Дар

      К ночи, находясь в принятии тяжёлого решения и пребывая в немилости сам у себя, король оказался потревожен странным звуком. Под свод проникла летучая мышь из Гундабада и, сбросив посылку на стол царю, сию же секунду оставила его одного.       Трандуил развернул кожу. Три крупных бриллианта-дара он смахнул в сторону с небрежностью, с которой смахивают со стола упавшие на него засохшие лепестки. Глаза вчитались в Чёрное наречие.  

Ashûk urbh. Ugur marrabazh?

«Одинокая гора. Возьмёшь себе?»

        Передел земель к востоку от Мглистых гор уже начался, понял король. Впрочем, Торин Дубощит был ещё жив. В этом царь не сомневался. Сумей Бледный Орк заполучить голову гнома, он позаботился бы о том, чтобы разнести эту весть во все концы Средиземья.       Значит, Одинокая гора будет первой. Чёрные армии окажутся у неё в три счёта, благодаря подземной реке. Но когда они выйдут? Завтра? Сию минуту, пока он читает это письмо? Король задумался так крепко, что сжал послание в кулаке до скрипа кожи. Нет... Работа над кораблями была ещё не закончена, вспомнил он. Сколько времени понадобится урукам, чтобы пустить баржи в ход по реке? День или два. Трандуил глубоко и тяжело вздохнул. У него ещё было время. Было...       — Я всё исправлю... — едва слышно прошептал он.         Ночь для царя вышла тягостной. Трандуил просыпался вновь и вновь, отгоняя рукой дурман цветения. Он заставлял цветы исчезнуть своей магией всякий раз. Но всякий раз, что он снова открывал глаза, они заполняли его спальню, как прежде. Успокоение принёс лишь странный сон, видимый им не в первый раз: его руки превращались в побеги, его ноги становились корнями, а собственное сознание ему больше не принадлежало.       К утру он не узнал себя в зеркале. Кожа потускнела, глаза утратили свой блеск, плечи поникли.       — Я не смогу... — сказал он сам себе, словно бы в бреду. — Я ослаб. Как сделать то, что должно, когда силы покидают? Твоя магия слишком могущественна. Зачем, скажи, я её унаследовал? Знаю. — Вдруг резко отвернулся он от отражения. — Знаю. Ради этого дня. Всё ради этого дня.       Голос матери, бывало, шептал ему что-то во снах, но сейчас, наяву, не было слышно ни звука.       Он растёр холодные руки. Сегодня одежды были ему не нужны. Но король всё же накинул на тело плащ. Накидка была под стать осени: шита медной и золотой нитью, с богатым воротом и утеплённым капюшоном. Голову в этот раз не украшали ни корона, ни тиара. Сегодня его титул значения не имел. Так он решил.         Стол был закидан посланиями из Гундабада. За ночь прибыло ещё четыре. Не прочитав ни одного нового письма, Трандуил собрал вместе все послания-на-коже. Он держал их в руках, пока тёплое белое пламя не охватило кожаный ком. И лишь когда то, что было в его ладонях, осыпалось наземь пеплом, он направился к выходу. Напоследок, оглядев цветы, он прошептал:       — Прощайте. Прощайте, мои прекрасные ошибки.       У дверей снаружи сидел Креад. Он спал и не слышал шагов своего повелителя. Трандуил ласково овеял его рукой, отгоняя все дурные сновидения и головную боль, что встретит эльфа при пробуждении.       Как прекрасен был дворец в охряном осеннем золоте... Почему он не замечал этого прежде?       Ладонь сжимала единственный дар, что Трандуил захватил с собой из дворца — чёрный камень-кристалл. Быстрые ноги Фиа принесли короля к месту их первых с орком встреч, таких сомнительных и волнующих. Река. Ивы. Земля расступилась под ладонью эльфа, раскрывшись ему маленькой ямкой. Здесь, между изумрудными ивами и тихой рекой, он закопал в землю чужое «сердце». Он исполнил своё обещание. В этой красивой глуши он сохранил его.  

