Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

особняк Латгердисов,

конец ноября, 829г.

Очередное недописанное письмо полетело в мусорное ведро. Рука сжала ручку с такой силой, что та треснула, и Герхард откинул ее в сторону. Сломанная ручка ударилась о стену и упала. В комнате стало тихо, было слышно только его сбивчивое дыхание. В груди все горело от бессильной ярости: Герхард стукнул кулаком по столу в надежде утихомирить бушующий внутри гнев. Но удар только распалил его сильнее. Герхард рывком открыл верхний ящик стола, вытащил еще одну ручку и проверил наличие чернил. Мысленно сочитал до пяти и написал: «Уважаемый генерал-полковник Веласкес!». В голове мысли сменяли друг друга с невероятной скоростью, и он не успевал ухватиться ни за одну из них. В висках трещало. День выдался тяжелый, и хотелось хотя бы на один вечер отвлечься от всего происходящего, но Герхард не мог позволить себе ни минуты отдыха и отложить написание письма Кахиру Веласкесу. Сжимающие ручку пальцы дрогнули, и на лист капнула черная клякса. Герхард выругался и рывком смял только начатое письмо, а после швырнул его в стену к сломанной ручке. Встав с кресла, он быстро обошел комнату, остановился у шкафа с алкоголем и вытащил уже начатую бутылку коньяка. Потянулся за бокалом, откупорил бутылку и налил немного алкоголя. Терпкий, резкий запах ударил в нос, он закрыл глаза, наслаждаясь редким моментом покоя, и зараз осушил бокал. Герхард был в бешенстве. Самому себе признаваться в этом не хотелось, но он давно не испытывал такого бессилия перед внешними обстоятельствами, давно не чувствовал себя загнанным в угол зверем, у которого нет выбора. Вернувшись за стол, он снова написал приветствие, немного подумал и продолжил: «То, что произошло на площади Дорнстадт, — чудовищная трагедия. Я говорил вам, что моя главная задача — защита Тареаты и ее жителей, а то, что вы устроили, не входит ни в какие рамки», — слова быстро вырисовывались ровно и аккуратно, несмотря на то что Герхард писал быстро и утопал в нервозности. Он оценивающе перечитал написанное и едва удержался от того, чтобы не смять очередное недописанное письмо и не отправить его в мусорное ведро. Ему ничего не нравилось. Слова звучали несуразно, чернила казались слишком темными или слишком яркими, и все хотелось переделать. И все же Герхард продолжил писать: «Я не хочу показаться бестактным, но почему вы ничего не обсудили со мной, прежде чем организовать…». Герхард замер. Как назвать случившееся в выходные, если не расстрелом и терактом, он не понимал. Убийство обычных людей, тем более в таком количестве, — не что иное, как теракт, который он, Герхард, негласно одобрил. Положив ручку на стол, он поднял бумажку и перечитал написанное. Бессилие душило сильнее. Он поклялся защищать людей, давал присягу, что булет служить в первую очередь людям, а не короне… И в итоге служение людям довело его до убийства этих людей. Если бы Герхард мог избить самого себя, он бы уже начал наносить себе удары, но вместо этого он смял очередной лист бумаги. Все, что он написал, звучало по-детски, будто он подросток, школьник, который решил поспорить с учителем из-за несправедливой оценки. Взбесившись из-за собственного сравнения, он с силой снова ударил по столу. Прозвучал треск, Герхард замер, думая, что сломал стол, но все оставалось на своих местах. Ему нужен был алкоголь. Но стоило подняться с кресла, как раздался стук в дверь, и Герхард едва удержался, чтобы не послать ко всем демонам того, кто его побеспокоил. Он набрал в грудь побольше воздуха и ответил: — Войдите. Дверь отворилась, на пороге стоял Адонис, его младший сын, в идеально выглаженных и читсых вещах с идеально уложенными волосами. На лице Адониса играла довольная полуулыбка, которая сразу не понравилась Герхарду, но он ничего не сказал. Адонис всегда был хорошим сыном, почти не допускал ошибок, а если допускал, то быстро исправлял и просил прощения. И за шестнадцать лет ни