Тихая игра

Так вышло, что почти сразу они стали видеться чаще. Спустя неделю к вечеру пятницы добавилась среда. По средам Антон уходил из университета рано, и в это же время Арсений обычно заканчивал с визитом в Спорткомитет. Выяснилось это случайно: он как раз шел к остановке, когда навстречу из-за поворота вывернул Антон. Разговорившись, они по привычке дошли до парка, чтобы сыграть несколько партий, и с тех пор так и проводили в нем каждую среду, засиживаясь за шахматным столом до тех пор, пока в темноте уже невозможно было отличить белые фигуры от черных. Спустя время к пятнице и среде добавилось воскресенье. Как-то раз Антон пожаловался, что никак не может начать работать над диссертацией, и Арсений, который летом время от времени увлекался ранними прогулками, предложил ему присоединиться, чтобы вместе дойти до библиотеки. — Лучшее место, — говорил потом Антон. — Никого нет, тишина. Сидишь себе, сколько хочешь чихаешь. И думается в два раза быстрее, чем дома. С тех пор каждое воскресное утро они встречали на Арбате. В выходной день даже в центре Москвы было тихо и сонно. Арсений всегда приходил первым и, дожидаясь Антона на пороге единственной открытой булочной, облокачивался на нагретую солнцем кирпичную стену и лениво рассматривал редких прохожих. Запыхавшийся от быстрого шага и жаркого утра растрепанный и помятый Антон появлялся минут через десять. В булочной он без конца зевал, бестолково оглядывался по сторонам, будто его тело проснулось, а голова еще не успела сообразить, где они с телом вдруг оказались, и каждый раз разглядывал свежеиспеченные, румяные, все как на подбор пирожки на витрине такими осоловелыми глазами, будто впервые в жизни видел выпечку. Сколько Арсений, больше веселясь, чем всерьез, ни спрашивал у него про начинку, Антон только пожимал плечами и бормотал что-то невнятное, в чем иногда угадывались «капуста» или «картошка», а иногда непонятно как взявшийся среди начинок несъедобный «муляж». Арсений, посмеиваясь, вручал ему сверток с пирожками и, пока они шли от булочной до ближайшего сквера или реки, никак не мог заставить себя смотреть на дорогу. Каким же этот сонный, непривычно сердитый Антон казался ему красивым! У Антона были веснушки под глазами и на носу, совсем крошечные, заметные только в солнечный день, будто кто-то мазнул ему по лицу одуванчиком и от сока остались пятна. Антон по воскресеньям не успевал побриться: щетина пробивалась на щеках и на подбородке, отчего интересно было гадать, как бы он выглядел с бородой. След от подушки у Антона всегда был на правой щеке, и волосы были примяты тоже справа, значит, и спал он на правом боку. Интересно, думал Арсений, как выглядит его комната? Сколько у него книг, хранит ли он их в шкафу или просто стопками на полу? Где стоит его кровать? У окна, чтобы было видно солнце, или у стены, чтобы повернуться к ней носом и проспать до обеда? Часто ли он собирает гостей? На чем слушает музыку? Много ли у него пластинок? Кажется, он говорил, что ему выдали комнату, значит, у него нет своей кухни и наверняка есть соседи. Что он делает по вечерам? Есть ли у него письменный стол или он работает сидя в постели? Скорее всего второе, ведь вряд ли квартиры аспирантам обставляют по последней моде. Видно ли из его окна реку? А парк, в котором они играют в шахматы? Часто ли он на него смотрит? Почему он такой красивый? Антон, прикончив второй пирожок, начинал улыбаться, и Арсению приходилось смотреть на него все реже: он заставлял себя отворачиваться, разглядывать крону на дереве над их головой — в сквере росли липы; рассматривать свои пыльные от гальки летние туфли — польские; иногда вновь поворачиваться к Антону, который, на третьем пирожке окончательно проснувшись и подобрев, о чем-то его спрашивал — «Неужели ты встал раньше восьми? Как только у тебя получается!»; и Арсений в который раз старался сам себя обыграть, чтобы ни взглядом, ни жестом не дать Антону случайно понять, о чем он только что думал.

