Тихая игра

Едва Арсений оказался на улице, то сразу же малодушно решил, что ноги его больше не будет даже рядом с домом Антона, не то что в его комнате. А потом тем же вечером, когда Антон позвонил, чтобы разыграть начатую на листке партию, Арсений уже соглашался прийти в пятницу — Антон был уверен, что ангина к тому времени пройдет, но недостаточно, чтобы сидеть за доской на улице. С тех пор, даже когда Антон вылечился, начал есть мороженое и больше не думал от него кашлять, они все чаще оказывались в его пыльной комнатке, по тому или иному поводу выбирая ее, а не парк. А затем и вовсе перестали искать поводы, и Арсений, выучив расписание Антона, стал приходить в любой день. Спустя несколько недель он уже, как старой знакомой, кивал консьержке и время от времени даже приносил ей черенок сорванного на подоконнике Федерации или Спорткомитета цветка, так что ближе к середине лета Римма Николаевна, едва завидев Арсения на пороге, расплывалась в улыбке, не заставляла его расписываться в домовой книге и вместо того, чтобы ворчать, что он зачастил, обижалась, когда на одной неделе он приходил реже, чем на другой, и даже, бывало, чтобы подольше с ним поболтать, провожала до лифта. У Антона Арсений тоже освоился. Квартира принадлежала университету, и каждую из шести комнат занимали сотрудники, которые на лето разъехались кто на юг, кто к родителям, так что Арсений всего раз столкнулся в коридоре с диковатым аспирантом-математиком, когда тот с тарелкой супа крался из кухни к себе в комнату, а больше никого не встречал. Может, из-за этого в длинном коридоре всегда стояла та пыльная полуденная тишина, которую раньше Арсений знал, только когда был ребенком, и поэтому часто, заходя в прихожую, не мог отделаться от чувства, будто уроки закончились раньше, чем домой вернулись родители, а значит, до самого вечера можно заниматься чем угодно и никто это время у него не отнимет. Антон, быстро привыкнув, что в любой момент в комнате может появиться Арсений, почти сразу же обленился и перестал к его приходу хоть как-то готовиться. Беспорядок он умел устраивать поразительный! Вещи в его комнате терялись, чтобы затем оказаться в самых неожиданных местах: чайник в кресле, тапки на подоконнике, шахматная доска, как какой-нибудь арабский шейх, в пене одеял на кровати, а шахматные фигуры и листы, на которых писалась диссертация, и вовсе были повсюду. Всегда опрятный Арсений, дома у которого для каждого пиджака была своя вешалка, а у любого предмета положенное место, десятки раз наблюдал, как Антон, суетясь, расчищает для него пятачок на стуле, убирая с него кружки, рубашки и непонятно откуда взявшиеся летом перчатки, и разве что не пошатывался от огромной, совершенно бесчеловечной влюбленности. Антон же, ничего не замечая, торопился открыть ему дверь, заваривал настоящий кофе, банку которого умудрился где-то достать специально для Арсения, ползал по комнате и искал в очередной раз закатившегося ферзя, приоткрыв рот слушал совершенно неинтересные истории о шахматистах и случайных фактах, которые сами по себе сыпались из Арсения, без конца смеялся, слишком часто получал ничью вместо проигрыша, чуть ли не клал голову Арсению на плечо, когда склонялся над доской, чтобы посмотреть на ход с точки зрения соперника, и вряд ли понимал, что это простодушное дружелюбие способно сделать с Арсением. Однажды в конце июля Антон замер с поднятой над доской рукой. — Погоди, — сказал он медленно, — я что, опять выиграл? Арсений пересчитал фигуры: на доске был мат. Он не заметил слона, который стоял на другой стороне и прикрывал коня. Конем только что и походил Антон. Деваться запертому королю было некуда. — Получается, что так, — согласился Арсений. — Поздравляю. — Второй раз подряд обыграл без