· · • • • ✤ • • • · ·

        Башни Гундабада показались впереди. Они тянулись ввысь к стальному небу. Трандуил спешился, как вдруг Фиа легко боднул его головой. Как только эльф пытался делать шаг, его сразу подталкивали в обратном направлении.       — Не бойся за меня, друг, — обхватил ветвистую голову Трандуил.       Олень всхрапнул, мотыляя в стороны ушами.       — Здесь нам с тобой придётся проститься, — прильнул эльф к его лбу своим.       Олень мотнул головой.       — Фиа, не смей ждать меня, понял? Скачи к дому, — говорил король. — Теперь слушайся голоса моего сына. Помогай ему. Он мудрее меня.       Закрыв огромные глаза, олень прижался к щеке эльфа.       — Прощай, — прошептал ему царь.  

· · • • • ✤ • • • · ·

      Ворота Гундабада распахнулись, едва Трандуил вступил в ущелье. Орки в тревоге расступались перед ним, как и прежде. Как и прежде, они подолгу провожали его взглядами. Он, острее принимая всё в этот день, запоминал, казалось, каждый поворот пещер, каждую встречную физиономию и каждую трещину, видимую им в стене.       Он направлялся к Бледному Орку, к вершине горы, но неожиданно встретил его раньше, у подъёмника. Азог шагнул ему навстречу растревоженный и хмурый. Может, виной его настроению были четыре не прочтённых царём письма. Может, они требовали ответа и, не получив его, орк потерял терпение. А может, отсутствие эльфа затянулось, и тоска Азога, если таковая вообще могла быть свойственна оркам, заставила его отправиться на поиски лично.       — Ко мне, наверх, — скомандовал.       Трандуил подчинился. Подъёмник увлёк его ввысь к покоям. Рассеянный свет падал мягкой колонной через потолок. Через время достаточное для того, чтобы можно было выместить ярость на ближайшем патруле, в комнату вступил и Азог.       Взгляды встретились. Король медленно ослабил застёжки плаща, затем и вовсе сбросил его с плеч. Так он стоял, нагой и величавый, словно точёная статуя, вырезанная из самого лунного света. Призывая. Маня.       Страсть захватила их.              В тот же миг они притянулись друг к другу, в тот же миг руки принялись ласкать, касаться. Желание было столь сильно, что не оставалось сил даже для слов. В этот раз, последний, король уступил их общему желанию и, расположившись на ложе между ног любовника, коснулся языком его головки. Наверху раскатилось тихое томительное рычание. Обхватив рукой ствол, эльф двигал кулаком, накрывая член губами. Против воли или по её велению, но стоны стали рваться из собственной груди. Они были глухими и чуть слышными, но орк, в ответ на них, стал вскидывать вверх бёдра, едва сдерживаясь.       — Aaaa…. Amol nârbuthagh pumogbal…        Рука короля ходила вверх-вниз. Язык ласкал мягкую кожу вокруг головки. Затем всё ниже и ниже, спускаясь к основанию.       — Prokai naru voz-za.       Рука эльфа скользнула вниз, сжала. Следом же его рот накрыл чужой пах. Стон, что король услышал сверху сразу после этого, был по-особенному новым. Горячие крупные капли семени стали падать на пах и живот, смешивались со слюной, помогая пальцам легче скользить.       Не медля ни секунды, эльф подтянулся выше. Обхватив ногами твёрдое туловище под собой, он оказался на нём сверху. Моментально осознав, что к чему, Азог обхватил царя за талию и ягодицу, помогая ему опуститься на свой снова твердеющий член настолько плавно, насколько позволяло их общее терпение.       Привыкая к каждому новому дюйму, Трандуил вскоре опустился на чужие бёдра до конца. Рука орка бродила по его телу от сосков на груди до истекающего прозрачной влагой члена.       — Nargiz daggog vatogbal...       