Волчьи колыбельные

***

Заказ приходит очень вовремя: ему некуда себя приткнуть, холода кончились, и можно выходить на полевую работу. Выгулять утепленную джинсовку, сменить обстановку и немного побыть на свежем воздухе. Заказ в Екатеринбурге, но условия многообещающие — проживание с включенным питанием, аванс на билеты, никакой спешки по срокам. Неделя на слежку, а дедлайн на само убийство даже не ставится, мол, сделайте, когда закончите подготовку. Жертва — местный бизнесмен, фамилия ничего Шуре не говорит. Мелкая пешка, перешедшая кому-то дорогу. Слежку клиент хочет круглосуточную, соответственно, будет напарник, но и это не критично — деньги за заказ вполне компенсируют чьи-нибудь вонючие носки и возможный храп, и это только если клиент поскупится на отдельные номера. Полет в Екб комфортный и приятный; удаётся купить место у окна, в полете кормят вполне съедобными сэндвичами. Шура одевается как обычно, затыкает мысли музыкой и выглядит не старше первокурсника. Благословение бэйби-фейса или же проклятие, зависит от точки зрения. Психологи считают, люди могут «застревать» в определенных увлечениях или стилях, которые были им близки в травмирующий период жизни. Шура застрял в рваной джинсе, толстовках с принтами, цветных волосах 2016-того и Arctic Monkeys в старых, проводных еще наушниках. Не худшее время. Погода радует. Прежде чем поселиться, Шура прогуливается по городу, искренне надеясь, что менты его не стопанут — огнестрел в рюкзаке объяснить будет сложно. Призрак присылает в общий чат очередную фотку своего «второго сокровища» — первое, конечно же, Серёжа. На улыбающемся микро-Волкове нежно-лиловый комбинезончик, вокруг раскиданы разноцветные погремушки. Творческий беспорядок. Карапузу три с половиной месяца, и внешне он больше похож на Разумовского, но глаза карие, Олеговы. Хорошо, что носик у него аккуратный, Серёжин — омеги в подростковом возрасте из-за чего только не комплексуют, Шура помнит. Милый малыш, без сомнений, только вот в Шуре на него ничего не отзывается. Он думал, собственное бесплодие заставит его страдать, когда у друзей появится ребёнок. Думал, придётся избегать их общества, чтобы не травить душу, чтобы не выглядеть отчаявшимся, завидующим. Но зависть не пришла. Со свадьбой этим летом вышло так же: Шура напился успокоительного, не налегал на алкоголь, чтобы ни дай Бог ничего не испортить неуместными тостами или не удариться в слезы, вспомнив прошлое. А ему даже грустно не было — глядя на молодых, он испытывал облегчение. Так и правда легче — знать, что на пути, который он себе избрал, нет развилок. У них с Олегом никогда ничего не было — и теперь уже точно не будет. Ни счастья, ни горя, ни крушения надежд — вот откуда столько облегчения. Нагулявшись, Шура заселяется в отель. Девушка на ресепшн улыбается, увидев его поддельный паспорт. И эта улыбка чуть более искренняя, чем обычная вежливость с клиентами. Чуть более личная. Шура неловко улыбается в ответ; она, наверное, приняла его за бету и заинтересовалась, только и всего. Но по позвоночнику вниз пробегает стайка нервных мурашек. — Хорошего вам отдыха, — она снова улыбается слишком счастливо для восьми вечера рабочего дня, — доставка в номер у нас очень быстрая, если захотите чего-то, сразу же звоните. Свежие фрукты, шампанское, ужины и завтраки — всё для комфорта наших клиентов. Улыбки администраторки становятся понятными только в номере. Номере для молодоженов. Здесь огромная кровать, лебеди из полотенец и даже розовые лепестки, немного помятые, будто их рассыпали несколько часов назад. Шура разворачивается к выходу, чтобы идти менять номер, как вдруг одна маленькая деталь заставляет его похолодеть. В номере сильно пахнет розами, но поверх