пяти минут чемпиона страны! — обрадовался Антон. — Я могу и проиграть на чемпионате, — напомнил ему Арсений. — Не слишком ли часто я тебя обыгрываю? — не слушая, поддразнил Антон. — Может, у меня все-таки есть талант? — Ты иногда меня обыгрываешь, — поправил Арсений, а затем перевел взгляд на доску и добавил, пожав плечами: — Может быть, и есть. — Но ведь обыгрываю, — продолжал гнуть свое Антон и встал, чтобы вскипятить чайник. — Этого уже достаточно, чтобы обыграть и всех остальных. Может, мне тоже пойти в Федерацию? Что туда нужно вообще? — Подтвержденный в турнирах рейтинг. — У меня нет рейтинга, — вздохнул Антон. — Как думаешь, я бы быстро его поднял? — Я не знаю, — ответил Арсений и, так как Антон, опершись спиной о плитку, сверлил его своими захваченными шахматным успехом глазами, отошел к окну. По реке в сторону центра тянулся теплоход. На небе было ни облачка — день с самого утра выдался сухим и жарким. В комнате тоже было жарко. Окно держали открытым, но солнце светило так ярко, что пришлось задвинуть штору, и поэтому весь долетавший до этажа ветер путался в ней, как рыба в сети, и возвращался к реке. На турнире Антон бы не выиграл ни одной партии. Это скажет ему любой игрок с рейтингом, и уже тем более это понимал Арсений, вот только чем тогда объяснить Антону его неожиданный шахматный успех? Антону было легко проигрывать. Победам он радовался, как им радуется человек, которого победы не избаловали. Арсений даже не старался поддаваться, он просто не следил за фигурами и пустыми глазами сверлил доску, всю партию отговаривая себя лишний раз посмотреть на Антона, который в одной майке и с влажной от пота шеей сосредоточенно шел к мату. — Может быть, я смог бы поехать и на чемпионский турнир? — продолжал мечтать Антон. — Он когда, осенью? — Осенью, — послушно повторил Арсений, не поворачиваясь. — И мы бы могли там сыграть как соперники? — Да, если бы оба дошли до финала. — А как думаешь, я бы и там смог выиграть? — Может быть, и смог, — соврал Арсений. В комнате стало тихо. Теплоход давно уплыл, и теперь на реке качалась чайка. А может, кто-то уронил шляпу. С высоты было сложно как следует разглядеть. — Арсений. — Голос у Антона вдруг переменился — веселости как не бывало. — Зачем ты это делаешь? — Что делаю? — осторожно уточнил Арсений, повернувшись. Антон, так и не поставив никакой чайник, не сводил с него глаз. — Поддаешься. Если ты думаешь, что моя гордость не выдержит пары проигрышей, то зря. Я же понимаю, с кем играю. — Я ни разу тебе не поддался, — ответил Арсений честно, но Антон ему явно не поверил. — Как, по-твоему, играет Дима? — спросил он ни с того ни с сего. — А при чем тут… — Хорошо он играет? — перебил Антон. — Профессионально? — Арсений замялся, и Антон кивнул, будто такой заминки и ждал: — Мы с ним провели за доской половину семестра, и я ни разу не выиграл. — Он посмотрел на Арсения так, будто это все решало. Арсений молчал. — Дима говорит, что я делаю невнимательные ходы. — Ты делаешь нормальные ходы, — негромко ответил Арсений. — Сколько раз ты проиграл Диме? Арсений промолчал, и Антон без удивления хмыкнул. — Вот я и говорю. Ты поддаешься, и я не понимаю… — Я не поддаюсь тебе, Антон! — не выдержал Арсений, повышая голос. Антон растерянно заморгал, но Арсений, разозлившись на все вокруг, а в первую очередь на себя самого, уже не мог остановиться и говорил все быстрее и громче: — Делать мне больше нечего, кроме как носиться с твоей гордостью. И да, если бы ты пошел на турнир, то вылетел бы оттуда после первой же игры! С треском. На пятом ходу. Но перед этим бы тебя обсмеяли за английское начало. Чтобы ты знал, это самый примитивный дебют в мире. Если хочешь вымотать оппонента — всегда ходи с4. Это второе, чему учат в школьных