Волчьи колыбельные

***

— Это вы сделали?! Олег отвлекается от переписки с туповатым эйчаром и поднимает глаза с немым вопросом. Серёжа заспанный, встрепанный, ещё в домашнем, очень милый, но уже чем-то основательно напуганный, нависает над его рабочим столом. Встает он всегда позже; Олег успевает потягать железо в спортзале внизу, принять душ, позавтракать и разгрести вчерашние мейлы, пока Серёжа только выбирается из кровати за первой чашкой кофе. — Доброе утро, моя прелесть, — Олег сворачивает чат и приглашающе хлопает по столу, но Серёжа не спешит присесть. — Не доброе. Пчёлкина выпустила расследование, а ты, видимо, попросил Марго фильтровать мои новости, чтобы я этого вчера не увидел. Но то, что вы сделали в ответ, я не мог не увидеть — ты же это понимаешь? — Я пока вообще ничего не понимаю, — признается Олег. — Давай спокойно и по порядку. Он встает из-за стола, садится на край и притягивает Серёжу к себе. Кладет руки ему на талию, расслабленный, не выказывающий ни капли волнения, и на Серёжу это действует. Из его позы исчезает сжавшаяся пружина, из выражения лица — надрыв, из голоса — обвинительные нотки. Правильно говорят — нет омег с дурным характером, есть омеги, которым не хватает ласки. — Пчёлкина, — повторяет Серёжа уже спокойнее, — выпустила вчера расследование. Про Диму. Изменила имена, не называла вашего подразделения, и вся история была в формате тру-крайма, но догадается любой дурак. И ни ты, ни пиарщики ничего мне не сказали! — Ну, наверное, оно не прогремело так сильно, как она рассчитывала, — ладонь Олега скользит выше под Серёжину футболку, гладит медленно и легко, и его тон зеркалит эти прикосновения, превращая слова в медитацию. — Марго слушается только тебя, тем более, я бы не скрывал такие вещи. Наверняка оно просто затерялось на фоне других новостей. Ты же не можешь за день прочитать все новости мира, правда, лисёнок? Мы как раз стараемся следить за твоей информационной гигиеной, чтобы ты лучше засыпал. — Но вы или… — Серёжа нервно прикусывает щёку, опускает взгляд в телефон, — не знаю, кто, но в сеть попали анализы Дубина в ту ночь, когда он поступил в больницу. Кто-то слил их, а там огромные промилле алкоголя в крови, и мы оба знаем, почему. Там теперь просто… пиздец. — Ага, — Олег мягко забирает телефон из рук Серёжи, листает сотни комментариев под постом Пчёлкиной. — В эту игру, выходит, можно играть вдвоем. — Олег, ты не понимаешь, — хнычет Серёжа, — это же… — Это — мнение общественности, малыш, — прижав его ближе, Олег читает с экрана. — «Поехал на блядки один к куче мужиков, чего он ожидал?» «Напился, как свинья, а теперь протрезвел и строит из себя жертву.» «Захотел сходить налево, хотя сам в отношениях, захотел поскакать на чужих хуях, и вот ему карма, сам виноват.» «Как бухать водку с дембелями, так на будущих детей было похер, а тут спохватился!» «И как язык у этой дряни повернулся наговаривать на защит…» — Перестань! — Сережа забирает у него телефон, рассерженно вытирает слёзы. — Ты же знаешь, что это всё неправда! Я не верю, что реальные люди могут такое писать, это боты какие-то! Ему настоящую травлю устроили, в сети уже гуляет его адрес и телефон, это не шутки! Перестань читать эту гадость! — Ты же сам мне ее принес, Серёж, — ладонь медленно ползет поверх футболки от лопаток к метке. — Но я не очень понимаю, чего ты от меня ждешь. Если даже популярность Великого и Ужасного Майора Грома не заставила людей поверить в эту историю, то, наверное, она не такая уж и правдивая? Ты, к сожалению, видел всё своими глазами, но, согласись, история в статье явно приукрашена. Это уже какой-то фильм ужасов с литрами бутафорской крови, он там биты какие-то приплёл, резиновые члены, электрошокер… Олег фыркает, склоняется к Серёже и мягко целует его в висок. — Я понимаю, что ты чувствуешь какие-то обязательства по отношению к Дубину, да и в целом ты всем сопереживаешь, это трогательно, правда. Но иногда это лишнее. Это только вредит твоему ментальному здоровью, расстраивает тебя. А я не хочу, чтобы моего лисёнка хоть что-то расстраивало. Кстати, до меня тут дошли слухи, что наш бравый сыщик в психушке — точно не скажу, в той же, куда он засадил тебя, или в другой, но в одном комментаторы правы: карма — страшная вещь. Давить на метку не нужно, лишь мягкое бережное касание — не возбудить, а успокоить. Олег никогда не был особенно талантлив в музыке; умел бренчать что-то на гитаре, в основном «Кино» и лёгкие песенки на пару аккордов, не больше. Но здесь — да, здесь он чуток и нежен, и это даёт свои плоды. — Речь не про Грома, — вздохнув, Серёжа обессиленно прикрывает глаза, опираясь всем телом на Олега. — Я просто не понимаю, зачем ломать Дубину жизнь ещё раз? — Было бы лучше, если бы в эту статейку поверили? И под Башней стояла бы полиция с наручниками, и нас бы разлучили навсегда? Пальцы Серёжи инстинктивно, судорожно сжимаются на Олеговых плечах, и это единственный ответ, который ему когда-либо был нужен. — Вот и я о том же. Я не хочу ругаться с тобой, маленький. Мы уже обсуждали это: если бы я мог изменить прошлое, события той ночи не произошли бы, ни одно из них. Но теперь, когда всё уже позади, я буду защищать наш покой всеми средствами, пойду на самые жестокие преступления, меня ничего не остановит. Ни нормы морали, ни чужие жизни. Только наш покой и наша любовь имеют для меня ценность. Я говорил, я не хороший человек, но я твой человек. На это Серёже ответить нечего. Олег чуть отстраняется, чтобы взять его лицо в ладони и притянуть к себе для мягкого приветственного поцелуя. Серёже все еще грустно: Олег чувствует это в горчащих нотках его запаха, видит в изгибе нежных губ. — Как ты спал сегодня? По глазам вижу, что не очень, — Олег участливо гладит Серёжу по щеке, — и у меня есть идея. Твой пассажир давно не появлялся — прячется от меня уже месяц, хитрец. Я и не настаивал, но у нас накопились вещи, которые нам нужно обсудить. Ты же можешь пустить его за руль, а сам отдохнуть, правда? — Он не хочет, — Серёжа, замявшись, смотрит на Олега снизу вверх, качает головой. — Ну, мы не можем всегда делать так, как хочет он. Мне кажется, то, что я принял эту личность и полюбил ее как часть тебя, заслуживает уступок и с его стороны, так? Прошло то время, когда он управлял тобой — теперь ты главный, и я очень прошу тебя дать мне с ним поговорить. Всего несколько часов, к совещанию ты вернешься, если захочешь. Не захочешь — мы всегда можем перенести. Птица появляется после завтрака. Серёжа уходит в комнату переодеться, а выходит уже неСерёжа. Вместо привычной белой оверсайз-рубашки и брюк с высокой талией на нем черный бадлон под горло и джинсы ему в тон. Силуэт кажется неестественно хрупким, птичьим, что иронично. — Привет, неуловимый ты наш, — улыбается Олег, без предисловий заводя Птицу обратно в спальню. — Рад тебя видеть. Мне очень нравится, как на тебе сидят эти джинсы. — Не могу сказать того же, — на лице Птицы хорошо знакомая неприязнь борется с опасениями. Он не знает, чего ожидать от Олега. И Олег, если уж совсем честно, тоже не знает. Они могут пообщаться нормально, а могут поцапаться, и Птица будет грубо выебан с болью и криками. Соотношение вероятностей примерно пятьдесят на пятьдесят. — Да ладно, не притворяйся, ты ведь тоже скучал? — Олег садится на постель и хлопает по месту рядом с собой, приглашая Птицу. — Поговорим, не бойся. Пока просто поговорим. Птица стоит посреди комнаты, сложив руки в защитном жесте. Острые углы, колючий взгляд. Олегу не хочется торопиться; сопротивление его обычно заводит, но иногда он жаждет другого. Насколько Птица послушен? Насколько Олег может приказывать ему и знать, что эти приказы будут выполнены? Не наскучит ли ему играть со сломанной игрушкой? — Я тебя и отсюда слышу. — А я приказал тебе сесть, — Олег хлопает еще раз, требовательнее, тверже. — Если ты слышишь меня, то почему ещё не рядом? Птица кривит губы, делает несколько шагов к кровати и садится на краешек. — Так гораздо лучше, — Олег протягивает руку и гладит Птицу под челюстью большим пальцем. — Мне нравится нотка жженой карамели в твоем пряном запахе. Интересно, какая эмоция его дает? Что ты сейчас чувствуешь, Птичка? — Ничего, — отзывается Птица, не глядя на Олега. — Ну, это пока. Я хотел обрадовать тебя, но ты прятался от меня весь последний месяц. Так дело не пойдет, мы должны с тобой периодически видеться. