперь чувствует, что может дышать. Он не знает, сколько времени так сидит: у стены, с рукой в пижамных шортах — скорее просто держит ее там, чем гладит или проникает в себя пальцами. С него катится пот, шорты намокают, в голове тревожный вакуум. Тело зудит желанием, тело хочет альфу и узел, но разум ничего из этого не хочет, и пока Серёжа может сохранять здравый рассудок, он выбирает разум. — Серёжа, открой дверь, — раздается снаружи взволнованное, Олегово. Фоновая тревожность разрастается до первого плана. Серёжа открывает рот, но звук не идёт. — Я знаю, что ты здесь. Серёж, ты меня слышишь? Серёжа его слышит, зато не слышит собственных мыслей — впрочем, сложно услышать то, чего нет. — Я тебя обыскался уже, ну что за ребячество! — ручка двери дергается несколько раз. Резкий, требовательный звук прокатывается по Серёжиным оголенным нервам как майская гроза, как взрывы. — На что ты обиделся? Лисёнок, поговори со мной, пожалуйста. Ручка дёргается снова. — Судя по запаху, у тебя течка. Я не понимаю, в чем проблема, Серёж? Это не первая наша течка, ты знаешь, что я не сделаю больно. Ну что такое? Если бы ещё сам Серёжа понимал, что на него нашло… — Если ты не ответишь, я буду считать, что ты без сознания, и мне придётся выбить дверь, чтобы помочь тебе. Серёжа не может сказать, но может постучать в ответ или бросить что-то, чтобы обозначить своё присутствие. Он не делает этого. Подсознательно, так легче — пусть Олег принимает решение сам, пусть выбивает эту дверь вместе со шваброй, пусть делает, что ему заблагорассудится. Серёжа не хочет и не может ничего решать. Ему очень жарко и не хватает воздуха, внизу живота зуд и спазмы, мокрая ткань шорт липнет к промежности. — Открой сам, или я сейчас выбью дверь, — в голосе звучат угрожающие нотки. Серёжа игнорирует это предупреждение и еще одно, финальное, а потом дверь с оглушительным грохотом вылетает из петель. Швабра падает, застывший в дверном проеме Олег трет ушибленное плечо и смотрит на Серёжу, не мигая. Комнатка насквозь пропахла течной омегой, неудивительно, что у Олега интоксикация феромонами. Волков открывает рот, но вместо слов вырывается рычание. По коже у Серёжи бегут мурашки, и это не предвкушение, а чистый, незамутненный страх. Теперь, когда дверь выломана, и он в ловушке, к Серёже возвращается речь. — Я испугался, Волче, прости, — Серёжа подтягивает колени к себе, — не знаю, почему. Не тебя, а всей этой ситуации, понимаешь? Последняя моя течка была в дурке и на лекарствах, я ее всю проплакал, так страшно было… и вот сейчас тоже перепугался. Это даже ложью не является — ну, большая часть. Серёжа смотрит на Олега снизу вверх, моргает бестолково. В потемневших глазах Олега мелькает понимание. Он присаживается рядом с Серёжей, отшвыривает мешающую простыню в сторону, кладет ладони ему на плечи. — Всё, тише-тише, я с тобой. Ничего страшного, я просто за тебя испугался. Ты не отзывался, заперся… В течку у омег крыша едет, я переживал, что ты себе навредишь, вот и всё. Пойдём в постель? Серёжа задерживается с ответом. Ему хочется — и запаха, и телесного контакта, и даже узла — этого требует пьяный гормонами и эмоциями организм, но он не может однозначно сказать, что хочет секса. В принципе, теплая ванна, таблетка обезбола и вибратор решили бы большую часть его проблем, но Олег поднимает его на ноги и ведет за собой. В спальне он сажает Серёжу на кровать и достает из шкафа их вещи. Вручает одну за другой, проверяя, есть ли на них запах. Серёжа, по идее, должен собрать из одежды и одеял гнездо, но у него трусятся руки, и перед глазами всё плывет. Увидев, что гнезда сегодня не будет, Олег меняет тактику. — Ничего страшного, родной, меня тоже всего уже трясет от желания, не могу думать ни о чем. Мне кажется, у меня на твою течку гон начался, ну или оно так чувствуется, как минимум. Олег целует его — приветственно, приглашающе — и почти сразу увлекает на постель, окружает запахом и теплом, оплетает руками. Серёже хочется вернуться на десять лет назад, где он бы ответил на этот поцелуй без задней мысли, где раздвинул бы бесстыдно ноги и притянул бы Олега к себе за шею. Где всё было бы просто и легко. В настоящем Серёжа тоже не лежит бревном под альфой: он отвечает на поцелуи, изучает карту Олеговых шрамов, прикрыв глаза. Смазки много, всё тело наэлектризовано, а голова отключилась еще в чулане. От Олега бешено валит феромонами — возможно, он не соврал, сказав про гон. Обычный запах его возбуждения гораздо слабее, в нем гораздо меньше дымных нот, чем сейчас. — Еще немного потерпи, — бормочет Олег, суетливо раздевая себя и Серёжу. — Твой альфа о тебе позаботится. Знаю, маленький, знаю, что всё внутри ноет и просит члена, сейчас… Сорвав белье, Олег прижимает колени Серёжи к груди, сгибая его пополам, ступни в белых носочках кладет себе на плечи, возбужденный, неумолимый, с потемневшими жадными глазами. Кроме носков на Серёже больше ничего нет, по коже бегут мурашки, хотя Серёже очень жарко. Он весь в поту, между ног липко, живот сводит вполне терпимыми спазмами. Самые болючие кончились, когда Олег укрыл его своим запахом. В одинокие течки так лайтово не было: без альфы Серёжа мучался болями, а обезбол работал через раз. Олег вставляет в него пальцы, толкается несколько раз, смазка пошло хлюпает. На физическом уровне это правильно и приятно; Серёжа не зажимается, влаги достаточно. Эмоционально — Серёжа не знает, что