пробивается ещё какой-то запах. Пряный, мускусный, с древесными нотами. Как тяжелый стойкий парфюм, который не подошел, но смыть его с кожи никак не получается. Знакомый запах. — Где ты так задержался? К обеду должен был прилететь, — выйдя из ванной, Славик невозмутимо запирает номер изнутри и вопросительно смотрит на Шуру. — Гулял, — на автомате выдавливает Мальвина, — а ты что здесь делаешь? Только теперь, нервно оглядываясь, он замечает чужую сумку в углу. На Славе белый банный халат, но раздетым себя чувствует Шура. Это невозможно. Это ошибка. — Нет, правда, что всё это значит? Почему ты не сказал, что взял этот заказ? Вы же с Максом в Казани каких-то промышленников прессовали? — Закончил раньше, — Славик пожимает плечами. — У нас давно совместных заданий не было, а тут позвонили, предложили легкое дельце, еще и с любимым напарником. Я этого щегла уже видел, у него даже охраны нет, шлёпнем, как котёнка. Только давай к концу недели, к чему спешка? Номер оплачен, и тут, говорят, неплохие завтраки. — Номер нужно поменять, это шутка какая-то. Номер для молодоженов, серьёзно? То, что Шура умудряется сохранять внешнее спокойствие — заслуга пуленепробиваемой стрессоустойчивости, которую он с гордостью записал в резюме. Но внутри Шуру колотит — под густой артой так страшно не было. Почему это выглядит, как захлопнувшаяся ловушка? Почему это чувствуется, как захлопнувшаяся ловушка? — Это для бесплатного шампанского и фруктов, — поясняет Славик, испытующе глядя на Мальвину. — Ну и убирать у нас будут лучше. Ты, наверное, с самого Питера нормально не ел, пойдем поужинаем, пока ресторан работает. Переодевается Славик прямо при нем, ничего не стесняясь. И это не удивительно, в пустыне не до смущения, Шура привык видеть своих напарников в разной степени раздетости. Сам он раздеваться не стремился по очевидной причине — нужно было скрывать вторичный пол — но, в любом случае, чужая нагота никогда не была проблемой. До этого момента. Славик без халата и белья, расхаживает по номеру и собирается, и внезапно королевский люкс для молодоженов кажется слишком тесным для двоих. Он специально проходит мимо так близко, что почти трется о Мальвину своим телом? — Я подожду внизу, — Шура сбрасывает рюкзак и сматывается в коридор. Надышавшись сладкого виноградного дыма из вейпа, Шура успокаивается — насколько это возможно в его ситуации. Но Славик выходит в синей глаженой рубашке в полоску вместо обычного свитера, и это плохой, очень плохой знак. Чем этот заказ такой особенный? Почему этот день заслуживает праздничной рубашки? Ужинают они в полупустом зале ресторана при отеле. Равиоли с грибами никак не удаётся протолкнуть в горло. Шура пытается — блюдо вкусное, а он давно не ел — но все равно не может. Знает ли Призрак, что Слава взял этот заказ? Игрок не может не знать, но Игрок и не обязан быть в курсе всех тонкостей внутри отряда. — Может, по вину? — Славик отставляет свои рёбрышки и смотрит на Шуру с непонятным предвкушением. — Здесь очень слабая винная карта. — Шампанское? — он вытирает рот и руки, отодвигает подальше грязную тарелку. — Да я с шипучками как-то не дружу, — Шура неуверенно поводит плечами. — По голове сильно дают. Ты меня споить, что-ли, хочешь? Славик смеется, напрягая крепкую шею. — Нет, конечно. Просто сидим так хорошо, атмосферно. Может, десерт тогда? — Если хочешь, но себе. Я уже объелся. — Да ты только чуть макароны поклевал, — возражает Славик. — И ты в отличной форме, тебе не нужно блюсти фигуру. Крем-брюле, например, звучит хорошо. — Я уже всё, — повторяет Шура, складывая салфетку. — Устал. Хочу разобрать вещи. Он встает, Славик — за ним, забыв про десерт. Они возвращаются в номер, и это становится очевидным. Что-то