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы Серёжа занял твое место в наших маленьких играх. Птица неопределенно дергает плечом. Он тихий, бледный, весь какой-то истощенный, хотя Серёжино тело в полном порядке — Олег лично за этим следит. — Я думал, что никогда не совру ему, — чуть слышно начинает Птица, опустив голову, — что никогда не стану скрывать от него правду. Но он искренне считает, что ты поставил нам метку случайно, что не удержался и раскаивался, чуть башку себе не прострелил, так страдал! Мы оба понимаем, что это бред сивой кобылы и разыгранный спектакль с тобой в главной роли. Меня ты обмануть не смог, не надейся. — Но ему ты об этом не скажешь, — наигранно-спокойно заканчивает за него Олег. — Потому что это его уничтожит. Он надеется, что Птице хватит на это благоразумия. Блять. Ебаный же умник. Надо было не скупиться на успокоительное. То, что Птица понял — серьёзная проблема, но этого можно было ожидать. — Не скажу. Это всё равно не имеет смысла, — признает Птица, — метку мы с большой долей вероятности вообще не сможем свести, а даже в случаях удачных операций, там такие последствия для здоровья, что это нецелесообразно. Если бы это была первая наша метка, был бы шанс, но вторая… — Вот именно, — Олег чувствует, как воздух возвращается в стиснутые паникой легкие. — Это просто сделает его несчастным, но это не прекратит наши отношения. Вы оба мои, и нет ничего, что может это изменить. — «Только смерть разлучит нас», — отзывается Птица, — единственное, непонятно, чья смерть. — Предлагаю нам с тобой мыслить позитивно, не заглядывая далеко в будущее, — Олег усмехается. — Я очень точно могу сказать, чьи смерти наступят в ближайшее время, но ты сможешь выбрать последовательность. Пора убрать Гречкина с Бехтиевым. Птица оборачивается на него, и в потухшем взгляде загораются золотые искры. — Да, ты правильно понял. Они еще не расплатились перед тобой за всё, что сделали. Мои ребята помогут, конечно, и Серёжиным телом я не рискну, так что исполнителем ты не будешь. Но мозгом операции — да, сможешь разработать план до последней детали. Отдаю их тебе авансом, как преждевременный свадебный подарок. — Они могут страдать перед смертью? — с ходу спрашивает Птица. — Конечно, птенчик, — Олег накрывает ладонь Птицы своей и сжимает. — Легкой смерти они не заслужили. Эти мрази заплатят. За всё. Ворошить прошлое ни к чему. Серёжа принадлежит ему, и Птица тоже. Дилетанты с пукалками лежат, аккуратненько прикопанные в лесу у Ладожского озера. Серёжа принадлежит ему, и никаких других альф у Серёжи не было. Нет и никогда не было. — Но Чумной Доктор не может вернуться, — вспоминает Олег. — Эти смерти не должны связать со старыми убийствами, иначе у нас будут большие проблемы. Гречкина с Бехтиевым нужно убрать, но так, чтобы не привлечь ненужное внимание полиции и прессы. Энтузиазм с лица Птицы как ветром сдувает. — Не надо кукситься, это не обсуждается. Этот город не заслужил спасения, уж точно не ценой вашей с Серёжей жизни и свободы. Вы попытались. Я этого юношеского радикализма не разделяю, но уважаю, когда люди совершают что-то по призванию, во имя идеи и без выгоды для себя. Но теперь Серёже есть, что терять. Чумной Доктор не вернется. Точка. Птица кривится, будто споря о чем-то сам с собой. Перехватывает взгляд Олега с решительным видом. — У меня тоже есть условия. Не про этих ублюдков, конечно, здесь я согласен. — Хорошо, я слушаю, — Олег садится у изголовья, подоткнув под спину подушку. — Но сперва пройдёмся по неоспоримым фактам. Птица неохотно поворачивается к нему лицом, поджав под себя ногу. Бледная кожа с веснушками и рыжие всполохи волос на контрасте с черным гольфом выглядят умопомрачительно. Строгое холодное выражение лица ничуть Птичку не портит. Джинсы красиво облегают его ягодицы и бедра; Олегу инстинктивно хочется прикоснуться, сжать эту сочную задницу в ладонях, подмять его под себя и трахнуть. Он скучал по Птице — в большей степени по его сопротивлению, по живым обнаженным эмоциям. С Серёжей хорошо — сладко, ласково, страстно, но с Птицей можно больше. — Факт в том, что Рубинштейн не пытался вылечить Серёжу от тебя, его лекарства тебя лишь усиливали. Я мог бы подобрать правильные таблетки, чтобы ты исчез насовсем, но это долгий и сложный процесс, и я не хочу всю жизнь травить Серёжу тяжелыми лекарствами с кучей побочек. Тем более, с тобой теперь можно вести конструктивный диалог. Это так? Птица нехотя кивает. Одобрительно улыбнувшись, Олег продолжает: — Мы обозначим правила один раз и навсегда — лишние разговоры и мозгоебство меня раздражают. У нас с Серёжей семья — я собираюсь позвать его замуж, и я знаю, что он согласится. Я хочу с ним детей, собак, загородный дом, хочу состариться с этим омегой. Всё серьезно. Не надейся, что сможешь настроить его против меня. Метка остаётся, и это тоже не подлежит дискуссии. Тебя я признаю и принимаю, как своего второго омегу, второго супруга, если угодно. — Удобно устроился, — замечает Птица. — Поссорился с одним — позвал другого, и всегда получаешь, что хочешь. — Мне тоже нравится, — усмехается Олег. — Но нам нужно определить правила твоей жизни с нами. У меня есть соображения, но ты можешь высказаться первым. Залог хороших переговоров — умение идти на компромиссы. Птица медлит, и Олег понимает, почему. Что бы пассажир сейчас ни сказал, он в более слабой переговорной позиции. Птица может попросить, но он ненавидит унижаться. Это стыдно — выторговывать себе условия содержания, при том, что он знает нрав своего тюремщика. Олег считывает эти страхи с его позы, с его взгляда — Птице даже не нужно открывать рот, чтобы донести до Олега свои тревоги. — Я хочу жить, — отзывается Птица, прожигая его насквозь золотыми глазами, — не просто вылезать, когда разрешат, когда Серый вырубится от усталости или твоих секс-марафонов. Я не могу больше просыпаться только затем, чтобы два часа побыть твоей живой секс-куклой и заснуть обратно, я хочу своё личное время, хотя бы два дня в неделю. — Один, — парирует Олег. — Полтора при очень хорошем поведении или по просьбе Серёжи. Например, он не захочет идти на шумное светское мероприятие. Или будут сложные совещания с инвесторами, и ему потребуется немного твоей решительности. Тема