чувствует, мыслей нет. Страха он не ощущает, уж точно не такого, как раньше. Его тело узнает бывшего альфу и его запах, отзывается на него, но фоновая тревожность всё еще здесь. Серёжа пока в относительно ясном сознании, и он помнит, на что Олег способен. Иррационально хочется забыть — выкинуть из памяти последние десять лет, вернуться на их матрац в убитую однушку, вернуться и никогда оттуда не уходить. Не отпускать Олега в армию, не позволять ему метку. Не рушить это хрупкое, солнечное счастье, что у них было. — Посмотри на себя, — восхищенно шепчет Олег, смазывая член Серёжиной естественной смазкой, — весь течешь, такой готовый для меня, горячий, тесный. — Ещё, — урчит Серёжа, омежья натура жаждет похвалы и обожания, жаждет заверений в вечной любви, — скажи… Олеж, пожалуйста, пожалуйста… — Мой хороший, — рокочет Олег ему на ухо, придавив его собой, пока ловкие пальцы готовят его к члену. — Мой самый нежный сладкий котенок, мой родной. Люблю тебя, маленький, не могу удержаться, ты такой идеальный для меня. Хочу скорее заполнить твою киску членом, хочу повязать мою сладкую течную омежку, хочу трахать тебя, пока мы оба не упадем без сил. Серёжа скулит, уткнувшись Олегу в плечо, щеки горят, жар спускается на грудь, не давая сделать вдох. Пальцы внутри чувствуются невероятно — они толще Серёжиных, они точно знают, где надавить и как двигаться. — Не беспокойся, лисёнок, я хорошо о тебе позабочусь, — продолжает Олег, ритмично трахая его пальцами, — я раскрою тебя и заполню так глубоко, что ты будешь скулить и кричать подо мной, правда? Будешь для меня громким? Серёжа утвердительно стонет, вцепившись в плечи Олега. Разговаривать сложно и бессмысленно. Он ничего внятного уже не скажет, он вот-вот кончит или отключится. Возможно, совместит. Серёже сладко, жарко, томление нарастает, Боже, он скучал, так скучал по ощущению, когда не больно. Когда организм наконец-то не создает проблем, когда все психологические зажимы исчезают, и в его удовольствии нет ни капли болезненных ощущений. — Приготовься принять своего альфу, малыш, — Олег сдвигается, придерживает Серёжу за лодыжки, слепо толкается головкой ему в промежность. — Впусти меня. Такой тесный и мокрый, такой идеальный… Дыхание сбивается. Олег входит медленно, давая прочувствовать каждый сантиметр, и Серёжа действительно их чувствует — сильнее, ярче, чем обычно, все его тело горит и искрится, в паху — эпицентр этого пульсирующего, сладкого взрыва. Боже. Серёжа стонет, притягивает Олега ближе; тот спускает Серёжины ноги со своих плеч, приникает к его губам. Так, когда они близко — еще лучше, еще жарче. — Вот так, маленький, еще немного, — Олег прикрывает глаза, его дыхание обжигает Серёже щеку. — Хочу заполнить тебя до краев, чтобы ты кричал и просил ещё. — Пожалуйста, — отзывается Серёжа жалобно, — пожалуйста, Олеж, ещё. Сделай меня своим, возьми… Этого мало. Тело требует узла, требует движения, а Олег держит его в своих руках, заломив брови, замерев внутри. — Я люблю тебя, лисёнок, — говорит Олег, не открывая глаз, вслепую тычется носом Серёже в висок. — Люблю больше всего на свете. И я не могу сделать тебя своим, потому что ты уже мой. Когда Олег начинает двигаться — по-настоящему, не церемонясь, крепко держа за бедра, Серёжа вскрикивает и уже не может заткнуться. Его возит по кровати отдачей Олеговых толчков, волосы путаются, зато омежья натура наконец-то удовлетворена. Всё так, как должно быть. Его альфа заботится о нем, воздух вокруг напитан их смешанными запахами, ноги у Серёжи дрожат подступающим оргазмом. — Кончишь для меня? — дыхание у Олега сбитое, толчки глубокие, сильные. — В этот раз без узла, сперва надо хорошо тебя подготовить, разработать твою тугую киску, чтобы ты смог принять его. Белые носки неловко скользят по простыни, Серёжа стонет и скулит, не в силах больше выносить эту концентрацию ощущений — удовольствия, запахов, прикосновений. — Ещё, — хнычет Серёжа, впиваясь ногтями в мускулистые Олеговы плечи, царапается, сердце стучит в горле, — Олеж, пожалуйста… Серёжа кончает первый; выпадает из реальности и, кажется, кричит, но через заложенные уши слышит только отзвук собственного оргазма. Олег удерживает его на месте, заземляет, целует. Кончает и сам через несколько мгновений, и Серёжа впервые за долгое время не думает о рисках беременности. Не думает вообще ни о чем, если уж быть до конца честным. В приятном послеоргазменном вакууме нет ни одной цельной мысли, тело чувствуется легким, мягким — как фруктовые мармеладки, такие пружинистые, тягучие. Он сворачивается клубком в руках Олега, наслаждается минутами, когда ничего не болит, не зудит и не тянет — кругом пустота, спокойная и сладкая, как облачко сахарной ваты. — Мой хороший, — Олег целует его в волосы, дышит его запахом. — Животик болит? — Сейчас нет, всё хорошо. — Хочешь помыться? Пить? Мыться Серёжа не хочет, а вот восполнить запасы жидкости в организме приходится. Олег приносит бутылку воды с электролитами и заставляет Серёжу выпить. Электролиты солено-сладкие, хоть и с шипучим ягодным ароматизатором, соль всё равно пробивается наружу, вкус Серёже не нравится. Но он знает, что Олег прав в своей настойчивой заботе — Серёжа активно потеет и течет, и, если не пить, скоро разболится голова. Пот и сперму Олег стирает с него мокрым полотенцем, остриженные волосы собирает в маленький хвостик, чтобы не мешались. Каждое его движение