не так. Словно Слава не может оставить его наедине, словно Шура должен постоянно быть в поле его зрения. Время подбирается к одиннадцати, вещи разобраны, оружие почищено и заперто в сейфе. Время вымыться и спать, но напряжение в номере можно резать ножом, и Мальвине хочется всеми силами отсрочить… что-то. — Зря я в ресторане отказался от вина, — на пробу начинает Шура, — пойду выпью чего-нибудь в баре, чтобы крепче спалось. — Нет, в следующий раз, — улыбается Слава. — Опасно шляться по барам в незнакомом городе. — Это же буквально под нами, я имел в виду отельный, — Шура включает дурачка, чтобы не выдать свою злость на то, что ему вообще приходится «отпрашиваться» у напарника. — Я быстренько. Ты храпишь, как буйвол, мне нужно что-то, чтобы заснуть под этот оркестр. — Мы на задании, — рявкает Славик, но быстро возвращает свой нормальный тон, — не время расслабляться и пить без присмотра старших товарищей. Не сегодня, Мальвина. Завтра схожу с тобой. Иди в душ, я уже помылся раньше. У Шуры есть еще аргументы, есть злость — какого черта ты вообще мне что-то запрещаешь, хрен ты лысый! — но он молча берет свою пижаму и идет в ванную. — Давай пока заряжу, чтобы время не терять, — Слава с улыбкой протягивает руку за его мобильным, — телефоны вредно на ночь оставлять на зарядке. Шура отдает ему телефон. Закрыв дверь, кладёт пижаму на раковину и просто стоит, словно персонаж игры со сбитым заданием. Ничего бы не изменилось, будь у него мобильный. Кому бы он позвонил? Олегу в Питер, по уши закопанному в пелёнки, погремушки и семейное счастье? Поверил бы ему Олег? Серёжа бы поверил, но Серёжа, по возможности, избегает наемников и правильно делает. Ему и без Шуры хватает забот с малышом и соцсетью. Что вообще можно сделать в этой ситуации? Позвонить на ресепшн и попросить улыбчивую девушку о помощи? Слава убьет её, не раздумывая, вырежет весь отель, если придётся. Попросить вызвать полицию? Может сработать, но посадят обоих. Отряд Славку, конечно, вытащит. А вот Шуру, как предателя, оставит гнить за решеткой. И мстительные напарники найдут способ превратить его заключение в ад. Ничего еще не произошло, но Шура чувствует надвигающийся пиздец очень сильно, словно у него разом открылись третий глаз, шестое чувство и дополнительная чакра. Он медленно, на автомате раздевается и включает воду в душе, застывает с рукой на резинке белья. Он считал, что он в безопасности. Все эти годы, все эти омеги, чьи трагедии проходили мимо него, лишь в редких случаях задевая что-то внутри. Если бы он сочувствовал всем, просто по факту общего вторичного пола, он бы сошел с ума. Он думал, что пока от чужой похоти страдают другие, до него очередь не дойдет. Думал, можно дружить с альфами и принципиально не пускать их дальше дружбы. Думал, можно найти в них семью, можно быть частью этого отряда и быть равным. Один за всех, и все за одного, вот это всё. Думал, ему достаточно работать хорошо, подавлять лишние эмоции, игнорировать потребности омежьего организма, взамен получая принятие его как человека, не как омеги. Он думал так — и он ошибся. Воду он включает горячую; в его ситуации полезнее был бы холодный или контрастный душ — чтобы взбодриться, приготовиться, а не засыпать на ходу. И будь снаружи кто угодно не из отряда, Шура бы принял холодный душ и готовился бы к вероятной драке. Он бы положил этого условного альфу на лопатки, вопрос нескольких поставленных ударов. Но Слава сильнее. Не только мускулами; он сильнее, потому что он учил Мальвину драться не меньше, чем учили Призрак и Дракон. Он знает все приемы, все коронные удары, все слабые места. Это не паранойя — понимает Шура, надевая пижаму перед зеркалом. Это знание. Знание, о котором Шура