кружках. Сначала говорят — это конь, а потом — что английское начало для последних дураков. Арсений замолк, переводя дыхание, и Антон, поджимая губы от смеха, спросил: — Ты просто из принципа, выходит, проигрываешь? Потому что тебе не нравится мой любимый дебют? — Я проигрываю, — так и не остыл Арсений, — потому что ты постоянно на меня таращишься. Лучше бы ты думал о своих ходах. — Я на тебя смотрю? — спросил Антон, перестав улыбаться. — Смотришь. — Я не замечал. Извини. Арсений пожал плечами, будто говоря: «Что уж теперь поделаешь», и опять отвернулся к окну. Внутри по-прежнему клокотала злость. Как можно незаметнее он постарался сделать глубокий вдох. — Вот только… — начал Антон, и едва попробовавшее успокоиться сердце опять заметалось в груди, потому что голос его зазвучал совсем близко, — вот только какая тебе разница, куда я смотрю? Ты же смотришь на доску. — Это отвлекает, — ровным голосом ответил Арсений. — Знаешь, Арсений, — опять заговорил Антон вкрадчиво и совсем не громко, — я по-разному спрашивал тебя уже… — тут он немного замялся. — Не сосчитаю, сколько раз. А ты всегда сбегал от ответа. Никогда не говорил «нет», но при этом просто делал вид, что и не слышал никакого вопроса. — О чем ты… — едва слышно попытался узнать Арсений, но сам же о свои слова и споткнулся. Антон положил ему на плечо свою горячую руку. — Я решил, что так ты оставляешь слово за собой, и попытался дать тебе время, — продолжал Антон, наклонившись еще ниже. Теперь его губы почти касались уха. Река за окном расплылась и замылилась. — Но если честно, я вообще не понимаю, что ты делаешь. — Рука сжала плечо и тем самым немного вернула к жизни. Река вновь стала рекой, сердце, расползаясь по швам от стука, поднялось из живота к горлу, голосу Антона вернулась четкость. Арсений сглотнул. А затем Антон попросил: — Повернись, пожалуйста. — И отпустил плечо. Арсений, чтобы не показаться перед Антоном трусом, повернулся. Антон улыбнулся, а затем его поцеловал. Наверное, это был поцелуй. Антон, руками оперевшись о подоконник, прижимался губами к его губам, пока Арсений, за секунду перебрав все возможные варианты — от того, что Антон поскользнулся, до того, что хотел закрыть окно, но не рассчитал наклон, — все продолжал себя убеждать, что наверняка произошла какая-то ошибка и сейчас Антон скажет, что пошутил, все-таки промахнулся, решил Арсения запугать. Ведь этого не могло быть по-настоящему! Антон не мог хотеть его поцеловать, потому что тогда это бы значило, что… Поцелуй длился всего пару секунд. Когда Антон отстранился, Арсений тяжело дышал и, не замечая, что делает, то и дело облизывал губы. — Я же это не зря? — неровно и едва слышно спросил Антон. — Я никому не скажу, — наконец-то нашел в себе силы выдавить пару слов Арсений. — Можешь не беспокоиться. Ты случайно, это бывает, я… — Что? — опешил Антон. — Арс, я… Арсений, — заговорил он, выпрямившись, но не делая шага назад, — я хотел тебя поцеловать черт знает сколько времени. Если ты думаешь, что это какая-то шутка или еще что-то такое же… — Антон выдохнул и покачал головой, и тут его глаза загорелись незнакомой раньше решительностью: — То я просто сделаю это еще раз, и все. Его руки неожиданно оказались на шее — большие пальцы под ушами, остальные глубоко в волосах. Они сами притянули Арсения выше и ближе, а затем Антон поцеловал его еще раз, и теперь это и вправду был поцелуй. Сердце билось все так же испуганно, но Арсений его больше не слушал. Не ответить один раз было ему под силу. Но не ответить второй раз, когда Антон целовал его настолько сдержанно, будто изо всех сил старался показать, что в любую секунду можно взять и уйти, у Арсения просто не получилось. Было заметно, как нелегко Антону дается эта осторожность. Он едва