наполнено заботой; Серёжа купается в ней, как в кристально-чистой прохладной воде, пьет ее, отпускает себя. Так вода держит вес, если лечь на спину. Так Олег ухаживает за ним, когда у Серёжи нет сил. Освежившись и напившись электролитов, Серёжа полулежит на подушках с мокрым полотенцем на лбу, Олег — рядом с ним. — Встречу придется перенести, — замечает Олег. — Я обещал Птице, что он сможет поучаствовать снова. И Хольту, кажется, приятнее общаться с ним, чем со мной. Серёжа кивает. Он еще в адеквате, но это не значит, что он готов обсуждать рабочие вопросы. Сейчас ему хочется быть стереотипным, глуповатым омегой, этого требуют разгулявшиеся гормоны. «Масик, а почему тучка плачет?» — вот таким омегой. Серёжа никогда таким не был, никогда и не хотел быть, но течка откатывает его в развитии… на столетия, Боже, на столетия назад. Тысячелетия — поправляет себя Серёжа, думая о том, что так всё природа и задумывала. В этом есть смысл. Шкуры или голые тела — потому что в течку любая одежда невыносимо давит, чешется и душит. Первобытное общество — кого догнал, тот и рожает тебе наследника. Инстинкты во время гона, животные порывы течки — всё это слаженно работающие части системы, которую лишь усложнили социальные институты, цивилизация и критическое мышление. — Ты же не против? Не ревнуешь меня? — Олег чмокает Серёжу в плечо и устраивается сбоку, опершись на локоть. — Не ревную, — Серёжа вздыхает. — Это моё тело, в конце концов, и личность тоже моя. Рубинштейн настаивал, что Птица — сверхъестественный дух, которым я одержим, но у классической медицины есть решения попроще. Птица — это всё темное, что есть во мне — как в любом живом человеке — только выкрученное до максимума, свободное от моральных норм. Я подсознательно хотел переубивать этих уродов, отравляющих наш город — не мог признаться даже себе в этом желании. А Птица — смог. Признать это, принять и исполнить. — Когда мы вернем своё, у тебя в руках будет сильнейшее оружие, Серёж, — Олег ведет ладонью по его бедру вверх, обводит подушечками пальцев твердеющие соски. — Кто владеет информацией — тот владеет миром, а социальная сеть — это святилище информации. Я буду рядом, чтобы твой радикализм тебе не навредил. Самые яркие борцы с системой заканчивают плохо, сам знаешь, а у нас впереди счастливая старость с внуками и собаками. Я бы хотел купить домик на севере Италии, где поменьше туристов, мы бы ездили туда отдохнуть от города, от твоей нервной работы. Там очень красивые озёра: Гарда, Комо, Маджоре, да и городок Бергамо, например, очень уютный… — Мне не нравится, что ты делаешь это с Птицей, — выпаливает Серёжа неожиданно даже для самого себя. Мысль приходится продолжить. Серёжа снимает полотенце со лба, поворачивается к Олегу лицом. — Я имею в виду, это не про ревность, Волч, не злись, но мне не очень нравится, что ты… Птица этого не хочет, ты заставляешь его, причиняешь ему боль, — тон Серёжи смягчается, потому что в карих глазах напротив ни понимания, ни раскаяния он не видит. — Я только говорю, он не заслуживает пыток. Он виноват во многих вещах, черт, я знаю об этом лучше всех, но… Это всё еще моё тело, и у меня есть право как минимум выразить свои опасения. И вот, я выражаю. Мне это не нравится. — Я понимаю, — Олег легонько зажимает сосок между пальцев, мнет его, улыбнувшись, — но ты видишь ситуацию немного однобоко, родной. Птица притворяется. Может, даже бегает жаловаться тебе, что я его мучаю, бедный он, несчастный, но я же знаю, как всё выглядит на самом деле. Ему не больно, Серёж. Он может отрицать, но его тело — ваше тело — никогда не врет. Он кончает со мной. «Я тоже с тобой кончаю, но это не значит, что мне не больно,» — Серёжа прикусывает губу, чтобы слова не сорвались с языка, проглатывает их, отводя глаза. Олег прикладывается к его соскам, целует их и облизывает. Разговор закончен — для Олега уж точно, а Серёжа не в том состоянии, чтобы спорить дальше. Момент ясности понемногу проходит — в животе вновь рождается тянущее ощущение, внутренности скручивает — терпимо, но ощутимо. Олег ласкает его соски, но эти поцелуи вскоре спускаются все ниже и ниже. Мокрые губы на животе лишь щекочут, а ниже — вызывают мурашки, сбивают Серёжино дыхание и сердцебиение. — Хочу попробовать тебя на вкус, — мурчит Олег, успокаивающе поглаживая его по бедрам, как норовистую лошадь. — Теперь, когда наши запахи смешались, когда ты наполнен мной, когда мы — одно целое… Хочу вылизать тебя, а потом, если захочешь, проведем вязку. Мой омега хочет на узел? — Хочу тебя, — отзывается Серёжа. Насчет узла он не уверен, это сильно увеличивает риск беременности, но Олег нужен ему. Его запах, его руки вокруг Серёжи — тюрьма, из которой не хочется сбегать. Осознанность не принесла ему счастья, принципы не согревали его ночами. Он любит Олега — если это делает его слабохарактерным и жалким, то пусть делает. — Сейчас, мой хороший. Олег спускается ниже, подхватывает Серёжу под колени и устраивается между. Серёжа жмурится в предвкушении: он раскрыт, обнажен, чувствительность сумасшедшая из-за течки, внизу живота тянет и крутит, его ноги — у Олега на плечах, его барьеры снесены, крепостные стены стерты в пыль, рубежи взяты. Завоеватель нежен, но Серёжа не уверен, что смог бы противостоять ему, если бы это изменилось. — Такой красивый для меня, раскрытый, такой отзывчивый… Серёжа голоден до ласки, но Олег еще голоднее: он