закрыта, торги неуместны. Что ещё? — Личные деньги, — видно, что Птице стыдно просить, у него аж уши пунцовые, но он пересиливает себя и продолжает, — я сделал для этой соцсети достаточно, чтобы иметь доступ к вашим счетам. — Разбежался, — смеется Олег. — Ты же опять соберешь втихую костюм с огнеметами или еще что похуже. Крупные покупки будешь согласовывать со мной, но в целом да, у тебя будут деньги на личные траты. Купишь себе крутую спортивную машину и кучу разных блестяшек, как ты любишь. Я даже с твоим сомнительным вкусом в одежде постараюсь смириться — видал, какие жертвы? — Если появятся птенцы, — сбившись, Птица поправляет себя, — дети. Не вздумайте их вешать на меня, это не моя проблема. Научу плохому и достану спички. Мне вас обоих в приюте хватило. — Да без проблем, — Олег протягивает ладонь для рукопожатия, но Птица ее игнорирует. — Слабо представляю, чтобы Серёжа доверил тебе нашего гипотетического ребёнка. — Хочу свободу передвижения, — продолжает Птица, — поехать куда-нибудь, сходить на концерт или просто в тишине отдохнуть от твоей хуйни. — Будешь свободен, как птица, Птица, — с готовностью кивает Олег, — но с охраной. Торг здесь неуместен, это для вашей с Серёжей безопасности. И ещё. Это очевидно, но я повторю, чтобы не было потом разночтений. Все изменения во внешности согласовываются со мной. Алкоголь — из моих рук и по праздникам. Твоё существование держится в тайне. Никаких контактов с прессой, никакой публичности в твоё личное время. И никакого Чумного Доктора. С каждым условием Птица все сильнее сникает. Ну да, не райские условия, но и он не ангелок. По мнению Олега, все правила обоснованны и логичны. — Пойми, птенчик, я не хочу запирать тебя в золотой клетке, чтобы ты копил негатив и выплескивал его на меня. Но у меня есть красные линии, границы, которые ты не можешь пересечь. Например, взаимодействие с альфами — любое. Я не имею в виду, что приревную тебя к официанту или консультанту в магазине, но я не позволю тебе, допустим, пойти в клуб одному и тереться там на танцполе о похотливых незнакомцев. — А ты смешной, — кисло отзывается Птица, — думаешь, меня вообще интересует это всё? Думаешь, меня не тошнит от секса после того, что ты мне устроил в последние месяцы? — Не просто думаю, а знаю наверняка. Птиц, ну давай без притворства, м? Олег заговорщически улыбается, опускает голову, чтобы поймать взгляд золотых глаз. Птица упрямо отворачивается, и Олегу приходится крепко схватить его за подбородок и держать, сохраняя зрительный контакт. — Что касается секса — да, птенчик, я хочу вас обоих. Я буду заниматься любовью с вами обоими. С Серёжей — так, как он захочет, а с тобой — так, как тебе нравится. Птица смотрит в ответ со смешанными эмоциями. Ищет подвох, и правильно делает, потому что Олег, лукаво улыбнувшись, договаривает: — А я знаю, что тебе нравится грубо. Пора это признать, тебе не кажется? — Ты можешь убеждать себя в этом сколько угодно, — Птица, вздрогнув, отшатывается, — но факты говорят об обратном. Я не хочу с тобой спать, я тысячу раз тебе говорил, я умолял тебя! — Факты, Птичка-синичка, говорят кое о чем другом, — Олег кладет руку ему на колено — превентивно, чтобы сразу поймать, если пассажир попытается сбежать. — Видишь ли, из-за метки наши гормоны и либидо теперь настроены друг на друга. Твоё тело возбуждается в ответ на мое возбуждение. Ситуация, при которой я делаю что-то против твоей воли, просто невозможна. — Расскажешь это сокамерникам, сказочник, — Птица качает головой. — Серёжу ты можешь газлайтить сколько угодно, он сам обманываться рад, но со мной такие фокусы не пройдут. Неизбежность насилия не станет причиной моей покорности — я говорил это уже и повторяю. Метка ничего не поменяла. — Не веришь? — Олег снисходительно улыбается, поглаживая Птицу по ноге. — Хорошо, давай заключим пари. Я тебя сейчас трахну. Грубо. И если ты не кончишь, то я разрешу тебе суммировать личное время, как дни отпуска. Сможешь накопить недельку и отдохнуть где-нибудь на Средиземном море без меня — но, конечно, с охраной. Птица не находит в себе сил согласиться на пари — ведь это бы означало дать вербальное согласие на секс, а это страшный удар для его гордости. Олег понимает, и потому не ждет никакого подтверждения. Рука, минуту назад мирно поглаживающая Птицу по колену, оживает. Олег затаскивает Птицу дальше на кровать, опрокидывает на спину и резво забирается сверху. Придавливает, нависая на вытянутых руках, глаза в глаза, не давая времени прийти в себя. — Попался, птенчик. Птица смотрит снизу вверх; искры страха, мелькнувшие было в его золотых глазах, гаснут, оставляя опустошение. — Тебе надоест это когда-нибудь? — Мечтай, — усмехается Олег, заводя руки Птицы ему за голову. — И не советую изображать вселенскую усталость и безразличие, или мне придется разбудить тебя имбирной смазкой. Не заставляй меня повышать градус наших маленьких игр. Птица гулко сглатывает, отводя взгляд. Олег обхватывает его запястья одной рукой, а другой силой возвращает его голову на место. — Смотреть на меня, — приказывает, с нажимом вдавливая запястья в постель. — Руки держать. Характер свой будешь показывать в другом месте. Отпустив руки Птицы, Олег сосредотачивается на том, чтобы стащить с него облегающие джинсы. Птица смотрит, не моргая, держит запястья скрещенными над головой. Послушная сука. Олег сдергивает джинсы вместе с бельем, скидывает на пол, останавливается, задрав гольф на животе. Странно, но Птице идёт — и частичная раздетость, и черный цвет, подчеркивающий его хрупкость, холодность, эмоциональную недоступность. И длинные рукава — их лучше оставить, чтобы смягчить трение. — Принеси наручники, — Олег слезает с него, давая свободу действий. Лицо Птицы кривится, как от боли. — Нет, прошу… Приходится схватить упрямца за грудки и хорошенько встряхнуть. — Сука, ты еще спорить со мной будешь? — рявкает Олег. — Наручники. Будет хуже. Птица встает и роется в тумбочке. Найдя наручники, нахально бросает их на кровать перед Олегом. Вот же наглое создание! — Иди сюда. Руки вытяни. — Это лишнее, правда, я буду… буду слушаться, — выдавливает Птица, забираясь с ногами на постель. Мнется еще несколько секунд, но быстро сдается. И правильно, блядь, сразу бы так. Птица вытягивает руки перед собой, давая Олегу застегнуть наручники. — Конечно, будешь, — приспустив брюки, Олег садится в изголовье кровати и похлопывает себя по бедру. — Сюда иди. Лицом ко мне. Птица забирается к нему на колени, прячет ладони между бедер. Он присмиревший, тихий, тонкие бледные губы недовольно поджаты, а взгляд золотых глаз всё еще опасливый, но больше не колючий. — Хорошо, — Олег приподнимает его лицо за подбородок, держит зрительный контакт, а потом даёт Птице сильную звонкую пощечину. — Тихо. Тихо не получается. Вскрикнув, Птица вскидывает скованные руки, хватает ртом воздух и пытается отстраниться. Олег подтягивает его за бедра к себе, берет за волосы и бьёт еще раз. Точно, сильно, но без излишней жестокости. Унизительно? Хорошо. — Хватит, — сипло всхлипывает Птица, но слёз в его прекрасных глазках нет. — Зачем ты это делаешь? — Потому что тебе это нравится, — Олег скалится, добавляя еще две пощечины — по левой, потом по правой. — Потому что ты моя маленькая грязная сука, и тебе нравится, когда с тобой поступают