Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

Особняк Латгердисов,

декабрь, 829г.

— Ты готов? Вопрос Азариаса в гробовой тишине спальни прозвучал зловеще, почти жестоко. Если бы Астигар не знал Азариаса всю жизнь, то подумал, будто бы тот насмехался над ним. Но Астигар слышал в двух словах не насмешку, а волнение вперемешку с заботой и абсолютным пониманием того, что ждет их обоих в ближайшее время. — А к такому разве можно подготовиться? — с притворной усмешкой спросил Астигар. — Фальшивишь, — на выдохе ответил Азариас. — Не пытайся. На его лице не было ни улыбки, ни даже ее подобия, как обычно. Азариас терпеть не мог семейные ужины так же сильно, как и Астигар, и с трудом справлялся с ныплывающими напряжением и тревогой каждый раз, когда им предстояло собраться всей семьей. Праздники они не любили особенно, потому что именно праздники — Тэл-Талви, дни рождения, Варалант, день памяти павших в Гражданской войне королевства Имбарага, национальный день Тареаты, в который отмечается день основания страны, — обычно проходили хуже обычных вечеров, проведенных вместе с отцом и Адонисом, который как раз в эту секунду прошел мимо спальни Астигара. Окинув Астигара и Азариаса оценивающим взглядом, он вскинул голову и ускорился, ни словом не обмолвившись. Тишина из просто напряженной на несколько секунд стала нагнетающе-мрачной, и Астигар невольно бросил взгляд в зеркало, чтобы в очередной раз проверить, в порядке ли одежда и не растрепались ли волосы. Он рефлекторно поправил галстук, потом поправил снова, потом развязал и завязал заново и развернулся лицом к Азариасу. У них обоих были идеально выглажены костюмы и так же идеально уложены волосы, но Астигар все равно потянулся к резинке, чтобы поправить, а в итоге сделал только хуже. Пришлось переделывать. — Выдохни, — тихо сказал Азариас, выдержал недолгую паузу и продолжил, пока Астигар причесывался и заново завязывал хвост. —  Сегодняшний вечер не будет сильно хуже всех остальных таких вечеров. Нам всего лишь нужно в очередной раз выслушать, что мы — главное разочоравание его жизни и позор семьи, что мы не должны были рождаться и лучше бы нам сидеть тихо, помалкивать и не отсвечивать, лишь бы не испортить репутацию фельдмаршала армии Тареаты, самого великого человека в стране. Последние слова Азариас произнес с обманчивой гордостью и ухмылкой, в которой не читалось ничего, кроме отвращения и боли. Астигар слишком хорошо знал и понимал эти чувства, когда не оставалось ничего, кроме как терпеть и пытаться шутить и смеяться над собственными ранами. Потому что если не смеяться, то можно сломаться так быстро, что даже не понять, как это произошло. — Ты ведь можешь уехать отсюда, — вдруг сказал Азариас. — У вас квартира с Эмерисом. А шпионить для Ричарда могу и я. Какая разница, кто из нас это будет делать? Если бы Астигар сказал, что никгогда об этом не думал, то нагло солгал бы и себе, и Азариасу. И эта ложь была бы настолько неприкрытой, что Астигару от одной мысли становилось противно. Ему хотелось бы собрать все вещи и навсегда покинуть фамильный особняк Латгердисов. И когда-то он был готов никогда сюда не возвращаться, был готов даже бросить Азариаса. Но с того момента многое изменилось, изменился сам Астигар, и теперь одна мысль о том, чтобы уйти из дома и больше никогда не жить с Герхардом под одной крышей, вызывала в нем ужас. Потому что Герхард был врагом, а врагов стоило держать к себе намного ближе, чем друзей. Астигар посмотрел в глаза Азариасу. Тот смотрел на него уверенно, но с долей непонимания. Как-то они уже обсуждали это, но тогда Азариас не был настроен так решительно, как сейчас. Астигар в последний раз поправил галстук и шагнул к проходу. — Ты же знаешь, что я не оставлю тебя здесь одного, — тихо ответил Астигар. — Мне уже не десять и даже не пять, я могу и сам… — начал Азариас, но вдруг запнулся, выдохнул и вышел из спальни. — Ладно, я просто к тому, что… — Я знаю, — оборвал его Астигар, и вдвоем они направились к лестнице. Слуги