лижет, прикусывает, толкается языком по смазке и слюне, крепко держа Серёжу за бедра. — Еще, пожалуйста, Олеж, пожалуйста, — стонет Серёжа, зарывшись пальцами в его жесткие короткие волосы. Ему нужно больше. Больше телесного контакта, больше стимуляции снаружи и внутри. Всего, что Олег захочет ему дать. Привычным уколом в сердце впивается вина — за Диму, за то, что Серёжа, кажется, простил и живет дальше, но у него нет на это сил и энергии. Он хочет Олега, хочет быть с ним слабым и любимым, хочет чувствовать себя желанным, драгоценным и уязвимым. Если это делает его плохим человеком, Серёжа готов. Мерзнуть на вершинах собственных моральных устоев далеко не так приятно, как это — его запах, его тепло, его жажда и обжигающая страсть. — Нет, хочу, чтобы ты кончил без пальцев, только от моего языка, — губы у Олега блестят, глаза полностью черные, прожигающие насквозь. — Сможешь, лисёнок? Серёжа кивает, комкая простынь в руках. Зуд становится сильнее, в паху горит, и он, в целом, не так уж далёк от оргазма, а Олег очень хорошо лижет. — Вот бы ты видел себя сейчас, такой ты… Щеки горят, губы зацелованные, эти твои веснушки, и так смотришь… Черт, Серёж. Ты такой красивый, мне хочется ущипнуть себя, потому что это всё кажется сном. Я не заслужил такого счастья, я… Дело в том, что Серёжа не ощущает себя красивым, когда смотрит в зеркало. Он чувствует себя красивым лишь под восхищенным взглядом Олега. — Поцелуй меня, — Серёжа смаргивает влагу с ресниц, Олег тут же поднимается выше и исполняет его просьбу. Губы Олега солоноватые от Серёжиной смазки, и это грязно, но так сладко — делить его вкус на двоих, давиться воздухом и стонами. Искусав его губы до красноты, Олег возвращается вниз, где всё изнывает и горит. Серёжа кончает позорно быстро, зажимает голову Олега между бёдер и долго не может прийти в себя. Второй оргазм разбивает его сильнее первого, проезжается по чувствительному телу бульдозером. Перед следующей волной они успевают освежиться и перекусить сэндвичами с тунцом, каперсами и творожным сыром, которые Олег создает буквально из ничего в рекордные полторы минуты, пока закипает чайник. Серёжа втачивает три штуки, с трудом удерживаясь от стонов — потому что готовит Олег ещё лучше, чем лижет. Вернувшись в спальню, они пытаются подремать, переплетясь ногами под излишне теплым одеялом, но сон не идёт. Третий оргазм совсем другой: он нарастает медленно, текуче, незаметно поначалу. Олег неторопливо готовит его к узлу, раскрывает на пальцах так бережно и сладко, что это почти не ощущается сексом. Массаж — только изнутри, там, где тяжелым теплым свинцом копится напряжение. Серёжа думает, что этот медленный темп поможет ему продержаться до того момента, пока Олег не трахнет его с узлом, но ошибается. Возбуждение прибывает незаметно, точно вода в прилив, а потом раз — и ты уже по колено, а ноги вязнут в мокром песке. Он не может больше терпеть, но мысль, что этот тягучий сладкий момент окончится, приводит его в отчаяние. — Хочешь ещё раз кончить перед главным блюдом? — Олег улыбается в ответ на его беспомощный скулеж, зарывается носом в волосы, мокрые на висках. — Думаю, после узла мы сделаем перерыв, снова попробуем поспать, хорошо? Тебе понадобятся силы на второй день течки. Серёжа не знает, сколько прошло часов с их пробуждения, но снаружи ещё светло. Глаза не хочется держать открытыми. Он не заснет сейчас, слишком много чувств, слишком плотное возбуждение, но Серёжа ощущает сонливость, какой обычно не было в течку. Третий оргазм сводит с ума нервные окончания, затормаживает, вызывая онемение. Придя в себя, Серёжа выпивает еще порцию электролитов, а потом ему удается подремать. По словам Олега — час или минут сорок, и ему приходится поверить на слово, потому что просыпается Серёжа дезориентированный, обессиленный и голодный до ласки. Это странное сочетание: сонливость и упадок сил, тянущее возбуждение внизу живота и редкие слабые спазмы, точно всполохи молний и раскаты грома в отдалении. — Сейчас всё будет, лисёнок, не переживай, — Олег разворачивает хнычущего Серёжу на живот, располагается сверху. — Я хорошо тебя растянул, с узлом будет не больно. Поза не относится к Серёжиным фаворитам — он любит смотреть на Олега, любит обнимать его за шею или плечи, прижиматься ближе в самый интимный момент — но сил повернуться нет, тело тяжелое и медлительное, и мысли — ему под стать. В соло-течки так не было: фоновая тревожность держала его в тонусе, не давала заснуть, заставляла искать безопасное место, тишину и покой. Но теперь он с альфой — должно быть, поэтому его так сильно клонит в сон. Олег кладет Серёжину руку себе на член, и это просто — поласкать его, довести до полной твердости. Член крепкий и толстый, и теперь, в течку, Серёже будет на нем по-настоящему хорошо. Хорошо не потому, что это Олег, и ради любимого можно немного потерпеть, а просто хорошо, физически. Разум больше не нужен, разум может отдохнуть, пока изнывающее от возбуждения тело будет получать своё. — Пожалуйста, — сбивчиво просит Серёжа, смаргивая набежавшие от эмоций слезы, — Олеж, пожалуйста… Я так хочу, пожалуйста, не мучай… — Не буду, родной, — Олег располагается сзади, подтягивает бедра Серёжи немного вверх и подсовывает под них подушку. — Попроси меня, и я всё сделаю. Заполню тебя и трахну, ты же этого хочешь? Такой доступный сейчас, податливый и готовый к узлу, да? Набрав на пальцы омежьей смазки, Олег