касался его губ, когда Арсений подался навстречу и, сам замирая от своей смелости, пустил Антона глубже, встретив языком. Локти у Антона дернулись, а сам он, не сдержавшись, выдохнул прямо в поцелуй что-то неразборчивое, больше похожее на стон, чем на слово. И сколько же этот стон рождал смелости! Арсений положил руки Антону на плечи и чуть было не задохнулся, когда Антон притянул его еще немного ближе. Как же хорошо было Антона целовать! Было непонятно, какие у него губы — холодные или теплые, мягкие или крепкие; не заметно, какие руки — тяжелые или легкие, влажные или неожиданно сухие; совершенно не ясно, какой сам Антон был на ощупь. И вообще, комната это была или один из залов Федерации, а может быть, то погнутое дерево в парке? К черту, лишь бы его продолжали целовать! Антон и не собирался останавливаться, а каждый раз, когда на секунду отрывался, Арсений, сам этого не замечая, льнул ближе, и все начиналось заново: Антон тяжело дышал, а затем ладони на затылке тяжелели, и целовать Арсения никто не прекращал. Никогда еще Арсений не целовался так долго. Он бы делал это и час, и два, но Антон неожиданно дернулся, отодвинулся и, уткнувшись лбом в стену, задышал полной грудью, как учили делать в лагере на утренней разминке, чтобы проснуться. — Ты что? — спросил Арсений почему-то шепотом. Антон сжал его плечо, не позволяя уйти, и, не прекращая глубоко дышать, ответил: — Дай мне… — выдох, а затем залпом: — Пару секунд. Вид у него был хуже, чем во время ангины. Щеки пошли пунцовыми пятнами, волосы окончательно растрепались и даже уши каким-то образом покраснели. Арсений, понемногу все же стараясь выскользнуть из захвата, оглядел его с ног до головы и вдруг застыл. На Антоне были спортивные треники, как у всех. Дома у Арсения лежали точно такие же. Им обоим они были коротковаты. В школе он в этих трениках страшно намучился, а теперь от той же школьной проблемы страдал и Антон. Мягкий, податливый форме сатин будто специально для Арсения очерчивал каждую черточку тяжелого, явно возбужденного члена. Антон был возбужден! И хоть то же самое можно было сказать и про Арсения, но, во-первых, он был в черных костюмных брюках, а во-вторых, давно привык не обращать внимания на свое возбуждение, потому что чем меньше о нем думаешь — тем быстрее оно спадает, а вот чтобы кто-то был возбужден рядом с ним… Не кто-то, мужчина. Не просто мужчина. Антон. От молчания во рту накопилась слюна. Арсений сглотнул, и Антон, который как раз в этот момент бросил на него взгляд, отчего-то шумно и быстро выдохнул и закрыл глаза. Он больше не держал его, просто оставил руку на плече, но Арсений уже не пытался уйти. Вместо этого, ни о чем толком не думая, он протянул ладонь и — совершенно случайно, он всего-то хотел сдвинуть Антона в сторону, чтобы отойти от окна, — накрыл ею напряженный член. Антон дернулся и, подавившись очередным вздохом, открыл глаза. Никакого испуга там не было, в них скорее застыл нерешительный вопрос в духе «Ты уверен?», но Арсений не собирался отвечать на немые вопросы. — Само не пройдет, — просипел он, не узнавая свой голос. — Могу я?.. Антон, кажется, не верил ушам. Зрачки его мелко забегали по лицу Арсения, но спросил он только: — Уверен? На это Арсений отвечать уже не стал. У него очень легко вышло оттянуть резинку штанов, слегка повернуть ладонь и обхватить тяжелый, влажный и теплый член. Антон облегченно вздохнул, а затем толкнулся навстречу, и Арсений, быстро приноровившись, сжал его крепче. Какой же он был горячий и твердый! Одно только прикосновение нравилось Арсению куда больше всех поцелуев, а то, что Антон, толкаясь в его ладонь, совсем как за шахматным столом не сводил с него глаз, вынуждало сжимать челюсть, чтобы самым стыдным образом не поскуливать. Он