С мгновение их тела пребывали в покое, рты затягивали в себя стылый воздух зала. В следующую же секунду бёдра короля грациозно приподнялись ввысь, а затем медленно опустились. Лёгкий тихий стон сорвался с его губ. Он повторил движение. Затем снова, но немного быстрее. Словно наездник, подкидываемый спиной лошади, он вновь и вновь опускался на неё в темпе нежном и неторопливом и, чем дальше, тем менее скованном. Всякий раз, когда он усаживал бёдра вниз до конца и вбирал в себя член целиком, из груди его вырывались короткие выдохи-полустоны. Золотые волосы вспыхивали, взметаясь вокруг плеч и шеи. Взгляд был затуманен.       Азог, что позволял царю вести, всё это время едва сдерживался. Плотно сомкнув челюсти и ритмично выдыхая через нос, он не спускал с эльфа жаждущего взгляда и в конце концов сорвался.       Одной рукой помогая себе удерживать эльфа на весу, он теперь вбивался в него сам. Жёсткий ритм, хлопки кожи о кожу и громкие стоны — эти звуки наполняли каменный зал и бились о его стены.       Чужие бёдра вбивались в короля снизу, а собственный вес делал эти проникновения глубокими. От каждого из них душа загоралась искрами. Пол вспыхнул золотом сотен лепестков, застеливших его в раз до самых стен.       Судорожно притянув к себе чужую руку, король прижался лицом к большой ладони требовательно, нежно, отчаянно. Кончил. Чужие бёдра подбросили его вверх ещё несколько раз, затем остановились. Хриплое дыхание орка сбилось. Он удерживал царя на себе, вталкивая в него семя последними рывками. Выдохнул медленно, сердечно, как выдыхают те, кто неустанно трудится, чтобы получить желаемое. Глаза застекленели усталым наслаждением. Они глядели в точно такие же — напротив.       Соскользнув с чужих бёдер, эльф опустился на ложе рядом. Правая рука орка накрыла его бедро, чуть сжав. Эта рука, эти касания, все без исключения прикосновения последних минут для Трандуила были ценнее любых самоцветов.            — Ты делаешь со мной... странное, — произнёс вдруг орк.       Несмотря на общую нахмуренность, голос его прозвучал довольно. Не понимая к чему тот ведёт, царь молчал.       — Я становлюсь сильнее, — задумчиво продолжил Азог, разглядывая свой острый протез так, будто на его месте вот-вот должна была отрасти полноценная рука. — Сильнее... Да.       — Потому что я слабею... — прошептал на это Трандуил. Голос его был тих, поэтому уши любовника не различили его слов.       — Мы возьмём Одинокую гору, — спокойно объявил Бледный Орк. — Забирай её себе.       Раньше подобное предложение вызвало бы у Лесного короля смех. Сейчас у него не было сил даже на это.       — Нет, — кратко отказал он.       — Я переплавлю ради тебя всё её золото.       — Зачем? Чтобы отлить из него ещё одну мою статую?       — Да, — кивнул орк. — Камень был для такого плох. Золото — другое дело. Золото достойно.       — Знаешь, Валар Аулэ — покровитель всех детей камня. Только представь его недовольство, если в гномьем королевстве появится статуя эльфа из чистого золота... Боюсь, он сравняет горы с землёй.       — Ты смешно говоришь. Мне что, бояться khozd-shrakhun unarug? Кто Аулэ против него? Против первого из azhan? Против самого Моргота.       — Аулэ вылепил землю, по которой ты ходишь, — осадил его царь. — Прояви больше почтения.              Бледный Орк на это ничего не ответил. Лишь мотнул головой и недовольно толкнул носом воздух. Азог был неглуп и наверняка знал, что Повелитель тьмы, так почитаемый им, в древности и сам учился у божественного кузнеца Аулэ. Во всяком случае, до тех пор, пока его чёрная душа не захлебнулась в такой же чёрной зависти.       — Ты отказываешься от золота и камней Одинокой горы? — проворчал орк. — К чему эта трусливая «вежливость»? Или самоцветы тебе опротивели, Цветок?       — Не называй меня так.       — Оставь свои игры. Ты будешь с нами, поэтому ты должен запомнить: uruk берут то, что хотят. Ты должен делать так же.       — Если я буду делать так же, вы все будете мертвы.       Азог рассмеялся.       — Это мне по душе. Хочешь биться с моими легионами?       «Глумись, моё несчастье. Глумись», — откликнулись на это мысли короля, но ни одно слово не сорвалось с его губ.       