разу не подвел Герхарда в отличие от Астигара и Азариаса. — Отец, сэр, — поздоровался Адонис и закрыл за собой дверь. — Вы не заняты? Герхард все еще до дрожи нуждался в алкоголе, но надежда, пробивающаяся в интонации Адониса, заставила его сесть обратно на стул. Выгнать сына из кабинета он всегда успеет. Герхард сложил руки перед собой, закрыв пустой лист бумаги: возможно ему действительно стоило отвлечься, чтобы, наконец, суметь сформулировать свои мысли и придать им нужную форму. — Что ты хотел? — терпеливо спросил Герхард. — Я… — Адонис запнулся, прошел внутрь кабинета и присел на край дивана. — Я хотел выразить восхищение вами, отец, и генерал-полковником Веласкесом. Вы придумали отличный план с расстрелом мирного шествия против короны. Его глаза блестели восхищенным огнем, он весь чуть ли не светился от радости, нервно сжимал руки, лежащие на коленях, а слова лились из него быстро и естественно, будто он ждал слишком долго, прежде чем признаться в этом Герхарду. Но суть была в том, что каждое слово доставляло Герхарду еще больше переживаний и злости. Он стиснул зубы, пока Адонис говорил, рефлекторно ухватился за ручку и снова сжал ее до хруста. А Адонис тем временем самозабвенно и восхищенно продолжал: — Теперь люди будут думать, что именно король отдал приказ расстрелять людей, которые им недовольны, а это повлечет за собой… — Довольно! — прикрикнул Герхард, и Адонис тут же замолчал, испуганно уставившись на него. — Отец? Сэр?.. — дрогнувшим голосом позвал Адонис. — Я сказал что-то не то? Взгляд у него был робкий и смущенный. Герхард хорошо вымуштровал Адониса: это бросалось в глаза сразу, стоило Адонису заговорить с Герхардом. И это не могло не щекотать его самолюбие: хотя бы с одним сыном он сделал все правильно. Герхард выпустил еще одну сломанную ручку, и та упала на стол. — Вчера в центре Берингара расстреляли мирных граждан твоей страны за их взгляды, а ты этому смеешь радоваться? — голос Герхарда громом прогремел по всему кабинету, ударился о стены и повис в воздухе тучей. Адонис вздрогнул как от пощечины и опустил голову. На лице проступила тень замешательства и стыда. Но на Герхарда это не произвело никакого впечатления, он только нахмурился сильнее, потому что не слышал ответа, и жестко сказал: — Я задал вопрос. Снова вздрогнув, Адонис приподнял голову, посмотрел в глаза Герхарду, открыл рот, чтобы ответить, но не произнес ни одного слова. Его глаза заблестели непониманием и большим стыдом. Адонис был похож на щенка, на которого рычала большая взрослая собака. От этой мысли Герхарду захотелось усмехнуться, но он сдержался. — Простите, сэр, — выпалил Адонис. — Я только имел в виду, что репутация короля подорвана, а это… хорошо, — последнее слово он произнес совсем тихо и тут же виновато опустил глаза. Его щеки заалели, руки дрогнули. В глазах Герхарда сейчас Адонис выглядел жалким, и это тоже во многом тешало эго Герхарда, но он не стал продолжать давить. Лицо выровнялось, Герхард откинулся на спинку кресла и расслабился. Плечи опустились, он вдруг успокоился. — Хорошо, что ты видишь такие вещи, — спокойнее заговорил Герхард. — Но нельзя игнорировать случившуюся трагедию. Ради наших целей пострадали невинные люди, и мы не можем закрывать на это глаза. — Да, сэр. Я понял, сэр, — отчеканил Адонис. Его лицо все еще пылало стыдом, а глаза метались от одного угла в другой, он выглядел подавленным и растерянным, как и всегда, когда говорил то, чего Герхард слышать не хотел. Это в равной степени забавляло и удовлетворяло. Герхард со знанием дела кивнул, чувствуя, как былая уверенность возвращалась к нему. — Я больше не допущу такой ошибки, — быстро произнес Адонис. Герхард расплылся в довольной улыбке и снова кивнул в знак того, что услышал, а потом сказал: — А теперь иди. И не разочаровывай меня впредь. Адонис поднялся, склонил голову и, не смея смотреть Герхарду в глаза, покинул его кабинет. Герхард вернулся к написанию письма Кахиру Веласкесу.