не заметил, как лязгнула пряжка его же ремня. Как Антон расстегнул пуговицу, опустил собачку. Все это время Антон смотрел только в глаза, и наконец-то можно было смотреть в ответ прямо, не отворачиваясь и не переживая, что взгляд будет слишком долгим. Антон поцеловал Арсения только тогда, когда, так и оставшись незамеченным, сжал его уже побаливающий от напряжения член в своей голой руке и даже прошептал в губы что-то похожее на «Да?», но не стал ждать ответа. Из-за поцелуя свет вдруг на секунду потускнел, перед глазами почернело, будто за окном посреди солнечного дня неожиданно началась гроза. Арсений всего за пару движений замер, все-таки выпустил совсем тонкий, непохожий на свой обычный голос стон, а за ним, вздрогнув плечами, не выдержал и Антон. Он все еще тяжело дышал, когда Арсений, не поднимая головы, чтобы случайно не посмотреть на Антона, выбрался из-под потяжелевших рук. Перед глазами было мутно, ноги казались вялыми, будто ватными. Арсений забрал с кресла пиджак и, так и не набравшись смелости обернуться, вышел, не говоря ни слова. Когда он закрывал за собой входную дверь, из комнаты не доносилось ни звука.

♘♘♘

— Он пошел в размен. Полная нелепость, не получил ни позицию, ни перевес сил. Просто по глупости потерял последнего коня. Теперь у белых на одного больше. И оба слона. Может, все-таки там ловушка? Не замечаешь? Если он прямо сейчас пойдет слоном, то пригрозит его ладье, но слон защищает ферзя. Нет, совершенно детская партия. Не Федерация, а парковый шахматный клуб, в самом деле. Что думаешь, Арсений? Арсений?.. От нескончаемого шепота ухо у Арсения запрело и зачесалось. Ничего не говоря, он обтер его рукавом пиджака и повернулся к Шульгину. — Ну? — спросил Шульгин выжидательно. — Что? — пожал плечами Арсений. — Ты вообще следишь за игрой? Арсений перевел взгляд на доску. — Слежу. Вели белые. Разменяв коня, черные сильно сдали по ритму. Им оставалась всего пара ходов, чтобы организовать наступление, иначе защищаться придется уже до конца партии. Но без размена черному королю уже поставили бы мат. — Белые ведут, — сказал он. — Нечего было идти в размен, — фыркнул Шульгин, опять наклоняясь к его уху. — Он пропустил замечательный ход слоном на г6. Да, там пешка, но… Его голос вновь мелкими камушками рассыпался по мраморному залу, слова разгладились, потеряв всякую остроту, люди вокруг — коллеги, шахматисты — стали незнакомой, черно-кремовой толпой. Воспоминание расползлось, как летняя туча. Загустело, набежало и тут же застучало и полилось. Ресницы вблизи короткие и частые, как перья у цветка одуванчика. Глаза открыты, но от солнца и не думают щуриться. Нос так близко к носу. Вот-вот коснется. Касается. Перья-ресницы опадают, чтобы не отвлекали, губы… И если бы только губы, но вместе с ними есть руки. Руки на плечах и на шее, но в воспоминании они повсюду. Ладони горячие, как песок, шершавые, испачканные в чернилах. Вдоль длинных пальцев немецкие существительные. Möglichkeit. Unfall. Sieg. Niederlage. Mut. Возможность. Случайность. Победа. Поражение. Смелость. Арсений выучил их быстрее Антона. Воспоминание, навалившееся грозовой тучей, в очередной раз становится не водой, а жаром, которым на каждого входящего дышит крепко затопленная баня. Жар с разбегу обхватывает все тело, щеки горят, а рукам отчего-то зябко. Антон в воспоминании наклоняется ниже, перехватывает плечи, чтобы удобно было прижать, разводит ногой колени. Арсений вместе с ним тяжело дышит… и резко открывает глаза. Комната взорвалась аплодисментами. На доске шах и мат, черные выиграли. — Кто бы мог подумать, — насмешливо прошептал Шульгин. Толпа вокруг них рассеялась почти мгновенно, будто ее смыло дождем. — Нервы из-за чемпионата? — по-своему истолковал он молчание. Антон