соответствующе. Олег касается его между ног, проверяя свою теорию, и — конечно. Смазки столько, что она сейчас заляпает Олегу штаны. — Ты течешь, — сообщает он Птице на ухо хриплым шепотом. — Ты течешь, потому что я прав, тебе нравится грубо. Всего-то нужно немного авторитета, нужно напомнить тебе твое место, и вот — течная маленькая омежка не может удержаться. Так сильно хочется на член? Запрыгивай, сука, поскачи. Птица не отзывается, и Олег решает помочь ему с мотивацией. Ещё пощечина. Другая. Птица сидит у него на коленях красный и злой, его уши уже малиновые от смущения, смазка пачкает бедро Олега. — Стыдно, да? Так грязно и стыдно, понимаю, — понизив голос, Олег касается испачканными в смазке пальцами пылающей щеки, проводит мокрую линию от скулы к губам Птицы. — Но это — неоспоримое доказательство. Можешь признать это, а можешь отрицать — так даже лучше, ты ведь давно догадался, что меня такое заводит. Видишь, как удачно наши предпочтения в сексе дополняют друг друга? Не стесняйся, попробуй себя на вкус. Немного смазки попадает Птице между губ. Олег размазывает остатки и завершает всё это очередной крепкой пощечиной. Шлепает по заднице для мотивации. — Поскачи, давай. Пользуйся, пока я даю тебе возможность самому что-то решать. Птица привстает немного, опирается на скованные руки, и Олег направляет изнывающий член внутрь. Там мокро и горячо, а смазки даже больше, чем нужно. Наездник из Птицы достаточно ленивый. Олег помогает ему, держа за бедра обеими руками, но Птица всё равно не может или не хочет скакать на нем в нужном темпе. Рассерженный саботажем, Олег отталкивает его, сбрасывает с колен и выдергивает свой ремень из шлевок. — Не ценишь мою доброту, — цокает, подтягивая Птицу за лодыжку на центр кровати. — Ничего, научишься. Я терпеливый. Олег рывком переворачивает Птицу на живот и складывает из ремня петлю. Он так давно этого не делал, что почти разучился. Серёжин максимум — шлепки ладонью. Птица оборачивается на него, открывает рот, но проглатывает такие очевидные мольбы о пощаде. Ремень со свистом опускается на аппетитные маленькие ягодицы. Птица кусает губы и вжимается лицом в постель, но слабый болезненный стон все равно сдержать не может. Олег замахивается, бьёт. Еще раз. Жалобные стоны посылают разряды электричества прямо к его члену. Олег по-армейски быстро скидывает брюки, стягивает через голову рубашку-поло и возвращается к наказанию. Десять ударов и короткий перерыв, а затем новая порция. Птица заглушает стоны в одеяле, вздрагивает и всхлипывает. Новый удар — сильнее, с оттяжкой. Ещё раз. — Ты можешь громче, сука. Похотливая маленькая блядь, ты даже сейчас течешь, правда? Выпороть бы тебя до кровавых соплей, научить послушанию… Озвучив мысль, Олег с неудовольствием понимает, что это пустая угроза. Он бьет Птицу вполсилы, ремень, конечно, причиняет боль, и нежные ягодицы Птицы уже ярко-розовые от ударов, но это даже близко не то, на что Олег способен. Он не может — действительно разозлиться, «избить до кровавых соплей», как грозился минуту назад. Хочет, но физически будто что-то мешает. Что-то останавливает его — словно натягивается метафорический поводок. Снова метка виновата? — Пожалуйста, я больше не могу, — Птица оборачивается на него со слезами на глазах. — Олег, мне больно. — Правда? Олег замахивается еще раз, последний и самый сильный, обрушивает удар. Птица взвизгивает и вскакивает, опираясь на скованные руки. Олег разворачивает его на спину и распихивает ноги в стороны. — Сейчас посмотрим. Больно, говоришь? Ты, кажется, забыл, что такое боль. — Ты ненормальный, — Птица смаргивает слезы, качая головой. — Олег, у тебя проблемы, так не может продолжаться… Ты убьешь нас рано или поздно. Это не пройдет само, ты больной, ты… — И ты у нас не самый здоровый, — напоминает Олег, отложив ремень. — Давай-ка проверим, насколько. Птица под ним расхристанный, со сбитым дыханием и пылающими щеками. Крепко прижав его за бедро, Олег мнет раскрытой ладонью вульву, размазывая обильную смазку. — Намок, как течная сука, — резюмирует Олег, но его грубые слова не коррелируют с восторженным тоном. — А строишь тут из себя поборника морали. Мы идеально друг другу подходим, понимаешь? Ты любишь жестко, но готов сопротивляться, чтобы мне было приятнее. Но по сути, в глубине души, ты в восторге от того, что и как я с тобой делаю. Бьюсь об заклад, тебя бы не впечатлило, если бы я был с тобой нежным и звал хорошим мальчиком. И тут Олег чувствует это — маленькое, непроизвольное сокращение мышц под своими пальцами. Это ещё, конечно, не оргазм, но Птица сильно возбужден — его всего дергает от Олеговых слов и касаний. — Ты прав, хватит трепаться не по делу, — Олег отстраняется, подмигивает Птице и тянется к тумбочке за кроликом-вибратором. — Пора переходить к десерту. Смазки много. Вибратор влетает, как родной, меньшее из двух «ушек» Олег располагает над клитором. Птица напряжен, но зря — Олег не собирается мучать его сильными режимами вибрации. Они здесь собрались, чтобы Птица кончил, и у Олега есть чувство, что это событие ближе, чем кажется. Включив вибратор, Олег щедро набирает смазки на пальцы и смазывает член, а потом тянется за новой порцией. — Раком встал, — приказывает Птице хриплым от возбуждения голосом, — быстро, блядь. Птица садится, неловко переворачивается, опираясь скованными руками. Основание лилового вибратора блестит от влаги, его мягкое жужжание почти не отвлекает. Встрепанный и красный, Птица смотрит на него, обернувшись через плечо, и его взгляд тяжелый, слишком комплексный, чтобы Олег мог разобрать его на составляющие. Это не ненависть, не желание, не покорность и не враждебность — это всё вместе. — Не надо так на меня смотреть, — Олег треплет его по щеке чистой рукой и подтягивает за бедра ближе, — ты же знаешь, что без анала я от тебя не отстану. Олег готовит его небрежно и торопливо. Шлепает несколько раз, чтобы тот не зажимался на его пальцах. Кончить хочется ужасно, и Птице, наверняка, тоже. Вибратор мягко, но неумолимо делает свою работу, подводя Птицу к оргазму. Олег наблюдательный: Птица говорит «нет», пока его тело изнывает от желания и кричит «да, ещё». У него сбивается дыхание, он кусает губы, чтобы заглушить стоны — Олег видит каждую деталь, хоть Птица и пытается скрыть признаки своего возбуждения. — Можешь поговорить об этом с Серёжей, кстати. Его я тоже хочу в этом плане, но он пока не набрался храбрости. Скажи ему, что с ним я буду очень нежным, а с тобой — нет. Можете составить график. — А еще ты можешь нахуй сходить с такими запросами, — с истинно подростковым нахальством отвечает Птица, но Олег только смеется. — Твои протесты были бы гораздо более уместными, если бы ты не тёк мне на пальцы, когда мы разговариваем, знаешь? Птица вспыхивает и умолкает. Олег не может не замечать то, как он изменился, как изменилось его отношение к Птице. В прежние времена он бы ударил пассажира лишь за одно матерное слово, а потом ударил бы просто так, потому что может. В прежние времена он бы не растягивал Птицу, пожалел бы смазки. Порвал бы и не терзался бы муками совести по этому поводу. Теперь же, когда он видит под собой вместо одноразового тела почти-Серёжу, всё усложняется. — Встань на колени, — приказывает Олег, вытирая пальцы от излишков смазки. — Прогнись. Птица делает