***

Тареата, г.Берингар,

особняк Юргенов,

конец ноября, 829г.

— Как мы могли это допустить?! — прикрикнул Ричард Ламмерт, стоя по середине гостиной в особняке Юргенов. За столом сидели Лилиана с Эдмундом, напротив них — пьющая крепкий кофе Виолетта. На диване рядом друг с другом сидели Рамла и Жюлианы Бастеты, приехавшие к Юргенам, стоило Ричарду кинуть клич. Держа в руках чашку чая, Эмерис присел на подоконник. Он выбрал самое дальнее место от Ричарда, надеясь таким образом сильнее отгородиться от него. Около Эмериса, прислонившись спиной к стене, с настороженным видом и скрещенными на груди руками стоял Астигар. После случившегося на площади Дорнстадт все были в подкошенном состоянии, но больше всех рвал и метал Ричард. Он ворвался в особняк Юргенов разъяренным ураганом, скинул плащ и без приглашения прошел в гостиную, проигнорировав удивленного дворецкого Селвина, который проводил его заинтересованным взглядом, пожал плечами и молча удалился, стоило Лилиане появится рядом. Ричард с трудом дождался прихода Виолетты, Рамлы и Жюлиана, а Элоди, Харальда и еще нескольких глав отделов и других членов сопротивления он дожидаться и вовсе не стал. Уперевшись руками в край стола, Ричард подался чуть вперед и посмотрел в глаза сначала Лилиане, потом Эдмунду, Виолетте и, наконец, остановил свое внимание на Астигаре, который незаметно пожал плечами и опустил взгляд. — Ричард, никто не мог даже предположить, что Герхард или… кто бы это ни был… — начала Лилиана, — могут отдать гвардии приказ стрелять в мирных граждан. Мы все в ужасе. — Не важно, в ужасе вы или нет, это рушит все наши планы, — рявкнул в ответ Ричард и секунду позже добавил, заметив слегка удивленный взгляд Лилианы: — Прости, я не хотел так с тобой говорить. Лилиана покачала головой, и Эмерису почувствовал в ней странную, щемящую грусть. Лилиану редко можно было застать в таком состоянии, но расстрел мирного шествия повлиял и на нее, всегда держащую себя в руках и способную справиться с любой проблемой. Эмерис не знал никого сильнее, чем его мать. — Я понимаю, что ты расстроен, — после недолгой паузы снова заговорила Лилиана. — Мы все расстроены и рассержены. Помимо очевидных вещей — мы все понимаем, что случилась трагедия для всей страны — это действительно не входило в наши планы. Как бы цинично это ни звучало, — на одном дыхании произнесла она. Вместо Лилианы продолжил Эдмунд: — Как бы цинично это ни звучало, — повторил он. — Но мы не можем позволить себе поддаться эмоциям сейчас. Не когда вся страна подавлена трагедией на площади Дорнстадт и не когда король Рудольф со своей семьей все еще в опасности. Они говорили быстро и легко, так, словно обсуждали планы на ближайшую неделю, а не пытались решит дальнейшую судьбу других людей. Эмерис отпил немного чая и поставил чашку на подоконник рядом с собой. Астигар повернул голову к Эмерису, и они посмотрели друг другу в глаза. Астигар был подавлен не меньше остальных, но его эмоции Эмерис считывал намного лучше, чем у всех присутствующих. Взгляд у Астигара был вымотанный и грустный. Эмерис потянулся к нему, сжал его локоть и слабо улыбнулся. Сам он чувствовал себя таким же уставшим. Они не спали почти всю ночь, сидели с Азариасом, Паниви и Сешафи до рассвета: никто не хотел расходится, никто не хотел оставлять остальных, так что, когда начало светать, они все задремали на плечах друг друга. — Да, Рудольф и Николина все еще в опасности, только теперь мы не можем просто отправить их в загородный дворец или куда вы их там собирались сплавить, — вклинилась в разговор Рамла. Все обернулись на Рамлу. — Что? Если мы отправим их из столицы сейчас, — последнее слово она выделила, — то это будет равносильно признанию вины со стороны королевской власти. — Рамла права, — согласилась Виолетта. — Королеве Николине и королю Рудольфу сейчас нужно быть на людях, оказывать поддержку пострадавшим, насколько это возможно, иначе доверие к ним подорвется еще больше. Эмерис был с ними согласен, но еще, как бы ему не хотелось это признавать, он понимал злость Ричарда, понимал нетерпение, сквозившее от Ричарда каждую секунду и отскакивающее от каждого слова, понимал яд, который Ричард старался сдерживать, но выходило катастрофически плохо. Эмерис потянул