не просил и которого никогда не хотел. Пижама закрытая, с длинными рукавами, серая с мелкими узорами в виде звёзд и планет. Она, как и валяющиеся под раковиной рваные джинсы с толстовкой, по виду принадлежит подростку, но что это даст? Что это изменит? Слава знает его, как облупленного, от давно поблекших полосок шрамов на предплечьях, до кончиков многократно крашеных синих волос. Знает — и все равно ждет его снаружи бесшумным хищником в засаде. — Вот, раздобыл нам виски. Даже лучше шотов в баре. Для крепкого сна. На столе под телевизором стоит початая бутылка, рядом в двух стаканах — порции на два пальца. — Мы же на задании, — припоминает Шура, складывая одежду в шкаф. Он старается двигаться спокойно и уверенно, не выказывая страха. Руки у него никогда не дрожат — навык, необходимый дроноводу и геймеру с многолетним стажем. — Справедливо, — Слава усмехается, почесывая затылок. — Ну глупость спизданул, задание-то плевое. Я просто не хотел, чтобы ты уходил. — Почему? Включать дурачка легко и приятно; вот бы Шуре никогда не пришлось его выключать… — Хотел провести с тобой время, — улыбка Славы смягчается, он обезоруживающе пожимает плечами. — Сядь, Шур, разговор есть. Щёлк. Метафорическая клетка захлопывается с противным металлическим лязгом. В номере тепло, но Шуру колотит, волосы на затылке встают дыбом, ладони позорно потеют. — Слав, — мягко, извиняющеся начинает Мальвина. — Сядь. Пожалуйста, — Славик смотрит пристально ему в глаза, делает пару шагов навстречу и берет его за руку. Остается только сесть. Шура забирается с ногами на кровать, подтягивает колено к груди, словно последний бастион обороняющейся крепости. Славик откашливается, садится рядом и зажимает его ладонь двумя своими. Мягкие, но крепкие тиски. Взгляд торжественный и взволнованный. Его дыхание пахнет виски, и Шура жалеет, что не успел выпить сам. — Ты действительно зря отказался от шампанского или десерта там, в ресторане, — начинает Славик. — В бокале или в пирожном тебя бы ждало кольцо, я договорился с официантами, хотел сделать все красиво. Но вышло, как вышло. Кольцо мы заберем завтра, но спрошу я сегодня. Ты выйдешь за меня? Шура держит себя в руках, лицо — маска, он весь — натянутая струна. Ответная шутка «Побойся Бога, я уже на три смены за тебя выходил!» застревает у Мальвины в горле. Но ответа от него не ждут; взбудораженный, Славик сжимает его ладонь, гладит большим пальцем запястье под рукавом пижамы. — Не отвечай прямо сейчас, дай мне сказать. Оно так долго копилось, Шур, Шурочка… Интрижки на работе — это не ко мне, я так не могу. Если у меня есть чувства — а они есть, Шур, и очень сильные. Так вот, если есть чувства — я зову замуж, я хочу настоящую семью. Чем Призрак лучше, разве мы не заслужили того же, что есть у него? Заслужили. И личное счастье, и семью заслужили. Настоящую. Родителей у тебя нет, но благословение я получил. Наши бы не доверили тебя какому-то проходимцу, ты же понимаешь. Значит, Олег знал о готовящейся ловушке. А Дракон, шутивший про приданое, не шутил? «Вот и ответ, Шурочка, — говорит он про себя, до боли прикусывая щеку, — тебе некуда больше возвращаться.» — Всем так спокойнее, пойми. И отряд согласен, что я отличная партия для тебя. Всё складывается идеально: ты под присмотром, я снова смог полюбить, и в нашем кругу нет лишних людей, все свои. Конечно, в Сером есть своя прелесть, Олега можно понять, но Разумовский — чужой, при нем нужно фильтровать информацию, не упоминать некоторые вещи. Лично я не смог бы связать жизнь с кем-то со стороны, кто не прошёл того же. Но мы, Шур, нам снятся одни кошмары на двоих, мы бы делили прошлое и будущее, все его горести и радости. Шура молчит, не двигается даже, только моргает