это, хотя и без особого энтузиазма. Олег подталкивает его к изголовью и давит на поясницу, распихивает колени шире. Чтобы основание кролика не мешало, Птицу приходится поставить почти вертикально. Под этим углом будет больнее, но немного боли Птице полезно, чтобы не расслаблялся. — Руки на изголовье, — Олег пристраивается сзади него, размазывает по члену еще немного смазки. — И держись крепче, блядь. Головка давит между ягодиц с очевидным намерением, кролик мягко жужжит чуть ниже, и Олег чувствует отголоски этой вибрации. — Будешь послушной сукой? Или будешь ещё выебываться? Олег смакует момент: плечи Птицы напряжены, он весь сжимается в предчувствии боли. Перехватив Птицу под живот, Олег толкается внутрь, и его тут же стискивает и обжигает. Птица мокрый и тесный, а когда его киска занята вибратором, вход становится еще ýже, как будто Олег его вообще не растягивал. — Сраный ты мудак, — хнычет Птица, вцепившись в изголовье до побелевших костяшек, — мне больно! — Я знаю, — Олег тянется к основанию кролика и усиливает режим, сразу же чувствует членом разницу. — И мы оба знаем, что тебе это нравится. Достаточно болтовни. Олег прижимает Птицу к себе и начинает двигаться. Без спешки, чтобы не кончить слишком быстро, и без излишней жестокости. Он придерживает вибратор, чтобы тот не выскользнул, меняет нажим в поисках самой чувствительной точки, а свободной рукой хватает Птицу за шею и слегка придушивает. — Идеально. В тебе так тесно и горячо, такая послушная куколка для ебли. Кончишь для меня? — спрашивает, сжимая пальцы сильнее. — Бегу и спотыкаюсь, — шипит Птица, но вырваться из хватки он не может. Олег повсюду — он прижимает его за бедро, трахает и контролирует дыхание Птицы. Держится, чтобы не сжать нежную шею слишком сильно. Птица уже близок к оргазму, это очевидно. Его рваные вдохи сбиваются на жалобные стоны. Боль лишь подстегивает его удовольствие. Он упрямый, и Олег видит его насквозь. Прямо сейчас Птица представляет все самое несексуальное, что может придумать, чтобы не кончить. Если бы не пари, Птица бы давно достиг оргазма. Олег слышит хныканье, чувствует жар его тела, вибрацию и прерывистые выдохи-стоны. — А я думаю, ты сейчас кончишь, — решает Олег. — Потому что ты моя маленькая грязная сучка, которая слушается приказов. Перехватив его за горло, Олег впивается кусачим поцелуем ему в метку, глубоко насаживает Птицу на себя и пожинает плоды: Птица задыхается и кончает с криками, вырывается, но уже не может это остановить. Он сжимается на вибраторе — Олег чувствует сокращения, положив рядом пальцы. Хорошо знакомая теплая пульсация. Теперь пассажир не сможет ничего отрицать. — Вот так, умничка-Птичка. Молодец. А ну-ка, сожмись ещё немного. Выключив вибратор, Олег гонится за собственным оргазмом, втрахивает Птицу в изголовье, кончает быстро и сладко. Опускается на постель, чтобы отдышаться, и тянет Птицу за собой, но тот не настроен на обнимашки. — Так нечестно! — Птица поднимает крик, отбиваясь скованными руками. — Ты не имел права трогать метку, это против правил! Пари не засчитывается, ты не выиграл, это нечестно! — Нечестно? — Олег улыбается, вытаскивая мокрый от смазки вибратор из Птицы. — Мы не в третьем классе, ты в курсе? Ты кончил. Я выиграл. — Нет! — крик превращается в плач. — Нет, блять, так нечестно, ты не можешь! Нет! Птица давится воздухом и слезами, не справляясь с наплывом эмоций. Конечно, ему обидно. Серёжу после оргазма тоже часто на слезу пробивает, Олег не удивлён. — Не трогай меня! — Птица рвётся из рук, всхлипывает и выглядит таким несчастным из-за своего проигрыша, что Олег уже и не рад победе. — Если бы ты не давил на метку, я бы не кончил, ты мудак бесчестный, ты используешь этот рычаг контроля, зная, что мы с Серёжей беззащитны против него! Кусок говна без совести, без эмпатии! Убери руки! — Ну всё-всё, — Олег сгребает Птицу в охапку и придавливает своим весом к кровати. — Тише, не реви. Серёжу это обычно успокаивает, Птицу — с переменным успехом. Он плачет и вертится под ним, как уж на сковородке, но быстро понимает, что сопротивление бесполезно. Хлюпает носом, отворачивается от Олега, весь такой несчастный, зареванный. Олегу хочется его утешить. — В этот раз я не могу пойти тебе навстречу, птенчик, — Олег тянется к тумбочке за ключами и расстегивает на Птице наручники. — В воспитательных целях. Но в будущем мы посмотрим на твоё поведение и что-нибудь придумаем. Я не против идеи отпуска только для тебя и готов на уступки. — А потом ты снова передумаешь, — всхлипывает Птица, растирая запястья, — потому что ты самодур и тиран, и ты кайфуешь от своей власти, у тебя от нее фляга свистит уже давно. — Передумаю. А потом передумаю обратно, — Олег пожимает плечами. — Давай сменим тему, я не люблю с тобой ругаться. Лучше поцелуй меня. Птица широко распахивает глаза, ошеломленный просьбой. Только договорив, Олег вдруг понимает, что они действительно никогда не целовались. Птица сосал ему с разным (чаще отрицательным) уровнем энтузиазма, но чтобы целоваться — не было такого за все прошедшие годы. — Поцелуй, — повторяет Олег, смягчив тон. — Поцелуй меня, птенчик. Птица выглядит так, будто хочет засмеяться и заплакать одновременно. Его лицо все еще мокрое от слез, покрасневшее от криков и недавнего оргазма. Всё медленно и странно. Словно бы кинопленку, на которой записан их фильм, помяли и перекрутили в процессе съёмок. Птица садится прямо, Олег — напротив него. Золотые глаза изучают лицо Олега так внимательно, будто Птица видит его в первый раз. Он по-птичьи наклоняет голову набок, щурится и нервно теребит край рукава. Уголок его губ дергается в попытке усмехнуться или фыркнуть. — Ты серьёзно? — голос Птицы хриплый от криков. Птица пытается сделать вид, что ему пофиг, что это всё смешно и глупо, пытается выстроить между ними стену, но у него не получается. Олег видит сквозь эту хлипкую стенку толщиной с кусок картона, он видит, знает — и от этого знания внутри него что-то переворачивается. — Очень серьёзно, — Олег протягивает ладонь к его лицу и стирает влагу со щек, одну за другой, мягко. — Я люблю не только Серёжу, ты же понимаешь? Взгляд у Птицы нечитаемый, сложный и тяжелый. Олег не ожидает послушания, но Птица наклоняется вперед к его лицу и чуть приоткрывает рот. Его теплое дыхание касается Олеговой щеки, во встревоженных золотых глазах слишком много всего. Кажется, неизбежность насилия всё же повлияла на его покорность? Или дело не в этом? Если следовать логике, картина другая. Олег понимает, что Птица скорее сломался, чем влюбился, Птица не может справиться с эмоциями и поддается им — вот, что происходит. Голые факты не подразумевают их счастливого «навсегда», но оно отчего-то чувствуется именно так. Со стороны они выглядят по-дурацки: Олег потный и встрепанный, полностью обнаженный, Птица в задравшемся черном гольфе и носках, весь в смазке и сперме. Олегу так плевать на это. Птица давно заслуживал своего первого поцелуя. Несправедливо, что вся ласка доставалась Серёже. Олег пытается передать ему это ободряющим взглядом, мягким прикосновением к щеке. Говорить не хочется. Возможно, он надумывает то, чего нет, но Олегу кажется — происходит что-то очень важное, очень хрупкое и нужное. Медленно моргнув, Птица сокращает расстояние между ними и неловко прижимается к его губам.

