Долг старшего брата

      Эймма попросила время для обдумывания, один день, чтобы уложить в голове всё, что он вывалил на неё, чтобы чувства перестали быть такими яркими и болезненными. Визерис хотел дать ей, им, всё время мира, но, к сожалению, его-то у них оставалось совсем немного. И всё же королева получила возможность поразмышлять над планом по спасению принцессы от горестного будущего в спокойствии и тишине.       Мейстер уже предупредил всех о необходимости беспокоить Эймму как можно реже, иначе Рейнира бы не покидала места у постели матери. Именно после того, как им удалось выдохнуть от понимания, что никому, кроме Бейлона, не придется умирать в ближайшее время, Визерис отчасти понял слова Деймона. Слова о трезвой голове и способности стать плечом, на которое можно опереться.       Если бы младший принц был в таком же раздрае чувств и сожалений, кто бы уносил Рейниру в небеса, развеивая над ней тяжелые тучи? Деймон со своими острыми усмешками, непоколебимой уверенностью, шагом средним между солдатской чеканкой и хищным подкрадыванием врывался в покои ураганным ветром, влиял на каждого в своей досягаемости и также исчезал. Иногда унося кого-то с собой. Чаще всего – Рейниру.       Каждый раз, когда принцесса была на грани слез от пережитого ужаса за мать, Деймон оказывался рядом и отвлекал. А если отвлечь не получалось, раскрывал свои объятья, в которых девица пряталась, как за двумя драконьими крыльями.       Визерис ловил себя не только на понимании, но и на отвратительной, зеленой зависти. Им было так… просто и хорошо вместе: его дочери и его брату. Это понимание с полуслова, с полуулыбки когда-то принадлежало ему, Визерису.       Тот Деймон, утонувший где-то в будущем, был полон горечи, словно выдыхал её, вдохнув смерть вместе с водой. Того Деймона оттолкнули, и они – тот Визерис и тот Деймон – не нашли дороги обратно друг к другу.       Когда Визерис впервые отослал брата к жене в Рунный камень, он не знал боль разлуки с ним. Они, конечно, не проводили целые дни вместе, но расставались всегда ненадолго, всегда зная, что вскоре встретятся. Тогда ему пришлось испытать тоску по Деймону в первый раз. Замок казался пустым, безжизненным без него. Королевские обязанности и тоскующая по первому мертворожденному ребенку юная Эймма едва ли давали отдых от этой тоски.       Тогда Деймон вернулся быстро, ещё сам молодой и слишком горячий, чтобы терпеть ненавистную жену дольше двух недель. Визерис принял его без вопросов, даже несмотря на недовольство Отто.       В следующий раз… в следующий раз Эймма была уже не так юна и не так тоскующа, в детской слышался плач и смех маленькой Рейниры, корона сидела на голове уже удобнее, и Визерис, казалось, скучал по брату немного меньше.       Под его рукой завибрировало большое тело Вермитора, и Визерис погладил темную чешую, мысленно извиняясь перед драконом за короткий полет. Ему нужно было снова нарабатывать выносливость, иначе после каждого полета он будет хромать на больных ногах. Летать вместе с Рейнирой и Деймоном… Он прошелся вдоль драконьего бока, не отрывая от горячей чешуи ладонь, но взгляд его был направлен в облака – между ними, как рыбки в воде, шныряли Караксес и Сиракс вместе со своими всадниками.       Те, у кого никогда не было связи с драконом, едва ли поймут прелесть такого полета: не в одиночестве, а с другими, такими же, как и ты. Особое чувство единения. Деймон прокричал прямо в небе, не боясь, что даже его сильный голос ветер разорвет на клочки и не доставит королю: «Я ждал этого почти пятнадцать лет!». И Визерис чудом всё же услышал и рассмеялся. Верно. Они так и не смогли полетать вместе тогда. Балерион с ним поднимался в небо лишь однажды.       Опустив взгляд, когда дошел до морды Вермитора, Визерис посмотрел в хитро прищуренный глаз.       – Знаю, я воспринимал их, как данность, верно? – старое владение валирийским постепенно возвращалось к нему, но потребуется немало времени, чтобы приблизиться к уровню Деймона и Рейниры, слишком много лет прошло с уроков. Он помнил все слова, но язык отказывался поворачиваться, как надо, а зубы словно мешались во рту.       Вермитор в ответ заворчал, медленно моргнув и после оскалив огромные зубы. Старому дракону едва ли нравилось меланхоличное настроение всадника, Визерис чувствовал это глубоко внутри. Желание действовать, а не плакаться.       – Скоро, Вермитор.       Деймон и Рейнира спустились ещё через полчаса, счастливые и с румяными от ветра лицами.       – Нам надо отпраздновать этот полет! Жаль, что мы не сможем пригласить Эймму, но… – глаза у принца горели так ярко, а улыбка была столь искренней, ни грамма привычной усмешки, что Визерис даже не мог подумать о том, чтобы ему отказать. Зато у Рейниры оказалось достаточно сил воспротивиться очарованию своего дяди. Она шлепнула его снятой перчаткой по плечу и надула губы:       – Не смогу праздновать, пока мама лежит одна в постели и грустит. Я тогда лучше немного побуду с ней, почитаю и расскажу о нашем дне. А вы развлекайтесь, – на удивление, она сказала это без какого-то скрытого укора, наоборот, поцеловала отца в щеку, блеснула глазами на Деймона и пошла к замку, напоследок погладив свою золотую леди по носу.       После её ухода воцарилась короткая тишина. Визерис видел, как треснула едва заметно уверенность брата и его радость, изменилась улыбка, снова изогнувшись в усмешке, словно Деймон уже приготовился защищаться.       – Что ж… Эймма сказала дать ей время до утра, уж мне точно не суждено сидеть у её постели и рассказывать о прошедшем дне, так что… выпьем? – Визерис хлопнул пару раз по толстой чешуе на шее Вермитора и отошел. Дракон почти сразу понял, что его больше здесь никто не держит, и развернулся, спустя пару секунд уже улетая прочь. На утробный зов ему ответил более высокий зов откуда-то из недр горы.       Защита у Деймона мгновенно спала.       – Конечно. Я уже разведал про запасы вина в замке, больше бутылок из Эссоса, чем из Вестероса, но так даже лучше. Я хочу отпраздновать, а не напиться, – он схватил Визериса за плечо, и тот почувствовал, как же крепко его держали.       Эссоское вино, действительно, оказалось очень слабым. Они смогли распить три бутылки на двоих, наслаждаясь разными вкусами, но лишь легкий туман поселился в их головах. Возможно, так оно было и лучше. Деймон развалился поперек кровати в покоях Визериса, которые он занял на Драконьем камне, сам Визерис не менее вальяжно полулежа в большом кресле.       Они о чем-то разговаривали, но это сразу вылетало из головы. Было легко и весело, и просто… хорошо.       – Деймон?       – М?       Они только что отсмеялись от какой-то глупой шутки, и между ними недолго была уютная тишина. Неудивительно, что, лежа на кровати, Деймон начал засыпать.       – Помнишь, что ты говорил в детстве, когда погиб наш дядя? – Визерис тогда уже почти считался взрослым мужчиной, но его брат оставался мальчишкой. Оттого его слова, отчего-то покрывшиеся пылью забвения, всё равно остались шрамом на душе, сумев возродиться сейчас – в ночи под братский смех и мечты о более светлом будущем.       Деймон медленно открыл глаза (Визерис едва это разглядел в тусклом освещении комнаты), но взгляд так и остался устремлен в бардовый балдахин.       – Не у меня здесь короткая память, – он проворчал это достаточно тихо, но либо недооценил слух старшего брата, либо переоценил свой контроль после полутора бутылок вина. За ворчанием последовал вздох, а после слова, произнесенные нарочито небрежно и бесчувственно: – Я сказал, что пусть ты и старший, ты не имеешь право умирать раньше меня.       Визерис помнил, как вздрогнул от таких слов от одиннадцатилетнего мальчика. Деймон смотрел на него серьезными взрослыми глазами на маленьком, детском лице, и тогда в первые мгновения он решил сбросить всё на впечатления от горя их отца. Бейлон был безутешен, его сердце разрывалось от боли, и сыновья, конечно, всё это наблюдали вблизи.       Но в глубине души ему всегда была известна правда. Деймон просто слишком сильно его любил, до того, что какое-то время, пока Таргариенов ещё было много, при дворе шептались о том, как было бы здорово, родись принц принцессой. Они бы обязательно повторили судьбу их родителей.       Какая ирония: Рейнира мечтала родиться мальчиком, а Деймон долгое время жалел, что не родился девочкой. Визерис знал и про это, но предпочел забыть. И ему сильно помогли забыть обо всем, что было связано с братом. Сейчас здесь, в гнезде их семьи, где нет лишних людей, где можно слышать свои мысли четко и ясно, воспоминания нахлынули потоком.       – Ты не думал, что мне тоже будет невыносимо видеть твою смерть? – спросил серьезным, но при этом мягким тоном Визерис. В этом голосе отражалась реальная боль, в конце концов, ему уже пришлось однажды увидеть призрак этой возможности. И пусть смерть была словно бы ненастоящей, боль оказалась реальнее некуда.       Тени на лице Деймона исказились, подсказывая Визерису, что брат ухмыльнулся:       – Ты бы это пережил. У тебя есть Рейнира и Эймма, и Отто.       Визерис хотел нахмуриться, но не стал. Пожалуй, это один из немногих откровенных разговоров, которые у них были за последние годы. Он ничего не потеряет, просто выслушав брата, верно?       – Рейнира и Эймма есть у тебя тоже. Одной ты обожаемый дядя, а другой кузен и близкий друг. И твои друзья из Золотых плащей?       Деймон рассмеялся, но это был горький и безжизненный смех. И он ничего не сказал, лишь закрыл глаза.       