гладит его снаружи вокруг чувствительного входа, нарочно избегая клитора. Терпеть больше невозможно, жар подходит волнами, Серёжа пытается насадиться на пальцы, но, черт, этого мало. Так мало, так несправедливо мало, он хочет больше… — Возьми меня, — скулит Серёжа на одной ноте, неразборчиво, не осознавая себя, отчаянно и бесстыдно, — пожалуйста, Олеж, я больше не могу, возьми меня, пометь, пожалуйста, я хочу твой узел, повяжи, ну пожалуйста! Когда Олег входит, Серёжа не может удержаться от крика. Это невероятно, каждое движение бьет по оголенным нервам, тело бессильное и тяжелое, и всё, что Серёжа может делать — громко стонать в такт толчкам, оттягивать подступающий оргазм до последнего. Олег тоже не блистает выдержкой. — Сейчас будет узел, — предупреждает Олег, придавив Серёжу собой, — не зажимайся, хорошо? Он просовывает руку между постелью и Серёжей, ласкает его, и это уже слишком, Боже, стимуляция такая сильная, что Серёжа не уверен, что он всё еще в сознании. Внутри разбухает узел, а Олег виртуозно держит его на грани оргазма, но не дает кончить. Кажется, еще два-три движения ловкими пальцами — и всё, но он всегда останавливается, замедляется в самый важный момент, а Серёжа никак не может на это повлиять. Ни голосом, ни жестом — он ничего не может сделать, только скулит жалобно в подушку, зажмурившись. — Тшш, еще немного, — хрипло шепчет Олег, склонившись к его уху. — Чуть-чуть, ты сможешь. Ты примешь всё, что я тебе дам, ведь так? Будешь для меня хорошей омегой? О, Серёже очень бы этого хотелось. Всего слишком много, ему хочется плакать и кончить — второго, наверное, больше. Тело чужое, налитое свинцом, и этот свинец кипит на предельной температуре, распаленный желанием. Серёжа стонет и всхлипывает, неспособный на членораздельную речь, сформировавшийся узел давит изнутри, пальцы Олега давят снаружи, и это просто черезчур, всего слишком много. Балансируя на краю сознания и на краю оргазма, Серёжа чувствует боль. Определить, где именно — невозможно, тело чужое и непослушное, Серёжу клонит в сон, оргазм прокатывается по позвоночнику вниз теплой волной, заглушая боль. А потом что-то давит ему на шею, и мир меркнет. * Олег? Едва Серёжа открывает глаза, он чувствует ровно две вещи: ему холодно, и Олега нет рядом. Это вещи напрямую взаимосвязанные, потому что когда он выпал из реальности, не справившись с силой четвертого оргазма, Олег был на нем, согревал его своим телом, прижимал к постели. Но Серёжа приходит в себя один, и Олега рядом нет. В нормальной ситуации Серёжа бы не нервничал; может, Олег отошел в ванную или попить, или еще какое-то дело появилось, но ситуация не нормальная. Что-то не так. С его телом, с болью, с общим состоянием. Его… лихорадит? Как при гриппе лихорадит, ну точно! И кости ломит, и мышцы болят — на левом плече особенно. И Олега нигде нет — и это гораздо хуже, потому что болеть не страшно; грипп рано или поздно пройдет, но Олег должен быть рядом. Это свинство — оставлять омегу в течку, не сообщив, куда он пошел! — Олег? — голос у Серёжи подрагивает. — Олеж, ты где? Он только что был здесь, его тепло еще минуту или две назад согревало Серёжину кожу, а теперь…? А теперь Серёжу знобит, но хуже всего жуткая слабость, он с трудом может шевелиться. Даже при гриппе не бывает настолько сильной слабости, его клонит в сон, но засыпать нельзя — ему нужно к Олегу, нужно найти его, прижаться поближе, подышать его запахом. Ему нужно. Это непреодолимо, это просто жизненная необходимость, если он сейчас же не найдет Олега и не обнимет его, то разрыдается на месте от отчаяния и горя. Серёжа с трудом садится ровно, голова кружится, шею и плечо простреливает болью. — Олег! — зовет ещё раз в тишину коридора. Он дрожит в ознобе, тело горячее и неловкое, не слушается, конечности отказываются сотрудничать. Серёжа моргает; комната плывет у него перед глазами, на плече рядом с шеей что-то пульсирует. Он тянется рукой проверить, но там повязка, широкий квадратный пластырь. Неважно, не сейчас, нужно найти Олега. Но как, если он даже сидит с трудом, не говоря уже о том, чтобы встать! — Олег, мне плохо, — жалуется Серёжа, расфокусированным взглядом скользя в открытую дверь. — Ты где? Серёжу отбрасывает назад, мутные очертания комнаты сменяются выцветшими, но всё еще ранящими воспоминаниями. Он всегда был один. Улыбчивые родители встречали домашних первоклашек из школы, спрашивали, как прошел их день, трепали по голове и забирали тяжелый рюкзак. Люди на улицах гуляли семьями, обнимали своих детей — таких же, как и он, не лучше и не хуже Серёжи. А он был один. А потом появился Олег. Конечно, хулиганы не пропали, как по волшебству, Серёжины тетрадки и блокноты для рисования периодически становились жертвами их идиотских «шуток», но когда Олег появился в детдоме, Серёжа узнал, что такое настоящее объятие. Почувствовал на себе. Почувствовал себя нужным — таким же нормальным, как домашние дети, у которых всегда это было. Безусловная любовь. Тепло. Поддержка. Руки, в которых уютно и спокойно. Слёзы текут не от воспоминаний — Серёжа давно это всё проработал, перешагнул и жил дальше. Но Олега нет рядом, а он так нужен, так невыносимо нужен… Возвращается старый страх родом из детства — Олега усыновят, и он бросит тебя! Он красивый, не то что ты — бледная немочь с веснушками; и все хотят себе альфу, наследника. На детский страх накладывается взрослый: Олег уйдет к