***

После созвона с ландшафтным дизайнером Олег не зол, но основательно утомлен. Строящийся загородный дом требует внимания, а Серёжа занят соцсетью. Их утягивают рабочие вопросы и рутина, в шумном городе в Олеге поселяется противное тревожное фоновое чувство, какого не было на природе и в отпуске. Поэтому их недавно купленный участок под загородный дом — не блажь, а жизненная необходимость. Запертый в каменных джунглях Олег просто сойдёт с ума. Можно было бы получить какие-то легкие таблеточки по знакомству, но об этом Олег решает подумать позже. Завтра. В следующем месяце. У него есть другой способ очистить голову и избавиться от тревоги. Гораздо более приятный способ. Серёжи нет в кабинете, что само по себе ситуация исключительная. Олег не спеша прогуливается по жилому этажу, разминая затекшее от работы тело. Спальня — нет, гостиная — нет, и в спортивном зале, что неудивительно, Серёжа тоже не обнаруживается. Рабочих встреч у него сегодня нет, мероприятий вроде как тоже. В ванной льется вода, и Олег машинально тянется к ремню. Тяжесть с груди исчезает, ноги сами несут его вперед. В душевой кабинке угадывается хрупкий силуэт — Серёжа стоит спиной к нему, его волосы, отросшие почти до плеч, от воды кажутся медными. Вчерашние засосы на таком расстоянии не рассмотреть, но Олег знает, что они есть, может найти на ощупь, разгадать, точно карту сокровищ, точно созвездия. Он тихо прикрывает за собой дверь, по-солдатски быстро стягивает гольф и брюки. Не нужно спрашивать, кто это — Серёжа или Птица, потому что после метки Птица старается не отсвечивать, вылезает, лишь когда позовут. Они могли бы избежать многих проблем, если бы знали, как сильно метка поможет в контроле над Птицей. Сняв белье, он проходит к душевой кабинке и осторожно открывает стеклянную дверцу. Серёжа резко оборачивается, вжимается в стену, а потом, узнав Олега, выдыхает. — Ты меня напугал. — Извини, — Олег шагает к нему, вздрагивает, когда на него попадают горячие струи воды, — блин, как ты в этом моешься? Кипяток же! — Привыкаю к температуре в аду, — шутит Серёжа, сдвигаясь, чтобы дать ему место. Олег делает воду менее обжигающей, и наконец притягивает Серёжу к себе, целует его жадно и быстро. — Я соскучился, — объявляет, обняв его лицо руками. — У меня в организме критический дефицит моего любимого наркотика. — Всего пару часов не виделись, герой-любовник, — хихикает Серёжа, проводя по его плечам мочалкой. — О нет, это была вечность! И, кстати, я с хорошими новостями — беседке быть, дизайнер сказал, земля подходит для таких конструкций. Место для гриля передвинем чуть правее, к туям и розам, и всё поместится. — И правда, с хорошими, — Серёжа улыбается, но его реакция кажется Олегу заторможенной, а сам он какой-то варёный — а чему удивляться, если мыться в кипятке? — В субботу надо будет вырваться на денек из города, — Олег скользит ладонями ниже, касается сосков. — А то я совсем свихнусь. Сможешь оторваться от компа? — Постараюсь. — Хорошо, лисёнок, — Олег притягивает его ближе, обняв за талию. — Найду нам хороший СПА-отель, чтобы вокруг лес, тишина и никакого вайфая. От Серёжи пахнет только фруктовым гелем для душа, природный запах весь смылся, но это поправимо. Сейчас они немного пообжимаются в душе, а потом Олег заставит его хорошенько пропотеть — в постели, в кабинете или на кухне. Вероятно, «и», а не «или». Член заинтересованно дергается, прикасается к Серёжиному бедру. Олег подталкивает Серёжу к стенке душевой, зажимает и глубоко целует, обозначая свои намерения. — У меня созвон с маркетологами через полчаса, — извиняющеся отзывается Серёжа. — Не вопрос, главное блюдо оставим на вечер, — Олег накрывает ладонью шею Серёжи, гладит невесомо, но прямо над меткой, — а мы пока быстренько, давай? Он давит Серёже на плечи, и тот послушно сползает на колени. Олег сдвигается так, чтобы прикрыть Серёжу от струй воды, опирается руками о стену. — Посмотри на меня, малыш, — рокочет Олег, — хочу видеть твои глаза, когда ты берешь у меня в рот. Серёжа поднимает взгляд, заправляет мокрые волосы за уши, и эта картинка, этот нежный жест сносит Олегу крышу. У него стоит каменно, сердце бьётся в горле, в паху пульсирует. — Давай, лисёнок, — Олег шумно сглатывает, голос чужой и срывающийся. — Возьми его, не дразни меня. Серёжа обхватывает его ствол мокрой ладонью, медленно приближает лицо. Еще не лижет, замирает в миллиметрах от головки, и его дыхание обжигает чувствительную кожу. Смотрит на Олега, не отводя пронзительно-синих глаз, и, черт, он мог бы кончить только от этого. — Серёжа, давай же, — просит Олег, положив ладонь ему на затылок, — на третий раз я возьму дело в свои руки. Когда Серёжа наконец берет — глубоко, но аккуратно, без лишних жидкостей и звуков — Олегу приходится отвести глаза и впиться ногтями в собственные ладони, чтобы не кончить. Идеальный. Его лисёнок — идеальный в каждой детали, в каждом движении. — Умница, — Олег сжимает его волосы в горсти, но не контролирует темп, позволяя Серёже решать самому. — Еще, возьми поглубже, малыш, это идеально… Серёжа сосёт как обычно, а потом его лицо вдруг куксится в неопределенной эмоции, он отшатывается от Олега и сгибается в рвотном позыве. Раньше такого не было — он мог максимум закашляться, когда брал слишком глубоко, но до такого никогда не доходило. Серёжу скручивает на полу душевой, а когда блевать больше нечем, он надрывно кашляет. — Что такое? — Олег присаживается рядом, смывает всё с Серёжи и душевой кабинки. — Ты как себя чувствуешь? — Ммм, — неопределенно стонет Серёжа, держась за горло. — Что-то болит? Это же не из-за минета, правда? Закончив с уборкой последствий, Олег выключает воду и приносит им полотенца. Возбуждение мешает, но не критично. Кончить быстро он всё равно уже не сможет, а оставшееся скоро спадет. Накинув полотенце Серёже на плечи, он успокаивающе поглаживает его по спине, против воли залипая на нежных шейных позвонках, выступающих сквозь тонкую кожу. — Нет, — наконец выговаривает Серёжа. — Меня с утра мутит, наверное, съел что-то не то. — Угу, — кивает Олег сам себе. У него была мысль, что после метки запах Серёжи немного поменялся, но метка так и работает, разве нет? Она меняет всю гормональную систему. В Серёжином запахе шарлотки с корицей стало больше кисловатых свежих зелёных яблок. Необычно, тоже вкусно. — Но тебя так раньше не тошнило? — Так сильно — нет, первый раз, но тошнота уже была пару дней, я стрессовал из-за тех багов, ну, ты понял. Да, из-за какой-то технической херни Серёжа несколько дней был сам не свой — причем, по ощущениям Олега, Серёжино ментальное состояние ухудшали не сами баги, а многочасовые брейнсторминги с подчиненными. В конце дня он приползал к Олегу под крыло совершенно обессиленный и согласный на всё, что не требует от него движения. Олег не гордый — ему только повод дай вытащить любимые красные верёвки для шибари или обычные наручники с кляпом. И волки сыты, и овцы кончили. Но это уже слишком. От нервов так сильно тошнить не может. Олег делает всё на автомате, улетая мыслями очень далеко. Он