Визерис не хотел так легко сдаваться.       – Возможно, нам лучше умереть в один день? – он спросил это полушутливо, полусерьезно. Эту фразу любили использовать поэты и барды в историях об истинной любви, оттого они и звучали одновременно смешно и больно.       – Было бы идеально, – Деймон прошептал это на валирийском, но потом рассмеялся громче, словно пытаясь перекрыть звук собственного голоса. Он приподнялся на локтях, растрепанные длинные волосы, выбившиеся из хвоста, упали ему на лицо. – К чему этот разговор? Собрался умирать?       Как интересно – ещё пару недель назад эти слова, резкие и насмешливые, вызвали бы в нем если не гнев, то точно разочарование и усталость. Но сейчас Визерис очнулся и видел всё по-настоящему. Его брат выпускал колючки, как маленький беззащитный еж, пытающийся спастись от хищников. И как он мог забыть главное о своем брате? Снаружи – твердая чешуя, но внутри… внутри нежное нутро. Если Деймон пускал кого-то в своё сердце, а места в нем было мало, то давал проникнуть за защиту.       Нанести ему раны было просто. От этого Визерис иногда уставал в детстве – ходить вокруг брата на цыпочках ему никогда не хотелось. Но даже обижая его, заставляя упрямо дуть губы, хмуриться или убегать, чтобы остыть, он всегда знал одно.       – Не хочешь отвечать на этот вопрос, ответь на другой, – притвориться, что не слышал выплюнутую почти с кровью истину, лучший способ не довести Деймона до побега. – Почему ты всегда возвращался? Несмотря на то, что я не давал тебе развод, несмотря на смену должностей, несмотря на твою ненависть из-за моей дружбы с Отто… Ты всегда возвращался.       Они оба знали, что Деймон вполне способен был построить для себя жизнь где угодно. У него был дракон, харизма, ум и воинские умения. В Эссосе его оторвали бы с руками и ногами, он мог даже создать собственное королевство, если бы хотел. Но он возвращался в Красный замок, чтобы провести там столько времени, сколько получится.       Их взгляды скрестились, и многое было сказано без слов. Что Отто назвал бы причиной жажду власти, ведь пока Деймон неофициально оставался наследником Железного трона. Что Рейнира назвала бы причиной себя, ведь Деймону обязательно нужно было вернуться ради неё. Что Эймма была бы мягче всех, объявив простую истину – в Королевской гавани жила его семья, там был его дом.       – Я там, где должен и хочу быть. Это единственный ответ, который я могу тебе дать.              Огонь в глазах принца горел ярче, чем в камине. Но в следующее мгновение Деймон поднялся с постели, явно собираясь уходить. Визерис едва успел поймать его за запястье, далеко не так резво вскакивая с кресла.       – Тогда ты должен поклясться, что всегда будешь возвращаться, – ко мне, – хорошо? – его пальцы сжались на чужой руке так сильно, как только могли, хотя Визерис и знал, что физически удержать брата-воина не смог бы.       Деймону потребовалась минута, чтобы развернуть к нему лицо и вглядеться в глаза. Он явно не понимал, как празднование совместного полета с выпивкой и легкими разговорами превратилось в выворачивание души наизнанку.       – Я никогда не хотел улетать. Не по-настоящему.       Визерис кивнул. А после неуверенно ухмыльнулся сам:       – Я знаю, как ты плохо слушаешься меня. Поэтому, пожалуй, нужно сделать так, чтобы ты не улетал далеко. Тогда не придется возвращаться, ты всегда будешь рядом.       Глаза Деймона удивленно расширились, и Визерис с ужасом увидел, как они блестят, но вовсе не от искр удовольствия или смешинок. Этот влажный блеск ему ещё не доводилось видеть в этих глазах на взрослом лице.       Тогда он отпустил брата, чтобы тот сумел сбежать. После смерти их матери, Деймон никогда при нем (или при других) не плакал. И глубину его боли никто никогда не мог понять полностью. Визерис поклялся себе научиться – что-то вспомнить из далеких дней юности, а что-то изучить по новой. Так же скрупулезно, как с моделью Валирии у него в покоях в Королевской гавани.       Визерис не знал, может ли доверить Деймону королевство, может ли поверить, что он будет хорошо себя вести и перестанет доставлять неприятности, пытаясь привлечь внимание. Но он знал – и в глубине души знал это все прошедшие годы – что Деймон всегда возвращался к нему, чтобы попробовать снова. А его старший, эгоистичный брат продолжал играть в эту игру, зная, что с той стороны никогда не сдадутся.       Визерис, если бы нужно было выбрать одну истинную вещь во всем мире, теперь выбрал бы её без колебаний. Это была любовь Деймона к нему, закованный в кандалы огненный шар из желания быть рядом, защищать и получать в ответ любовь, внимание и признание.       Если завтра они пройдут последнее испытание, Визерис знал – они будут непобедимы вместе.