уже все подготовили: вычистили всю мебель до такого блеска, что еще немного, и в гладких поверхностях Астигар увидел бы свое четкое отражение, как в зеркале. Ужин уже был готов: стоило оказаться в коридоре, как в нос ударил сильный мясной запах. Астигар поморщился. За годы, проведенные в особняке Латгердисов, этот запах стал ассоциироваться с отцовским гневом. Он не любил Тэл-Талви. Этот день для него никогда не был семейным, уютным праздником, наполненным любовью и нежностью. Во время Тэл-Талви семья Латгердис погружалась в еще большее напряжение, и Герхард срывался на собственных детях и жене больше обычного, сильнее выражал недовольство тем, что все вышло не так, как он планировал в молодости. — Думаю, нам пора спускаться, — после секундной паузы произнес Астигар, про себя добавив болезненное «иначе Герхард будет в еще большем бешенстве». Он будто извинялся за резкость, но не решался произнести извинения вслух. Невысказанное осталось внутри мертвым грузом, как отавалось каждый раз, когда он пытался понять, какой из возможных вариантов причинит меньшую боль. И каждый раз Астигар делал неверный выбор. В ответ Азариас пожал плечами и легко направился к лестнице чуть быстрее, чем было необходимо. За длинным овальным столом уже сидел Герхард. Идеальная осанка резала глаз, надетый мундир с погонами и медалями вызывал отвращение, едва не тошноту, но Астигар всего лишь стиснул зубы сильнее и быстрыми решительными шагами направился к стулу с высокой резной спинкой по правую руку от Герхарда, не смотря на него, не поворачивая головы, не моргая. Они с Азариасом поравнялись, а после Астигар обогнал его и опустился на свое место на несколько секунд быстрее. Плечи тут же напряглись до боли, когда он краем глаза заметил хрупкую фигуры во главе стола напротив Герхарда. Ссутлившиеся плечи, белклое платье, которое повисло мешком, впалые щеки, бледные губы и бесцветные глаза со взглядом, устремленном в одну точку, — его мама, Хелена Латгердис, сидела на инвалидном кресле, и ее руки крепко вцепились в подлокотники. Она была похожа на каменное изваяние, статую, которая с годами потеряла величие и элегантность. Астигар сглотнул, заставил себя оторвать взгляд от матери и повернулся к Герхарду. — Зачем она здесь? — резко спросил Астигар. Голос зазвенел жестокостью, несвойственной и подавляемой яростью. Астигар почувствовал, как рядом напрягался Азариас, и быстро посмотрел на него, но забрать слова уже не мог. Герхард приподнял одну бровь, сложил руки в замок и расслабленно откинулся на спинку стула. Чем больше расслабленности проявлял Герхард, тем больше напряжения испытывал Астигар. — Она твоя мать. И член нашей семьи, а Тэл-Талви — семейный праздник. Хочешь, чтобы твоя родная мать сидела в одиночестве в такой день? — как ни в чем не бывало, спросил Герхард. Внутри вспыхнула ярость неукротимым пламенем. Если бы у него было чуть больше решимости, он бы уже разбил Герхарду лицо, спустил бы с лестницы так, как Герхард столкнул Хелену четырнадцать лет назад на глазах у десятилетнего Астигара. За последние пару лет эта страшная картинка перестала являться ему в кошмарах, но от этого она не потеряла четкость, а первобытный страх, испатанный в момент, когда голова матери стукнулась о деревянный пол с глухим грохотом, он помнил слишком хорошо, как помнил алую, вязкую кровь, вытекающую из-под ее раскиданных, темных волос, вздымающуюся грудь и закрытые глаза. Хелена лежала на полу недвижимая, а ее руки раскинулись в разные стороны, ноги изогнулись под непривычным, неестественным углом, а платье зацепилось за перила и порвалось с неприятным, звонким треском. От воспоминаний Астигар нервно сжал кулак, но тут же разжал. С того дня мать больше не ходила, не разговаривала, не улыбалась. С того дня мать перестала быть живой, превратившись в ходячий и дышащий труп, от вида на который по спине пробегала неприятная, колющая дрожь. — Она женщина, которую ты годами брал силой и жизнь которой сломал, — тихо ответил Астигар. — Как