помогает Серёже одеться в домашнее, одевается сам, пока тот чистит зубы. На Серёже свободный белый топ, открывающий полоску живота, длинные носки и короткие мягкие шортики — сочетание, которое обычно превращает Олега в похотливое животное, но сейчас всё не так. Олег смотрит на эту соблазнительную полоску кожи между шортами и топом, но не видит ее. Может быть, он не мог быть по-настоящему грубым и с Серёжей, и с Птицей не из-за метки. Может быть, это гормоны. Запахи. Инстинктивное желание защитить. — Подожди секунду, — просит он, когда Серёжа уже собирается выйти из ванной. — Я сейчас. Тест на беременность лежит в тумбочке на нижней полке, под разогревающей имбирной смазкой и вибратором-кроликом, купленным специально для Птицы. Руки у Олега подрагивают, ладони потеют, как у школьника на первом свидании. Маленькая коробочка жжет кожу. *** Нет. Серёжа изо всех сил гонит мысли в другую сторону, потому что иначе он сойдет с ума. Как он здесь оказался? Откуда в его руке маленький белый приборчик, напоминающий электронный градусник? Его принес Олег, точно. Сказал: «сделай, когда будешь готов, а я подожду снаружи». Серёжа и сделал — сразу же, чувствуя, что если не решится сейчас, будет оттягивать этот момент в бесконечность. Олег и правда ждет снаружи — скребется в запертую дверь, бормочет что-то умоляющее и ласковое, но Серёжа его даже не слышит. Звуки проходят насквозь, не задерживаясь. Серёжа думает обо всем и сразу, лишь бы не замечать количество полосок на этом странном градуснике. Пол холодный, а на холодном сидеть нельзя. От ядреной зубной пасты до сих пор щиплет язык, но зато уже не тошнит. Течка была где-то два с половиной месяца назад, значит, либо прямо тогда, либо после… Хорошо, что Птица успел постричь их до, потому что стричься ему теперь нельзя, плохая примета. Нет! Серёжа изо всех сил цепляется за другие, безопасные мысли, но они раз за разом приводят его к огромному слону в комнате. Серёжа думает о памятном закате на берегу Финского залива, о волчьем кулоне, который он отнял у приютской шпаны и отдал маленькому Олегу, думает о метке, о старом матраце на их съёмной однушке, о вишневом блейзере и… похоронке. Вот тогда, да — единственный раз в жизни — Серёжа жалел, что не забеременел от Олега по молодости и глупости. Тогда — жалел и в истерике рвал на себе волосы, осознавая, что от его любимого человека ничего не осталось — ни тела, ни памяти, ни генов в будущих поколениях. Но Олег вернулся, а желание заводить с ним ребёнка, напротив, испарилось, как ночной туман испаряется с восходом солнца. — Серёж, открой, пожалуйста, — в очередной раз звучит жалобное из-за двери. — Серёженька, прошу. Мы можем не говорить, мне просто страшно за тебя, пожалуйста. Нет. Серёжа не собирается шевелиться, открывать дверь или что угодно еще. Если он откроет глаза, то снова увидит этот странный градусник с двумя полосками, а он не хочет его видеть. Картинка и без того стоит перед глазами, выжженная под веками неизбежностью, режущей глаза реальностью. Нужно было озаботиться этим раньше, а не отдавать всё в руки Олега. Нужно было настоять на контрацепции, нужно было лучше контролировать себя в течку, а не просить узел. У Олега было больше власти, но и Серёже не стоило пускать всё на самотёк. Он не может думать о возможных путях решения проблемы, он застрял в этом конкретном моменте. Это не стадия отрицания, а словно бы все стадии разом, перемешанные в хаотическом порядке. — Открой дверь, пожалуйста, — просит Олег. — У меня есть отвертка, но я не хочу делать это силой. Всё будет, как ты захочешь, мы поговорим или не будем говорить вообще, только впусти меня, пожалуйста. До двери — всего три шага, но Серёжа не может подняться на ноги. Странный градусник жжет ладони. Он подползает к двери, тело ощущается чужим и неповоротливым, хотя внешне ещё ничего не видно, разумеется. Садится, подтянув колени к себе, затылком стукается в дверь. — Я не открою, — отвечает наконец бесцветным голосом, — я не могу. — Но так я не смогу тебя обнять, родной, — в голосе Олега читается беспомощность, он растерян. — А ты не очень хочешь говорить сейчас, так? Мы не обязаны. Я просто хочу дать тебе немного комфорта, помочь тебе успокоиться. В этом, нахуй, и проблема! Олег всегда не дурак пообниматься, накачать Серёжу своим запахом, теплом и касаниями, но это больше не сработает. Плод не рассосётся обратно, проблема не исчезнет от того, что Олег его успокоит и зацелует. — Хватит! — вырывается у Серёжи. — У тебя на всё один ответ, но это… Я не могу. Не могу! Слёзы, наконец, приходят. Серёжу не накрывает полноценной громкой истерикой, но они катятся из глаз неостановимым потоком, грудь сдавливает, не давая вздохнуть. — Серёж, — мягко зовет Олег из-за двери, — тебе страшно, я знаю, любовь моя. Мне тоже. Но мы вместе со всем справимся, только позволь мне помочь. Серёжа закрывает лицо руками и плачет. У него же был нерегулярный цикл после Рубинштейновских экспериментов, ну почему? Почему именно в этот раз не пронесло, за что ему это? Разве он недостаточно в жизни страдал? — Я никогда не смогу полностью ощутить то, что чувствуешь ты, — продолжает Олег, — ни один альфа не сможет, но я думаю, ты боишься. Ты хочешь проснуться и забыть это всё, как страшный сон. Хочешь знать… — Я хочу знать одно, — обрывает его Серёжа, — подпишешь ли ты разрешение на аборт. Из-за метки это решение теперь не моё, и я хочу, чтобы ты ответил — «да» или «нет». Олег молчит: один удар сердца, два, три. — Да. Серёжа на ощупь тянется к дверному замку, когда Олег договаривает: — Могут быть медицинские показания, генетические болезни, я, разумеется… — Нет! — Сережа подавляет в себе порыв истерически рассмеяться. — Ты прекрасно знаешь, что я не об этом! Я спрашиваю — если я просто не смогу, если захочу избавиться от здорового плода, если решу, что не готов. Ты подпишешь эту ебаную бумагу или нет?! — Подпишу, — после очередной паузы отвечает Олег. — Я хочу с тобой ребёнка, но не ребёнка без тебя. Ты — мой главный приоритет, моя главная ценность, и так будет всегда. Вакуум в голове осязаем. Плотный, душащий. Серёжа выдыхает, не осознавая, что задерживал дыхание. Он щёлкает дверным замком и падает — в пустоту, в безмыслие — но оказывается у Олега в руках. Голова кружится, в глазах все плывет от слёз и нервного перенапряжения. Он не в обмороке, но и не в полном сознании тоже. Олег, не давая ему упасть, поднимает его на руки и куда-то несёт. Слёзы текут автономно, Серёжа не может их остановить, но пока может сдерживать рвущиеся из груди рыдания — полноценная истерика никому из них не нужна. Да, Олег пообещал, что даст согласие, но всё не может быть так просто. Ощущение неотвратимо надвигающегося пиздеца сдавливает грудь и горло. Олег устраивает его на диване, приносит плед и сладкий ягодный чай. Становится не сильно лучше, но хотя бы теплее — Серёжа и не осознавал, что замерз, пока плакал на полу в ванной. — Серёженька, послушай меня, — Олег берет его за руку, присев на край дивана, — мне важно, чтобы ты понял — я люблю тебя больше всего на свете и ни