♘♘♘

Зрителей было немного. По выходным, когда наступало время ужина, шахматисты обычно разъезжались по ресторанам, чаще всего выбирая «Континент» или «Прагу». Там они собирались за круглыми столами, на которые официанты до ночи доставляли графины с водкой, доносили закуски и подавали горячее. Говорили, конечно же, о шахматах. Какие нужно выбирать дебюты, кто станет следующим чемпионом, какие из партий по праву зовут великими. Из-за соседних столов, где собирались литераторы, споры доносились совсем другие, пока ближе к ночи, когда начиналась музыка, столы не объединялись и темы не сменялись на те, что попроще: чаще литераторов и шахматистов занимало одно — кого бы угостить водкой и есть ли среди посетительниц ресторана новенькие и желательно юные девушки, которых можно было бы пригласить на танец. Жены на таких ужинах, конечно же, не присутствовали. Арсений мельком посмотрел на часы: половина девятого. Оставшиеся ради партии шахматисты переминались с ноги на ногу и перешептывались, время от времени кто-то вздыхал и, судя по скрипнувшей двери, уходил. Шульгин постукивал карандашом по блокноту и, кажется, даже не замечал, что слишком уж тянет время, но, судя по складке, появившейся между его бровей, этот дружеский реванш с самого начала был дружеским только лишь на словах. Шульгин был настроен на победу. Арсений понял это еще по его рукопожатию перед матчем, вот только с самого первого хода, хоть Шульгину и достались белые, победа никак не шла. Он выбрал не тот дебют. Зачем-то начал с итальянской партии, и Арсению, прежде чем сделать ответный ход, показалось, что он услышал вздох, который вырвался у Матвиенко. Ошибка. Вот только Шульгин, в отличие от того же Матвиенко, который в подобных дружеских партиях, играй он в них на деньги, уже проиграл бы Арсению и квартиру, и даже гражданство, понял это не сразу. Арсений любил «итальянку» и часто, когда хотел сыграть безопасную партию, выбирал ее для дебютов. Но еще больше он любил от нее защищаться. Спустя час, когда шахматисты все-таки не выдержали и разъехались, а на часах Шульгина оставалось не больше восьми минут, он щелчком пальцев опрокинул своего короля и встал. — Мне не нравится проигрывать, — сказал он, сжимая руку Арсения. — Значит, хорошо, что не осталось зрителей, — с легкой улыбкой заметил Арсений. — На их месте я бы тоже не выдержал смотреть на эти мучения, — усмехнулся Шульгин. — К тому же уже девять вечера. Бедняги были на пороге голодного обморока. — Он открыл дверь и придержал ее для Арсения. — Человек, которому я последний раз проигрывал два раза подряд, был мой учитель математики, — сказал Шульгин уже на ступеньках. — В шестом классе. Воздух пах по-летнему сладко. Закат за сквером уже догорел, и на деревья упала приготовившаяся к ночи тень. — В предпоследний, вы хотели сказать? — уточнил Арсений. На прощание кивнув — руки за сегодня они пожимали уже трижды, — он двинулся к скверу, собираясь перед троллейбусом немного пройтись. — Как насчет ужина? — донеслось ему в спину. — Я приглашаю. Как я уже сказал, мне давно не попадался достойный соперник, — объяснил Шульгин, спускаясь и останавливаясь рядом. — Ваша компания была бы мне приятна не только, — мягко, почти ласково подчеркнул он, — за шахматным столом. Сколько же в нем было самоуверенности! Арсений будто смотрелся в до блеска отполированное зеркало. Шульгин приглашал его на ужин, но говорил так, будто даже не сомневался, что сам Арсений находит его достойным быть и соперником, и собеседником, и разве что не любовником. Наверное, от последней мысли по лицу волной пробежала улыбка, которую Шульгин явно принял за согласие, потому что нагловато приобнял Арсения за плечи и подтолкнул к углу здания, где расположился таксопарк.