другому, ты не делаешь достаточно. Не готовишь, выглядишь, как задрот, неинтересный, некрасивый, еще и сосешь посредственно. Он уйдет, найдет себе нормального омегу, оставит… Когда Олег и вправду ушел, в свои соло-течки Серёжа представлял Олега рядом с собой. Представлял, что вместо вибратора его растягивает Олег. Раскрывает на пальцах, хвалит и целует. Серёжа бесконечно прокручивал его голос в голове, каждую похвалу, каждую интимную, жаркую вещь, которую Олег говорил ему в постели. — Ну пожалуйста, — всхлипнув, Серёжа пытается встать, держась за изголовье. — Олеж, ты где? Он всё еще обнажен, между бедер липко от смазки и спермы, всё тело в поту, носки скользят по паркету, и Серёжа едва не растягивается на полу, но удерживается, обессиленно падает обратно на кровать. Олег не возвращается, в коридоре пусто, из гостиной не слышно чьего-либо присутствия. Он ведь не мог насовсем уйти? Не мог же? Серёжа вспоминает первую течку — как Олега прогнали, а его заперли в специальной комнате, а он ревел там и всё не мог успокоиться. И когда Олег ушел — насовсем, в армию — он тоже ревел часами напролет, не верил, не мог принять и не желал излечиваться. Он не вынесет новой потери, не сможет. Если он не увидит сейчас Олега, если не прижмется к нему, то просто ляжет тут и умрет, других вариантов нет. Серёжа тянет на себя скомканное одеяло, накидывает на плечи. Становится теплее. Встает, превозмогая слабость, головокружение и озноб, маленькими шагами — к выходу из спальни, по коридору, в гостиную. Здесь гораздо холоднее, дверь на балкон раскрыта нараспашку, и там в вечернем сумраке угадывается фигура. — Олег! — Серёжа запахивается в одеяло, идёт из последних сил, вот сейчас, еще немного… — Стой, где стоишь! — резко обрывает его Олег. — И послушай меня. Я серьезно. Серёжа моргает, старается сфокусировать взгляд на Олеге, но это сложно. Гостиная темная, очертания смазаны. Он приваливается бедром к спинке дивана, чтобы не упасть, щурится. Олег в черном пальто, наброшенном на плечи, словно шинель. Вытянут по струнке, весь его образ, его профиль — точно выточены из мрамора — холодного, бездушного камня. Он бледный, детали теряются в сумраке и сигаретном дыму. Серёжа чувствует запах — резкий, невыносимый на фоне обостренного обоняния в течку. Плевать. Он бы обнял и такого Олега, провонявшего сигаретами, облизал бы с ног до головы, ему плевать, ему просто очень-очень нужно… — Давай, мгм, — Олег тяжело сглатывает, тушит сигарету в пепельнице и сразу же вытаскивает новую, — без истерик, да? Я совершил ошибку. Очередную. Зажигалка в его руках немного подрагивает. Серёжу тоже бьет в ознобе, но, чёрт, он завидует этой зажигалке, потому что она в руках Олега, а он — пока нет. Он хочет подойти, подползти, если понадобится, но когда он пытается сделать шаг, Олег предупреждающе вытягивает руку в его сторону, не позволяя приблизиться. — Ты сможешь это исправить. Потом. Спросишь у моих ребят контакты хороших врачей, они помогут, процент удачный операций всё-таки есть, это опасно, но… Но я никогда это не искуплю, так что нечего и пытаться. — Про что ты говоришь? — Серёже физически больно оставаться на месте, когда Олег всего в нескольких шагах от него. — Что происходит? Мне плохо, пожалуйста, просто… — Плохо, родной, да, знаю, — Олег затягивается, избегая его взволнованного взгляда. — Из-за меня. Я не удержался. Думал, смогу, но, видать, тоже гоном накрыло, а ты сказал «пометь». Это не считается… согласием, такие вещи обсуждают на берегу, а не во время течки, но ты сказал — и меня как током, блять, ударило. Дважды в одну и ту же реку, это уже трагикомедия. Он хмыкает горько, выдыхает сигаретный дым. — Я никогда этого не исправлю, Серёж. И не исправлюсь. Будет лучше, если ты сейчас уйдешь в комнату и позвонишь Славке, а лучше Мигелю, он врач. Будет лучше, если ты этого не увидишь. Олег вытаскивает из кармана пальто пистолет и кладет его на столик рядом с пепельницей. Серёжа не понимает вообще ничего. Кусочки пазла не складываются, ему до слез нужен Олег, и всё остальное может подождать, он и не пытается вникнуть в то, что Олег ему говорит, это неважно, нужно просто… еще несколько шагов, а потом упасть в его руки, и всё будет хорошо… — Нет, стой, — прикрикивает Олег. — Я не смогу — если ты подойдешь, я не смогу этого сделать, понятно?! Прости, что всё так получилось, прости, что мы даже попрощаться нормально не можем, но так будет только хуже. Выйди. — Я не могу, — пазл в голове начинает складываться, но получается такая бредятина, что Серёжа не верит своим глазам. — Мне плохо, мне нужен мой альфа! Что ты устраиваешь? Зачем тебе оружие? — Я хочу хоть раз сделать всё правильно. Защитить тебя. — Олег, я не понимаю… Подбородок у Серёжи начинает дрожать, ноги слабые, как у жеребенка, он сейчас просто рухнет на пол и потеряет сознание, но нельзя — ему нужно к Олегу, в облако его запаха, в кольцо его рук, а там уже можно, что угодно — и в обморок, и на тот свет. — Я поставил на тебе метку. Черную. И если я останусь, если не искуплю это, то всю жизнь буду сталкиваться с твоим осуждением, а это унизительно. Легче один раз — и наверняка. — Нет! — пазл складывается в самый неочевидный и неподходящий момент, грудь сковывает холодом, а колени Серёжи стукаются об пол. — Олег! — Ты не слышишь меня? На тебе метка, которую практически невозможно свести. Ты не давал на нее согласия. Я пытаюсь всё сделать