Бледный Орк поднялся с ложа. Его ступни зашуршали золотыми цветами, одолевшими пол и расползшимися от постели к стенам.       — Убери это, — недовольно произнёс Азог, обводя рукой пространство под собой.       — Не могу, — ответил эльф. — Это происходит помимо моей воли.       — Ты не можешь распространять здесь свою магию. Здесь мои владения. — Обернулся к нему орк.       — Они появляются, когда мне хорошо, — последовало неохотное объяснение.       Азог замолчал. По всей видимости, довод был для него тяжёлым и неподъёмно веским. Растительность, столь нелюбимая им, оказалась индикатором удовольствия любовника. Однако и менять устоявшуюся бесплодность своей каменной берлоги он явно не собирался.       — Я чую магию в них, — произнёс он с презрением. — Она как хворь. Эта зелень дурманит. Убери.       — Не могу.       — Можешь.       — Могу, — устало выдохнув, согласился царь. — Но стоит мне отвлечься, всё снова зарастёт.       — Хм. — Орк огляделся кругом в недовольстве и задумчивости, вероятно, решая, готов ли он мириться с цветами и пожертвовать в их распоряжение свои бесценные холодные стены, или нет. Заметив, что Азог надел броню и уже затянул ремни на доспехах, Трандуил окликнул его с ложа.       — Ты уходишь?         — На рудном дворе драка, — пояснил он. — Скоро вернусь. Будь здесь.       — Когда вы выступаете на гору?       — Сегодня в ночь.       Трандуил кивнул сам себе. Тихо, незаметно, грустно.       — Исполни мою просьбу, — сказал он.       Орк распрямился, затягивая ремень.       — Говори.       — Отправь сейчас Демона на охоту.       — Зачем? Ты голоден?       — Сегодня редкий день. Если отправишь, он поймает лучшую свою добычу. Я знаю.       — Хм, — натянул наруч орк. — Что это? Какое-то эльфийское поверье?       — Это моё пророчество, если желаешь.       Орк снова хмыкнул.         — Хорошо, — шагнул он к двери.       — Azog, — вновь окликнул его король, в последний миг перейдя на Чёрное наречие.       Орк обернулся. Высокий, насупленный, бледный. С жёсткой складкой рта. Страшный. Неустанный. Немыслимый. Король заставил дрожь покинуть голос, но чувства скрыть не удалось.       — Urgha sha lat dâshag. Arkû, — произнёс он, пытаясь побороть ком, что давил горло.       Азог ухмыльнулся медленно и довольно.       — Zash ghûlub. Gâkh.       Взгляд. Последний. Долгий. Дверь захлопнулась. Как только Бледный Орк ушёл, грусть, что витала у сердца всё утро, навалилась такой чёрной тяжестью, что на миг королю показалось, будто бы в одиночку ему её не поднять. Но он вспомнил о доме, о сыне и своём долге, и его дух укрепился. Сострадательный дождь и не думал лить. Ни одна капля не упала с неба.       Собравшись и накинув на тело плащ, Трандуил оставил логово в горной вершине. Он держал путь вниз по неровным ступеням, вырезанным так, словно тот, кто их делал, ненавидел ноги. Он спускался на подъёмнике из бивней. На уровне пересечения разгрузочных штолен он остановился и призвал к себе величественным жестом нового начальника дозора, вечно несущего свою вахту на этом перекрёстке. Тот ошалело и с опаской подковылял к Трандуилу, повинуясь его жесту.       — Вели дозорным и постам из крепости вернуться в гору и закрыть все выходы, — произнёс Трандуил на всеобщем, зная, что начальник дозора понимает его.       — Железный Цветок не властен здесь, — злобно прохрипел орк. — Durbagashi решает такие...       — Это приказ Азога Осквернителя. Делай, что велено, крыса. Не то в обед рабы из нижней шахты будут хлебать бульон из твоего черепа, — уничтожающе взглянул на него король.         Вспучившись и задёргав лицом, не то от страха, не то от очередного приступа орочей ярости, начальник дозора бросил: «будет исполнено» и кинулся к воротам.       Выждав четверть часа, Трандуил продолжил свой последний путь вглубь горы. Кругом сновали клети с рабами и шахтёрами, водоподъёмники и бревноподъёмники, мелькали горные выработки, строительные и разведочные, и тоннели, тоннели, тоннели... Гора была ими изрыта.       