Астигара за предплечье на себя, и тот приблизился настолько, насколько было возможно, вопросительно посмотрев на Эмериса. — Просто хочу, чтобы ты был рядом, — прошептал Эмерис. — Я и так рядом, — прошептал Астигар в ответ, но отходить не стал. Его присутствие всегда действовало на Эмериса только самым лучшим образом, а прикосновения невзначай заземляли в моменты, когда становилось слишком беспокойно. А последние сутки были самыми беспокойными на памяти Эмериса. Хуже времени он не помнил. Ричард резко опустился на стул и громко выдохнул, и Эмерис тут же поднял на него серьезный взгляд, почувствовав себя отвлекшимся на лекции школьником. Но эти мысли он быстро отогнал и обхватил остывшую чашку. Астигар вскинул голову, и их с Ричардом взгляды столкнулись. — Что думаешь? — серьезно и требовательно спросил Ричард. — А что тут думать? — переспросил Астигар. — Рамла права, мы не можем сейчас увозить королевскую семью. Но можем усилить охрану. Когда паника стихнет, тогда и вывезем их из Берингара. У нас не так много вариантов, — чуть тише добавил он с долей грусти. Вариантов у них действительно было преступно мало для ситуации, в которой они оказались. Нужно было действовать раньше? Или наоборот — не торопиться? Но, кажется, они и так не торопились, думая, что в запасе еще много времени. На душе у Эмериса снова стало тяжело. Он даже не хотел в это ввязываться и согласился помочь исключительно из-за Астигара. А Астигар тем временем аккуратно отстранил руку Эмериса, которая все это время поглаживала его предплечье, и прошел к столу, уперся кулаками в гладкую поверхность и оказался четко напротив Ричарда. Его спина и плечи полнились напряжением. Эмерис перевел взгляд на картину «Упреки». — А что если кто-то из сопротивления всегда будет с королем и королевой? — вдруг подал голос Жюлиан и спустя пару секунд уточнил: — Желательно кто-то, кто умеет драться. — Не уверена, что королева Николина будет на это согласна, — ответила Лилиана. — Но мы с Эдди можем предложить ей. Эдмунд согласно кивнул и накрыл ее руку своей. В воцарившейся тишине слышалось только тиканье часов. Виолетта допила кофе. Астигар тяжело опустился на стул и подпер ладонью голову. Его плечи будто бы стали еще напряженнее. Эмерису хотелось обнять его со спины, но он остался на месте. Рука, в которой он держал чашку уже холодного чая, затекла, но он не шевелился, понимая, что только неприятное покалывание в предплечье и кисти не дает ему сорваться на Ричарда. Эта мысль пронзила неожиданно: даже при то, что он хорошо понимал ярость Ричарда, ярость по отношению к самому Ричарду никуда не девалась. Если бы не Ричард, ни Астигар, ни Лилиана и Эдмунд, ни все остальные не были бы втянуты в заведомо проигрышную битву, а теперь отступать было уже поздно, да и некуда. Будь воля Эмериса, он бы собрал всю свою семью, всех близких ему людей, чтобы они вместе уехали далеко от Тареаты и жили спокойно. — Пусть усиливают охрану. Мы увезем их из Берингара после Тэл-Талви, — мрачно вынес вердикт Ричард. По его виду было понятно, что он недоволен таким решением, но другие решения принесли бы еще больше проблем. Как бы ни было больно это признавать, они не могли поступить иначе. Нужно было как-то выкручиваться, нужно было двигаться дальше, нужно было переступить через то, что уже случилось. Они не могли поступить иначе. Эмерис повторил про себя эту фразу, пытаясь понять, насколько он был с ней согласен, насколько сильно она его душила. И с тревогой понял, что дышать от этих слов стало сложнее. Сроки, поставленные Ричардом, были слишком малы, за это время люди вряд ли успокоились бы, но тянуть дальше они не имели права. Лилиана кивнула и попросила служанку заварить для всех чай. Виолетта попросила себе еще кофе. Жюлиан положил голову на плечо Рамле, а та взяла его за руку и крепко сжала. Ричард сидел неподвижно и смотрел в одну точку, ничего не произнося. Тогда Эмерис, отставив чашку в сторону, соскользнул с дивана и приблизился к Астигару, коснулся его плеча и все-таки обнял со спины, прижимаясь своей щекой к лицу Астигара. Сразу стало лучше. Астигар с благодарностью стиснул предплечье Эмериса и снова прямо посмотрел на Ричарда. — Мы победим, — уверенно произнес Ричард. — Мы обязательно победим.