♘♘♘

Вместо «Континента» или «Праги», в которых их наверняка были бы рады видеть коллеги, включая Матвиенко, они приехали в небольшой ресторанчик на Чистых прудах. Место было не такое шумное, как обычные рестораны. Вместо надоевших эстрадных песен, текст которых вязко, как смола, прилипал к зубам, в глубине зала играл небольшой, не самый выдающийся, но и далеко не скверный оркестр, который к тому же за столиками над прудом было почти не слышно. Шульгин, к удивлению Арсения, не спешил начинать беседу. Вместо этого он долго инструктировал официанта, когда нужно подать блюда и напитки, а затем, потребовав погасить лампу над столом, так как на нее от воды слеталась мошкара, с неясным выражением стал Арсения рассматривать. В отличие от Антона, смотреть на него в ответ было легко. На нем была свежая, выглаженная рубашка в едва заметную клетку, ворот у которой был по-летнему на пару пуговиц расстегнут. Прическа у Шульгина тоже была приглаженная и ровная, отчего так и хотелось присвоить ей номер, как на плакате из парикмахерской; щеки гладкие, выбритые; а выражение лица из-за тяжелых бровей и опущенных тонких губ, особенно в тени выключенной лампы, казалось больше даже суровым, чем просто угрюмым. Заскучав оттого, что его продолжают не отрываясь рассматривать, Арсений заговорил первым: — Что-то в моем виде кажется вам интересным? — Да, — ответил Шульгин, нисколько не смущенный вопросом. — Вы. — Вот как? — без удивления уточнил Арсений. — Гадаете, как могли проиграть мне столько партий? Шульгин поморщился. — Я не из тех шахматистов, кто только и думает что о доске. — Говорил он отрывисто и неторопливо и даже не думал отворачиваться. — Всему свое место, и шахматы меня волнуют только за шахматным столом. — Может быть, в этом и причина? — не пряча усмешки, спросил Арсений. — Не думаю, — серьезно ответил Шульгин. — И я действительно собираюсь за этот вечер ни разу не упомянуть шахматы. Вас такой ужин устроит? Арсений равнодушно дернул плечом: — О чем вы тогда хотите поговорить? — Думаете, у нас не найдется общих тем, кроме чертовых шахмат? — Шульгин неожиданно рассердился: ухватился за стол и сел ближе, будто Арсений случайно его обидел. — Шахматисты на самом деле очень ограниченные люди, вы не замечали? Только и умеют, что ругать соперников и лелеять свои победы, а скажи им любое другое слово — так сразу же теряют весь интерес. — Все любят говорить о своем деле, — заметил Арсений. — Что это за жизнь, если в ней есть всего одно дело? — отмахнулся Шульгин. Арсений окинул его оценивающим взглядом и расслабленно откинулся на спинку стула. — И почему вы решили, — спросил он, — что я не поведу с вами такую же ограниченную беседу? — Вы молчаливы, — сказал Шульгин и, явно посчитав, что такого объяснения достаточно, повернулся к подошедшему официанту. Распитую на двоих бутылку крымского вина спустя Арсений уже не считал Шульгина хмурым и даже научился закрывать глаза на свойственный ему нарциссизм, который нет-нет да и мелькал среди слов. В конце концов, и сам Арсений грешил острым самолюбием, поэтому не ему было выискивать то же качество в остальных. Раскрасневшийся от вина Шульгин разговорился: ему недоставало юмора и живости, чтобы такой ужин захотелось повторить в ближайшие несколько месяцев, а каждая его мысль была обдуманной и слишком серьезной, тяжелой, точно весовая гирька, которую он грохал на стол и не принимал по ней никаких возражений, но все-таки ему удалось Арсения увлечь. — Я бы не смог жить ни в одном другом городе, — сказал Шульгин. Они досидели в ресторане до закрытия и теперь, пройдясь по пустым улицам, оказались у реки, где Арсений по привычке остановился у перил. — Претит любая местечковость, — пожаловался он. — Хорошо может быть только в столице. Арсению вспомнился Омск. Огромный Иртыш, делящий город пополам, рядом