прижимается лбом к стене, чтобы хоть немного взять себя в руки. Из-за Арсения. Выгибается, когда Арсений касается его члена. Толкается в кулак. Но ведь совсем так же он стал бы толкаться и если… Желудок от волнения подпрыгивает к груди. Действительно, нервы. — Чемпионат еще не скоро, — заметил Арсений. Шульгин снисходительно хмыкнул. Он не отставал ни на шаг и по-прежнему держался слишком близко. От него пахло польским лосьоном после бритья. Спирт, специя и ментол. Точно таким же всю жизнь пользовался отец. Они вышли на улицу, и запах одеколона растекся по тротуару и вместе с ветром потянулся к скверу. Арсений встал на ступеньку выше и теперь возвышался над Шульгиным на полторы головы. Здесь воздух был чистым и свежим. — Как насчет ужина? На ступенях было шумно. Шахматисты собирались в ресторан, решая, стоит пройтись или же они согласны платить за такси. — Разве не моя очередь приглашать? — спросил Арсений. — Не привык ждать приглашения, — сверкнул улыбкой Шульгин. — Сегодня я занят, — отказался Арсений. В груди, стоило на что угодно отвлечься, опять нарастал жар. Ужин с Шульгиным, во время которого силой пришлось бы убеждать себя оставаться внимательным к беседе, звучал как пытка. Шахматисты наконец-то договорились о такси, докурили и, несколько раз пригласив их присоединиться, в конце концов попрощались и шумной толпой сошли со ступеней. — Могу узнать, какие у тебя планы? — нескромно спросил Шульгин. — Все-таки время к вечеру. — А разве это имеет зна… — начал Арсений и вдруг запнулся. Ноги на секунду показались слишком мягкими. Неустойчивыми. — Я уже договорился о встрече с товарищем. Шульгин посмотрел туда же, куда и Арсений, и хмыкнул. — С товарищем, — повторил он. — Ну что ж, тогда не буду вас обоих задерживать. — Он поднялся на ступеньку выше, заглядывая Арсению в глаза. — Передавайте товарищу от меня привет. Крепко пахнуло отцовским одеколоном, но сразу прошло. Шульгин ушел в ту же сторону, куда пару минут до него отправились шахматисты, и на его место встал Антон. Со своей высокой ступеньки Арсений смотрел ему прямо в глаза. — Я же не помешал? — спросил Антон. — Почему ты пришел? — одновременно с ним задал вопрос Арсений. — Потому что не знаю твоего адреса, — ответил Антон. — Я все равно уже уходил. Зачем тебе мой адрес? — Мне показалось, что звонить будет бесполезно. — Антон кивнул в сторону: — Это же был Шульгин? — Конечно бесполезно, ты бы не дозвонился. Я ведь не дома, — ответил Арсений. Антон, явно сдерживаясь, совсем легко улыбнулся. — Да, Шульгин. По какому вопросу ты собирался звонить? — официально уточнил Арсений. — По шахматному, — уже без улыбки ответил Антон. — Вы подружились? — Мы с ним второклассники в шахматном клубе, Шастун, чтобы дружиться? Он действующий чемпион СССР. — Пока что. — И пока что единственный, — раздраженно добавил Арсений. — Что у тебя за вопрос? — Ты идешь домой? — Арсений кивнул. — Не против, если я тебя провожу? Арсений мечтал быть против. На секунду он даже пожелал, чтобы, как в сказке, Москву вдруг накрыла бескрайняя туча, которая, насупившись прямо над ступенями Федерации, поразила бы его молнией до того, как он скажет Антону хоть слово. Антон переминался с ноги на ногу, рубашка у него была выглажена как попало, воротничок перекошен, рукава мятые — явно собирался второпях. Он старался смотреть Арсению прямо в глаза, но забывался, то и дело переводил взгляд на губы и от этого так очевидно смущался, что Арсений даже забыл, что сам целый день не мог избавиться от навязчивого, жаркого воспоминания и что стоит на довольно-таки слабых ногах. Небо было чистое и темное. Такое небо с вечера обещает солнечный день. Вновь чувствуя прилив смелости, Арсений согласно кивнул просиявшему Антону и ответил: — В компании веселее.