правильно, без сантиментов и без истерик. — Нет, — с упрямой убежденностью повторяет Серёжа. — Чтобы ты себе ни выдумал, даже не смей, нет, я не… Он бросается вперед — и откуда только силы берутся — подрывается, неловкий, завернутый в одеяло, как в кокон, выскакивает на балкон, в обжигающий февральский холод и клубы сигаретного дыма, впечатывается в Олега всем телом и только тогда валится с ног. Олег машинально подхватывает его, не давая упасть, прижимает к себе. — Мне плевать, понимаешь, — бормочет Серёжа, захлебываясь слезами, — я не смогу без тебя, не смей! Плевать на метку, я не могу тебя потерять из-за нее, только не снова! Я никогда про нее не вспомню, ни жестом, ни словом, клянусь, Олеж, пожалуйста, пожалуйста, не оставляй меня! — Ты сейчас так говоришь, малыш, — Олег благоговейно касается его лба, целует его, как целуют иконы. — Течка пройдет, и ты осознаешь, что я натворил, а я не хочу смотреть, как ты уходишь. Не хочу скандалов, обид, не хочу видеть тебя несчастным, разочарованным во мне, не хочу стать причиной твоей злости. — Не станешь, — отзывается Серёжа, цепляясь за его руки. — Я не вспомню об этом никогда, обещаю. Не уйду, не буду злиться и скандалить. Ты нужен мне, пожалуйста, Олеж, пожалуйста, умоляю, пожалуйста… Серёжа хватает со столика пистолет; рука дрожит от холода и нервного перенапряжения. Он старается кинуть далеко, но получается, как получается — оружие описывает небольшую дугу и летит с балкона вниз, громыхает глухо об асфальт под их окнами. Олег не пытается вырваться из его рук, напротив, держит сам, бережно, но крепко. — Дурачок, — печально улыбается Олег, поглаживая большим пальцем Серёжину щеку, — у меня на него даже лицензия была. А ты семейное имущество крушишь. — Пойдем отсюда, пожалуйста, — шепчет Серёжа, не разделяющий его меланхоличного спокойствия. — Мне страшно, мне плохо без тебя, не пугай меня так больше никогда. Олег сгребает его в охапку — продрогшего, рыдающего и обессиленного — и несет в спальню нежить и отогревать. И выцветший до оттенков серого мир обретает краски, текстуру и запахи. От Олега несет сигаретами, но Серёжа, впечатавшись носом ему в шею, все равно различает природный запах альфы. Возбуждения пока нет, но оно вернется, когда Серёжа успокоится и, может быть, немного подремлет в родных руках. Он не может злиться за метку, не может даже думать о ней. — Тише, всё, я с тобой, — Олег садится спиной к изголовью, располагает Серёжу между своих ног, гладит по спине и волосам. — Боже, ты так дрожишь, бедный мой, перенервничал, да? Я тоже. Это всё гормоны, нас обоих понесло… Я люблю тебя, малыш, никогда не сомневайся в этом. Люблю так сильно, что твоё счастье мне дороже жизни. Серёжа возмущенно стонет, не в силах сложить звуки в слова, а слова — в предложения. Его трясет и бьет в ознобе, рыдания рвутся из груди мокрыми всхлипами, но Олег рядом. Олег рядом — его запах, тепло его тела, биение его сердца напротив Серёжиного плеча. Если бы Серёжа не пришел его искать, если бы заснул, утомленный оргазмами… — Шшш, — Олег прижимается губами к его лбу, стискивает Серёжу в руках. — Мой хороший, всё, теперь всё в порядке, я здесь. Ты был таким храбрым ради нас, а я испугался. Думал, ты не простишь меня, а без тебя это всё не имеет значения. Спасибо тебе, любовь моя. Спасибо, что был храбрым. Олег говорит что-то еще — такое же ласковое, любящее, но Серёжа падает в сладкий уютный вакуум. Он слышит Олега, но не воспринимает ни слова — медово-тягучие звуки омывают его, обнимают, точно солнечные лучики, зато каждое прикосновение ощущается стократно. Олег гладит его лицо, плечи и лопатки, прижимает ближе за талию. — Сейчас тебе станет полегче, Серёж, оно скоро отпустит. Я буду с тобой, обещаю. Никогда больше не оставлю моего любимого лисёнка. Состояние похоже на транс — Серёжа теряется в любимом можжевеловом запахе, кожа прижимается к коже, а всего остального не существует. Мир за окном либо пуст, либо просто сузился до размеров их спальни. Это в разы интимнее секса, сакральнее венчания — просто сидеть вот так, задыхаясь от переизбытка эмоций. Серёжа не может перестать плакать; глаза печет от соли, грудь Олега уже вся мокрая, но в этом есть какое-то мазохисткое удовольствие — плакать, чтобы тебя гладили и утешали. Любить так сильно, что это причиняет боль. Олег рядом, они полусидят, обнявшись, Серёжа оплетает его руками и ногами, как осьминог, дышит ему в шею, и всё хорошо. Олег рядом, а всё остальное не имеет значения. — Не смей меня больше так пугать, — несколько раз повторяет Серёжа, когда его перестает трясти и температура понемногу спадает. — Я люблю тебя. Я не могу тебя потерять, это понятно? — Понятно, — Олег подтягивает одеяло выше, прикрывая широкий пластырь на Серёжином плече. — И я тоже тебя люблю, маленький. Очень сильно.