Воины-уруки заполняли собой пещеры на нижнем уровне, поближе к гавани и кораблям, а орки из гарнизона и стражи крепости скоро сами запрут себя в скале, знал Трандуил. Одному Эру было известно, сколько тысяч врагов сейчас скопилось в Гундабаде одновременно. Эльф прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Этот шанс был его даром?       Широчайшей, высочайшей и самой плотно набитой орками пещерой из всех была центральная буровая. Перед главным винтом находилась обширная площадь. Просторная и переполненная, она тут же притихла при его приближении. Ноги эльфа касались пола почти неслышно, а гулы и хрипы сотен голосов утихли. Расступаясь перед царём, орки глядели на него с подозрением и, чем дальше, тем тревожнее и тревожнее делались их физиономии. Возможно, что-то звериное в тот день подсказало многим из них, что надвигается беда, что опасность совсем близко.       Заняв место в самом центре площади, Трандуил наконец остановился. Шумы совсем смолкли, и за секунду до своего конца король успел насладиться тишиной.       Магия билась в нём волнами о шлюзы, и, вдохнув воздух в последний раз, он выпустил наружу её всю. Без остатка. Превращение случилось так быстро, что многие уруки в страхе не успели пошевелиться и помыслить о бегстве. Тело эльфа больше ему не принадлежало. Теперь это тело стало сосудом для магии роста и цветения. Ноги больше не были ногами, а ступни ступнями. На их месте каменную твердь пробили могучие и глубокие корни. Вместо туловища ввысь вытянулся зелёный стебель невиданных  размеров. На месте рук оказались сотни зелёных листьев, а прямо над ними сформировался серебряный бутон столь огромный, что не пролез бы даже в южные ворота.       На миг всё вновь утихло. Бутон, блестящий и тяжёлый, созрел и замер, а орки позастывали на местах, явно не зная, бежать им от огромного цветка или же рубить его стебель. Ни один из них в тот момент не догадывался, что даже если бы уруки сею секунду кинулись из буровой прочь, сметая с ног своих сородичей, уцелеть бы им это всё равно не помогло. Потому что миг спустя гигантский бутон раскрылся. Раскрылся, как поступают все бутоны, но только в тысячи раз быстрее. Лепестки золотые, как звёзды, раскинулись из сердцевины за мгновение. Огромным куполом, сильнейшим взрывом. Цветок высвободил их наружу вместе с плотным серебристым дурманом. Облако этого странного газа выросло, в миг охватило всю буровую и понеслось от неё вверх и вниз по всем примыкающим штольням.       Прежде чем орки поняли, что к чему, и бросились врассыпную, полсотни уруков, что были ближе всех к цветку, уже упали замертво. Через мгновение на полу оказалась ещё сотня, а в следующий миг и вторая. Серебряный дурман валил всех с ног на землю. Гора, испещрённая ходами и тоннелями, пропускала его без препятствий во все шахты и подземные залы. Раскидываясь по пещерам, он выкашивал тысячи: крепких, доходяг, смельчаков, трусов, орков с Мглистых гор и гоблинов-рабов из шахт. Тех, кто молотил дубинами по закрытым воротам, давя других, и тех, кто голыми руками пытался сражаться с воздухом. Не выбирал он и между кастами. Косил и рядовых и генералов, и капитанов и вождей. Варгов и летучих мышей кровопийц, что не успели покинуть гору через щели в сводах. Дым заполнял Рудный двор и шахты лифтов. Арену и подземную гавань.       Спустя половину часа всё было кончено.       Когда последняя глотка, что могла предсмертно хрипеть, замолкла. Когда последняя рука, что скреблась когтями о камень, опустилась. Когда тот, кто был намерен уничтожить жизни и свободу Средиземья, больше не дышал. Когда цветок, шелестя золотыми листьями, опал на камни и иссох. И лишь когда минули сутки с этих пор, тогда одинокий ворон высоко в небе заметил над пиком Гундабада серебристую дымку и почуял в закупоренной цитадели смерть.       Огласив тишину окрестностей своим каркающим криком, он помчался в Ривенделл.