за что не сделаю тебе снова больно. Метка не означает, что ты больше не распоряжаешься своим телом. Я не пещерный дикарь, и я не хочу забирать у тебя выбор. Но я хочу, чтобы мы с тобой поговорили об этом — не обязательно сейчас, потом, когда ты немного успокоишься. Для меня эта беременность — не проблема, которую нужно решать, а подарок. Живое воплощение нашей с тобой любви. Шанс, которым мы можем воспользоваться. — Но я не могу. Серёжа пытается, честно пытается думать логически, подготовить аргументы, но в голове бьётся на повторе: «Ты должен был настоять на презервативах. Должен был пить таблетки.» Птица отмалчивается, не присоединяясь к сеансу самобичевания, но Серёжа и без него справляется с тем, чтобы упасть в глухое отчаяние. — Это правда, я не могу, я не готов, я боюсь этого всего ужасно, пожалуйста, не заставляй меня. — А чего именно ты боишься? — Олег заглядывает ему в глаза, бережно поглаживая запястье. — Давай разложим по полочкам каждый отдельный аспект, и я поделюсь тем, как я это вижу. Серёжа молчит, борясь с желанием по-детски спрятаться под плед, избегая разговора. У него нет серьёзных аргументов, есть только страх. Страх, чёрная метка и странный градусник с двумя полосками, оставленный на полу в ванной. — Начнем с самого начала, да? В беременность ты будешь окружен заботой и лучшими врачами, я возьму на себя все рабочие вопросы, будешь включаться в процесс, только если заскучаешь дома. Пол будущего ребенка мне не важен, я не стану воспитывать альфу «настоящим мужиком» или запрещать омеге самовыражаться. Многих пугают роды — я это понимаю и устрою всё лучшим образом, будет кесарево даже без показаний, альфе они не посмеют отказать. Я буду рядом каждую минуту. О да, это факт. Олег одним лишь фактом своего существования решит всё, чего Серёжа никогда бы не добился сам. Чёрная метка на омеге придает статус именно альфе; если Олег будет с ним на протяжении всего пути, ни о какой карательной омегологии, а тем более об акушерском насилии, и речи не будет. — Потом станет сложнее: маленькое существо в доме, требующее внимания, нерегулярный сон, но, Серёж, мы больше не нищие студенты. Ты знаешь, что мне только в радость заниматься домом, и мы наймем нянечек, клининг, да кого угодно. В Корее так вообще родивших отправляют сразу же в санаторий поправить здоровье, в том числе ментальное. Я понимаю, какой это труд, какая жертва, я… — Да какие из нас родители, ты серьёзно? — нервно усмехается Серёжа сквозь слёзы. — Тебе напомнить наше детство? Я не представляю, как это, у меня никого не было, я не справлюсь с целым ребёнком, это же не кот из приюта, это отдельная личность! — Я надеюсь, в списке твоих страхов нет страха, что я оставлю тебя с этим один на один? Потому что, черт, это было бы обидно — если подобная мысль вообще существует в твоей прекрасной голове. Я буду рядом, всегда, Серёж, обещаю. Я не воспринимаю заботу о ребёнке как «помощь» омеге, это такая же моя обязанность. Ты не будешь завален домашними делами, ты сможешь работать, мы разделим этот опыт на двоих. Только смерть разлучит нас, любовь моя. Олег протягивает ладонь и гладит Серёжу по лицу, стирая соленую влагу. Серёжа смотрит на свою руку; помолвочное кольцо из белого золота жжет безымянный палец, лучится радужными искрами из-за слёз в уголках глаз. — Птица больше не представляет для ребёнка опасность. Серёж, мы дадим этому малышу столько любви и заботы, сколько не было у нас, именно потому, что мы знаем ценность этим вещам. — Да, — вздыхает Серёжа, — только мы оба с головой не дружим. Я не хочу ворошить прошлое, но если ты снова навредишь мне — это одно, а если ребёнок будет капризничать, и ты решишь наказать его… — Этого не будет, — Олег испуганно сжимает его руку в своей. — Как только мы разгребем тот завал с багами, я пойду на терапию, обещаю. Я осознаю, что у меня есть проблемы с агрессией, но я хочу проработать это со специалистом, чтобы ни тебе, ни будущему ребёнку ничего не угрожало. Серёжа не верит. Олег и терапия — вещи из разных миров, но ему так хочется поверить — хоть на мгновение представить, что это правда. Серёже страшно, он устал от слез и тяжелых эмоций, и ему безумно хочется в это поверить. Это несложно. Простое ментальное упражнение. Метка была случайностью, а до этого были наркотики, а не настоящий Олег, а за метку десятилетней давности глупо злиться — они оба были молодыми и дурными. «Ну и дурак,» — лаконично отзывается Птица. — «Я не жду от тебя многого, метка действует на нас обоих, но ради всего святого, Серёж, ты же не собираешься рожать ему ребёнка?» — Я не знаю, — отвечает Серёжа и Птице, и Олегу. — Мне страшно, и я ни в чем не уверен. Было бы лучше, если этого бы не случилось, но… Но еще два года, и ему уже тридцатка, а врачи с двадцати шести записывают омег в старородящие. Его здоровье, особенно то, что касается регулярных течек, далеко от идеала, и есть ненулевая вероятность, что забеременеть по желанию в будущем будет непросто. «Нет, даже не думай в эту сторону!» — каркает возмущенно Птица. — «Срок минимальный, это даже еще не яйцо, твой маньяк согласился всё подписать, ты должен воспользоваться этим!» «Даже Олег не говорит, что я ему что-то _должен_, а ты как-то много на себя берешь,» — огрызается Серёжа. «Хорошо, считай это дружеским советом,» — смягчается Птица, — «хотя тело наше общее, и у меня больше прав участвовать в этой дискуссии, чем у Волкова. Просто не принимай это решение назло мне, Серёж, я тебя очень прошу. Ребёнок привяжет тебя к нему сильнее метки, мы никогда не сможем уйти, если…» «Знаешь, если бы ты не чурался наших течек, как огня, если бы не ненавидел так сильно омежью природу, ты бы мог помочь мне избежать и этой метки, и прошлой, а не прятаться трусливо в подсознании. Очень удобно надеть белое пальто и считать себя гением разума, когда ты всю жизнь скидывал на меня все эмоции, чувства, течки и перепады настроения.» «Дело не в эмоциях, не они довели нас до этой ситуации. Не надо обвинять меня в том, что твой альфа — абьюзивный мудак, окей? Я тебя годами умолял забыть его и жить дальше.» «Ну извини, что я так не могу!» — взрывается Серёжа. — «Извини, что я умею любить, что не могу просто выкинуть из жизни своего единственного близкого человека! Извини, что мои глупые чувства не укладываются в твою идеальную картинку сепарации от альф и дивного постмодернизма!» Слёзы брызгают с новой силой. Олег, не понимая их причины, притягивает Серёжу к себе, позволяя спрятать лицо в своей шее, где запах сильнее всего. — Я не знаю, — повторяет Серёжа, всхлипывая, — Олеж, я не знаю… — Но это не «нет», я правильно понимаю? — спрашивает он с робкой надеждой, поглаживая Серёжу по спине. Серёжа думает о семье, которой у него никогда не было. О бесформенном клубочке клеток размером с оливку, в котором смешались их гены. О необратимости метки, о неизбежности совместного будущего, о помолвочном кольце и загородном доме, который они строят. О своей любви к Олегу и о любви Олега. О золотом закатном солнце на Финском заливе, с которого всё началось. — Это не «нет».