беспомощно, пока Слава гладит его ладонь. Хуже всего, что он может сбежать. С деньгами или без, но он может. Ведь не станет же Слава его силой удерживать? Шура может сбежать; раствориться в чужом городе, в сизом дыму попутных поездов, избавиться от всей электроники, снять всю наличку со счета и исчезнуть. Залечь на дно где-нибудь за три пизды отсюда, не высовываться, даже покинуть страну — несложно, если заебаться и постараться. Но они будут искать предателя. Отряд нельзя покинуть по желанию, как любую другую работу, они слишком крепко повязаны чужой кровью. Джесс жива только из-за ребёнка. Ей разрешили уйти. Её не искали. Слава долго материл Джесс последними словами, но он ничего романтического к ней не испытывал, это был гнев совсем другого масштаба и других последствий. Шуру же он будет искать, даже когда остальные перестанут злиться за побег и вернутся к своим жизням. У Славика нет жизни, кроме отряда. Он будет выслеживать его годами, и когда найдет — Шура позавидует мёртвым. Слава подносит запястье Шуры к губам, трепетно касается, колет нежную кожу щетиной. Шура молчит и моргает, пока глаза не начинает печь. Он осуждал Серёжу за метку, но чем он лучше? Серёжа тоже мог уйти и потерять единственного близкого человека. Шура может сбежать и потерять обретенную семью. Всё, что у него было, что он выстраивал годами взамен той семьи, что потерял много лет назад. У него, как и у Славика, никого больше нет, и он чувствует, что впустить в сердце кого-то нового, найти замену — он не сможет, больше нет. — Слава, не нужно, — звучит так тихо и слабо, что Шура сам себя не слышит. Славик отходит к столу за стаканами с виски, доливает ещё и возвращается. — Шампанское будет завтра утром, вместо кофе в постель, хорошо? Пока вот, выпей, тебе нужно успокоиться, — он заботливо подносит стакан к его губами, — нервы — это нормально, меня тоже всего трясёт. — Не порти ничего, пожалуйста. — Тише. Выпей и давай без истерик. Не люблю лишнего драматизма. Я — человек дела. Горло обжигает виски, глаза обжигает слезами. — Слава, пожалуйста… Его губ касаются чужие — сухие, горячие, жадные. Глаза у Шуры открыты, но он ничего не видит. Тело тяжелое и неловкое, он будто смотрит на себя со стороны. Он может сбежать, но не сбегает. Однажды он смог — оставил всё позади, за уши вытащил себя из безвыходной ситуации, но цену его жизни заплатили своими его маленькие братья. Он сбежал, думая, что выбирает себя, но когда он сейчас оглядывается назад, вдруг понимает, что его не осталось. Новый Шура создавался с нуля, новый Шура старался, чтобы их смерти были не напрасными, старался убеждать себя в этом, как минимум. Он не сможет разрушить всё еще раз. Ему просто не на чем строить себя заново. Слава берет его лицо в ладони и целует глубже и жарче, придвигается вплотную, а потом отводит его колено в сторону и пытается уложить на постель. Шура деревянный — не помогает, но и не сопротивляется. — Не бойся меня, Шур, ну чего ты? — Славик расстегивает несколько пуговиц его пижамы, гладит там, где заходится бешеным стуком сердце. — Я всё понимаю, это для тебя в новинку, но это же я. Мы столько лет воевали плечом к плечу, неужели ты думаешь, что я тебя обижу? Шура вообще не думает. По крайней мере, не о том, что происходит здесь и сейчас. Он вспоминает себя шестнадцатилетнего в одной рубашке на темной заснеженной улице и летящий с балкона паспорт. Пьяную рожу отчима, оранжевый моргающий фонарь и мысль — это конец. Он замерзнет здесь насмерть, он не выберется, не сможет. Его жизнь заканчивается здесь. Но та мысль была ошибочной — потому что его жизнь заканчивается здесь, сейчас. Суровая сибирская зима и рядом не стояла с вот этим — шершавыми руками под его пижамой, настырным