с которым Москва любому покажется лягушатником для игрушечных теплоходов. У бабушки с дедушкой на Иртыше есть дом, в котором выросла сначала мама Арсения, а затем и сам Арсений. Июль. Деревянная баня, проплешинами выкошенный сад, круглый стол на летней веранде, за которым к вечеру раскладывали лото, домино, карты или шашки. В шахматы у Арсения дома никогда не играли. Засмотревшись на картинку из детства, он потянул носом воздух, но московский июль пах иначе — вместо сена дизелем от машин и речных трамваев, вместо влажной свежести помидоров привкусом еды из ресторанов, вместо земли и росы известкой и пылью из-под колес, — и картинка развеялась, став привычной Москвой. — Тут не о чем даже спорить, — приняв молчание за согласие, продолжал Шульгин. — Только в таком городе, как Москва, человек может стать, как я это называю, inconnu. Понимаете, о чем я? Шульгин бросил смотреть на реку и повернулся. Воротник его рубашки едва заметно дрожал на ветру, а в руках мелькала пятикопеечная монетка, которую он подобрал на выходе из ресторана со словами, что найденные деньги всегда сулят не богатство, а приятное знакомство, и с тех пор не выпускал из рук. — Лучше объясните, — попросил Арсений, засматриваясь на монетку. — Давайте на ходу. Далеко до вашего дома? — Около часа. — Я был бы не против пройтись. — Шульгин подбросил монетку в воздух, но не учел ветер, и пять копеек оставили его так же легко, как и нашли, с тихим всплеском утонув в реке. — Загадали желание? — в шутку спросил Арсений. — Мои желания обычно сбываются и без монет, — как всегда всерьез ответил Шульгин. А затем так же всерьез проводил его до дома. Арсений все ждал, что он вот-вот поймает такси, но они прошли два проспекта, несколько стоянок и широких улиц, а затем свернули во дворы, а Шульгин и не думал смотреть по сторонам. — Так ты чувствовал себя когда-нибудь inconnu, Арсений? — спросил Шульгин, останавливаясь вместе с Арсением у его подъезда и неожиданно переходя на ты. Что-то в его вопросе — может, это был тон, будто Шульгин говорил одно, а спрашивал совсем о другом; или то, как неожиданно потемнели его глаза, хоть он и остановился прямо под фонарем; а может, то, как близко он встал, — заставило Арсения впервые задуматься, а не пытаются ли ему намекнуть о том, от чего он вот уже больше половины жизни никак не мог откреститься. Не могло такого быть! Наверняка Шульгин каким-то образом догадался об Арсении и теперь просто проверяет свои догадки, чтобы затем пустить слухи? Отличный способ избавиться от соперника и сохранить чемпионство. Из-за вина мысли разбегались в разные стороны. Арсений смотрел на Шульгина так растерянно и долго, что тот сделал еще один шаг, и на этот раз его взгляд не оставил ни одного сомнения: если Шульгин и хотел избавиться от Арсения как от шахматного соперника, то вряд ли таким способом. — Нет, — твердо ответил Арсений, делая уверенный шаг назад. — Это чувство мне незнакомо. Уже дома, даже не сняв прилипший к спине пиджак, Арсений на секунду прислонился к двери. Шульгин был ему неинтересен, но все-таки даже он заставил в который раз убедиться в своих склонностях — в брюках неудобно давило и страшно мешался ремень. Дело было даже не в вине. Если бы Шульгин проявил больше сообразительности и не остановился прямо под окнами любопытных соседей, то… Член потяжелел и дернулся, так что пришлось накрыть его рукой. Арсений не привык сам себя обманывать. Уйти вышло только потому, что это был Шульгин, о котором он ни разу не задумывался, но что, если бы на его месте стоял Антон? Мокрую спину закололо, и вниз, к ногам, ставших из ватных вдруг сахарными, толпой заторопились мурашки. Арсений, расстегивая ремень, дернул плечом, и пряжка клацнула о часы на руке. Стекло не разбилось, стрелки тикали исправно и тихо. Воскресенье началось четыре часа назад.