♘♘♘

Как это всегда и бывает, когда хочешь оказаться дома как можно быстрее, дорога всегда получается бесконечной, а стоит, наоборот, попытаться потянуть время, то, какими бы окольными дворами ты ни шел, на сколько бы встречающихся по пути скамеек ни присаживался и как бы ни старался задержаться, дома ты всегда оказываешься слишком быстро. Арсений не тянул время специально, не вел Антона чужими дворами и не огибал проспекты, но все-таки ему показалось, что прошло всего несколько минут — и вот они уже стояли под фонарем у его дома. Пустая беседа обо всем подряд и ни о чем определенном, которую Арсений сам и начал, чтобы Антон не смог ни спросить, ни напомнить о том, что произошло вчера, под конец пути вместе с Арсением подустала и затихла. Где-то в кусте отцветшей сирени трепыхалась и бесконечно чирикала почему-то не успевшая уснуть птица. — Спасибо, — толком не понимая, за что благодарит, прервал затянувшееся молчание Арсений и зачем-то спросил: — Я пойду? — Постой, — попросил Антон так быстро, будто это слово крутилось у него на языке всю дорогу. — Я же не ошибся? — спросил он невпопад. — Вчера? Птица в кустах совсем заволновалась, явно собираясь перебудить всех соседей, чтобы они послушали, как Арсений умеет выкручиваться из патовых ситуаций. Это была ситуация того рода, о которых говорят: «Сейчас или никогда». Антон задавал вопрос, ответ на который мог испортить им обоим жизнь. Разве так сложно Арсению будет сказать, что Антон ошибся? «С кем не бывает, Антон. Мы оба ошиблись, эксперимент закончился поражением. А теперь мне пора. Уже поздно, все вокруг давно спят». Птица, словно в протест, завопила еще громче. Арсений какого-то черта посмотрел на Антона — и все провалилось. — Не ошибся, — ответил Арсений тихо. — Не ошибся, — эхом повторил Антон и улыбнулся, будто и так замечательно знал ответ. Арсений перебирал слова, чтобы как можно короче объяснить, почему он вчера ушел, но Антон спросил совсем о другом: — Не жалеешь? — Фр циу-уи? — передразнила его птица. Скорее всего, это был скворец. Арсений посмотрел на куст, но за ярким фонарем он казался просто темным пятном. Тогда Арсений поднял глаза на Антона. — Не жа… — начал он, на выдохе договаривая уже в поцелуй. Антон поцеловал его быстро, быстрее, чем Арсений успел его оттолкнуть и отпрыгнуть в сторону. — Ты с ума сошел? — зашипел он, вытирая губы и взволнованно оглядываясь по сторонам. Сердце суматошно билось. — Кто-нибудь увидит! — Все спят, — улыбался Антон. — Уже очень поздно. — Я все-таки жалею, — упрямо сложил руки на груди Арсений, но Антон не переставал улыбаться. — О своем воспитании, я надеюсь? — Что? — возмутился Арсений шепотом. — А кто учил тебя держать гостей на пороге? — Ты бы хотел зайти? — поднял брови Арсений. Сердце, сердце. Как бы оно не истерлось раньше времени, работая на износ. — Нет, мне нравится смотреть, как ты переживаешь о соседях, — фыркнул Антон и добавил тихо и серьезно: — Да, я бы хотел зайти. — Я живу на первом этаже, — чувствуя, как горят щеки, сказал Арсений. Антон кивнул и, едва ощутимо, но явно намеренно задев его плечом, открыл Арсению дверь его же подъезда. — У тебя же есть шторы? — спросил он уже без улыбки. — Только у сумасшедших на первом этаже нет штор, — пробормотал Арсений, ныряя под его рукой в подъезд, будто в крепко затопленную баню.