языком в его одеревеневшем рту. Отчим тоже его домогался, и не раз, но Шура всегда мог дать отпор. Он чувствовал своё тело, срабатывал инстинкт «бей и беги», тело двигалось, как нужно его владельцу. А сейчас Шура не может даже пошевелиться. Пусть это окажется сном. Пусть это закончится, растворится, как ночной кошмар растворяется после пробуждения. — Мы можем подождать до первой брачной ночи, — Слава шумно сглатывает, — с главным блюдом. Если для тебя это важно, я не против, а пока можем попробовать другие способы. С черного хода, так сказать. Я хорошо подготовлю, растяну, тебе понравится, сейчас, только смазку найду… — Это лишнее, — очнувшись, выпаливает Шура. Если Слава решил, что он краснеющий девственник, то крупно просчитался. И лучше пусть узнает сейчас — вдруг это для него принципиальный вопрос, вдруг это его отпугнёт? Шура хочет оповестить его о своем не самом богатом, но всё-таки опыте, а говорит только: — Это бессмысленно, у меня были течки с игрушками. Про неудачные интрижки в техучилище и про редких партнеров в увольнительные он, сам не понимая, почему, умалчивает. Может, инстинктивно опасается, что Слава разозлится и ударит его, узнав о прошлых сексуальных контактах. Те пару раз даже вспоминать не хочется, так ему гадко. Это не была вина тех альф, это был внутренний Шурин вопрос: он как огня боялся чего-то серьёзного, а приключения на одну ночь оставляли у него противное грязное чувство на душе. — Это ничего, Шур, главное, что других альф не было, без пробега. И не переживай насчет якобы «бесплодия» — когда деньги есть, всё можно вылечить, я тебе обещаю, мы с этим справимся. Нам надо будет постараться самим сделать малыша, чтобы обязательно альфа, наш наследник. Ты не представляешь, как я хочу полноценную семью с тобой, Шур, Шурочка… Комната кружится перед глазами. «Пап, я в ловушке, — всхлипывает Шура. — Это повторится — только со мной.» Замыленными кадрами старой кинопленки мелькают старенькая кухня в их хрущевке, скандалы из-за младших братьев не того вторичного пола, синяки и истерики. Пару недель после очередных родов — и снова яростно скрипящая кровать и крики за стеной в попытках зачать «правильного» ребёнка. Слава стягивает с него пижаму, лезет к резинке белья; Шура отшатывается бесконтрольно, не задумываясь, глаза застилает слезами. Встаёт, покачнувшись, и не знает, что дальше делать, не помнит, как шевелить деревянным телом, как говорить сквозь сжатое горло. Как дышать, когда вместо воздуха есть только пряный запах Славика. — Я не сказал тебе «да», — вспоминает вдруг и хватается за эту мысль, как утопающий за соломинку, — ты спросил, выйду ли я за тебя, и я не ответил. Мне нужно время, пожалуйста, Слав, я прошу тебя… — Шура, прекращай, — строго осекает его Слава. — Я могу понять смущение, но не упрямство. Снимай трусики и иди ко мне. Я жду. Будь это просто разовый нежеланный секс, Шура бы не переживал так сильно. За годы с отрядом он видел — слышал — разное, и острота его восприятия таких вещей, вероятно, необратимо стерлась. Десять минут унижения, всего-то. Потерпел бы, поплакал бы в душе и забыл, но для Славы этот секс означает брак, а брак означает обладание. Он его уже не отпустит. — Шура, — зовёт Славик, и в его голосе всё больше раздраженного нетерпения. Когда этот сосуд переполнится и прольётся на Шуру гневом — одному Богу известно. Он не может остановить слёзы, а слёзы не могут остановить Славу. По голой коже гуляют мурашки — осколки сибирской зимы из открытой форточки. Фантомно ноет шея; в том, что Слава захочет пометить его, нет сомнений. В том, что метка будет чёрной, сомнений нет тоже. Мальвина окидывает комнату невидящим взглядом, закрывает заплаканные глаза и стягивает трусы.