***

— Попался рыжик, — присвистывает Дракон, быстро набирая на телефоне короткий ответ. — Про что ты? — Слава отвлекается от карт и заглядывает к нему через плечо. Покер, минуту назад казавшийся самым важным событием вечера, поставлен на паузу. Крупных ставок сегодня нет, можно и потом доиграть или не доигрывать вовсе. Шура, никем не избранный, но постоянный дилер их любительских турниров, откладывает колоду и фишки, приглядываясь к телефону Дракона, но он слишком далеко, чтобы прочитать текст сообщения. — Призрак написал, — объясняет Дракон, и одно то, что он не зовет Олега Поварёшкиным, означает, что ситуация нетипичная. — Нужно перенести переговоры на пару дней, у наших голубков там течка с гоном. И он просит Мигеля позвонить завтра по видеосвязи, чтобы посмотреть, как заживает метка. Чёрная. — Он… что? — Мигель морщится. — Не ожидал. Ладно, их дело, но… не ожидал. Шура ничего не говорит, потому что сказать тут нечего. Если от услышанного он чувствует какой-то укол в области сердца, то это точно не укол вины. Он подозревал, что Олег не просто так выспрашивал про метку тогда в Таиланде, но… Нет, нахуй. Сергей — знаменитость с миллиардами на счету, блестящей карьерой и образованием, всеми возможностями мира. Жалость ему не нужна, да он ее и не заслуживает. — Ты смотри, а во всех интервью голосил про независимость и права омег, — Славик хлопает ладонью по столу, почесывает подбородок. — С правильным альфой, получается, и чёрная метка — не рабство? Смотрит он при этом на Шуру; Шура быстро отводит глаза. К несчастью, цепляется взглядом за Дракона, и тот воспринимает это как приглашение к разговору. — Ты недоволен, что ли, Шур? Жалко рыжика? Шура затягивается электронкой со вкусом жвачки, поправляет и без того ровные столбики фишек. — Абсолютно п-о-х-у-ю, — он выдыхает сладкий дым в сторону Дракона, делает ещё затяжку, — хоть рыжий, хоть блондин, мне без разницы, что за омега, в первую очередь это — задание. Мне главное, чтобы отряд не пострадал, и дроны работали. Разумовский не ребенок, есть своя голова на плечах, а если каждого идиота жалеть, никаких нервов не напасешься. — Ну ты и сука, конечно, — с восхищением тянет Макс, — я был уверен, что вы успели подружиться, хихикали там вместе, трепались, фильмы смотрели под винцо. — Обижаешься, что тебя не позвали? — Шура откидывает завиток со лба и подмигивает Максу. — Ну ничего, вот отрастишь длину, позову тебя на пижамную вечеринку и заплету косички, договор? Если серьезно, то рыжего, как человека, жалко, но с Призраком ему безопаснее — тот второй не вырвется и не начнет опять жечь людей из огнемета. — Ну, уж точно не нам строить из себя гуманистов, — замечает, откашливаясь, Мигель. — Отставить морализаторство, — Дракон убирает телефон и раскладывает карты веером, — ещё партейку? Шур, хочешь, поменяемся, я буду на раздаче? Выиграешь немного деньжат, в приданое пойдет. В ответ Шура показывает ему средний палец. Они пытаются вернуться к игре, но что-то не то. Шура не может выкинуть из головы эту мысль. Он не виноват. Не виноват. Он ничем ему не обязан. Разумовский мог уйти в любой момент, у него были все возможности — деньги, в первую очередь. Больше, чем тысяча Мальвин когда-либо заработает за тысячу жизней, и то, что он остался, что позволил метку — его вина. Но почему тогда так сводит грудь? — Че ебала-то такие кислые? — Славик недовольно переводит взгляд с одного наемника на другого. — Мы ж не похороны обсуждаем, едрить-колотить! Скоро и предложение будет, потом на их свадьбе погуляем, а потом тех, кто не сумеет отбрехаться, нянечкой на полставки будут припахивать. Сидящий в углу Джошуа допивает остатки виски одним глотком и бурчит что-то себе под нос. Шура и сам навеселе, а у Джошуа язык заплетается еще сильнее из-за акцента — услышать, что он пробурчал, невозможно. Шуре не хочется отвечать Славику. Не хочется об этом думать. Скорее бы перелистнуть эту страницу, забыть, вернуться к игре, сменить тему. Даже нудные рассказы Дракона об истоках ближневосточных конфликтов сейчас кажутся соблазнительными. — Шур, ну ты, вроде, взрослый мальчик, — продолжает Славик таким тоном, что по шее у Мальвины бегут мурашки, — ты должен понимать, что в чёрной метке нет ничего плохого. Это левацкая пропаганда — говорить, что это как-то ограничивает ваши омежьи права, это полный бред. Только чёрная метка гарантирует, что этот брак и эти отношения — навсегда, что альфа готов связать с вами всю жизнь, что у него серьезные намерения. Это — важнейшая часть настоящих отношений, настоящей семьи, где главный альфа, а омега защищен и любим, и если в твоей семье был неприятный пример чёрной метки, это не значит, что все чёрные метки такие ужасные. Это единичный случай, твой папа выбрал мудака, но ради своего будущего ты обязан отпустить это и не шарахаться так от нормальных альф. — Блять, да не дай Боже мне такое счастье! — Шура пьяно смеется, выдыхая сладкий дым. — Это ж можно попасться какому-нибудь долбоебу, от которого потом не уйдешь. Да и кому я нужен бракованный? Любой альфа захочет потомство, а я этого дать не смогу, да и не хочу. Не всем суждено плодиться и размножаться — кому-то же нужно запускать дроны и убивать плохих парней? Шура допивает виски, с опозданием понимая две вещи. Первая: он не рассказывал Славе про родителей, значит, тот узнал от Олега? Вторая: это было неосмотрительно, он пьян и наговорил уже достаточно. Славик хлопает картами об стол, бросает их и откидывается в кресле, задрав голову. Что-то в его обнажившихся эмоциях заставляет Шуру вжать голову в плечи и отвести взгляд — он не может смотреть, ему хочется уйти. Уходит Славик — он зовет Джошуа на перекур, и они выходят на балкон, пуская немного свежего воздуха в полутемную комнату. Шура наливает себе ещё, выпивает залпом и присасывается к электронке. Ему это нужно. — Ну, этот раунд мы доигрывать не будем, — решает Дракон, собирая со стола карты, — Шурочка, будь душкой, раздай на троих, хочу отыграться, пока этот шулер хитрожопый не вернулся.