и наши жизни. Ввязываться в очередной скандал до сумасшествия не хотелось, но терпеть такое отношение к матери было в разы сложнее и больнее, чем терпеть нападки Герхарда. — Ты обвиняешь меня в изнасиловании собственной жены, я правильно понимаю? — сдержанно спросил Герхард, но его глаза сузились от злости, а челюсти стиснулись с такой силой, что заходили желваки. Герхард был в бешенстве. Ответить Астигар не успел, но гневное «да» едва не сорвалось с губ, норовя усугубить и без того плачевную ситуацию. — Зачем же так грубо? — раздался надменный голос Адониса, и Астигар с Азариасом тут же подняли взгляды на спустившегося брата. — Уверен, наша мать любила отца, иначе зачем бы она вышла за него замуж. Привычно зализанные волосы блестели в свете ламп, костю сидел идеально и придавал Адонису несколько лет, убирая оставшиеся подростковые черты. — А случившаяся с ней трагедия — всего лишь случайность, — добавил Адонис, сев на стул напротив Астигара по левую сторону от Герхарда. Он незаметно покосился на Герхарда, уголки его губ дрогнули в сдерживаемой улыбке, и Адонис аккуратно, утонченно коснулся кончиками пальцев вилки. Служанка налила вино сначала Герхарду, потом Адонису и следом — Астигару и Азариасу, но проигнорировала Хелену, сидевшую без движения и почти не моргающую. Она только подняла взгляд, посмотрела на Герхарда растеряно и испугано, одна ладонь дрогнула, глаза распахнулись шире, и Хелена опустила взгляд на собственные колени. Астигару показалось, что губы у нее дрожали, но он быстро отвернулся, не позволив себе смотреть на мать дольше пары секунд. Это было слишком. Даже для Тэл-Талви. Желание поспорить с Адонисом всколыхнулось, сжалось, перекрыло дыхание. Астигар посмотрел Адонису прямо в глаза, и его взгляд был жестким, непреклонным, таким, какой часто бывал у Герхарда. Таким взглядом можно было пронзить сердце насквозь. Но Адонис только усмехнулся, незримо продемонстрировав свое превосходство: ему в этом доме позволялось в разы больше, и так было уже шестнадцать лет. Адонису было два года, когда мать перестала быть живой, он плохо ее помнил, если вообще помнил хоть что-то, и Астигар не мог его за это винить. И все же первобытная злость окутывала каждый раз, когда Адонис оправдывал Герхарда в его отношении к матери. Адонис не видел ужаса в глазах матери, когда та закрывала собой Астигара и Азариаса, не видел слез, стекающих по щекам, когда Герхард заносил руку для очередного удара, не видел синяков на теле матери, не слышал ее сдавленных рыданий за стенкой. Не видел, как Герхард в последний раз замахнулся, как впервые толкнул Хелену с лестницы, как она попыталась схватиться за перила, но не успела, как подкосились ее ноги и взметнулась юбка, как она взмахнула руками, держась за воздух, и как рухнуло ее тело. Тишина, повисшая после падения, навсегда впечаталась в сознание Астигара. Такого исхода не ожидал даже Герхард: Астигар видел в его глазах страх, едва уловимый, едва зародившийся, скрытый от посторонних глаз, но это точно был страх, чувство, на которое по мнению Астигара Герхард не был способен. В десять лет Астигар думал, что то был страх за жизнь жены, за жизнь матери его детей, но в двадцать четыре он был уверен, что Герхард беспокоился исключительно за свою репутацию и положение в обществе. И в двадцать четыре он чувствовал себя полным идиотом, раз в десять не понял, что Герхард не способен бескорыстно любить близких. Это осознание резало на части по началу. Со временем оно превратилось в тупую, тянующую боль. Герхард не был ему отцом, Герхард был человеком, множество раз изнасиловавшем его мать и сгубившим не одну жизнь. Когда эта острая мысль пронзила голову, Астиагру стало легче дышать. Он повторил про себя: «Это не было случайностью», чтобы не забыть, чтобы лишний раз напомнить себе о том, кем был Герхард и что он сделал с ним, Астигаром, с Азариасом и их матерью. — Дорогой брат, как ты думаешь, когда наш отец придет к власти, Тареата выберется из наступившего при правлении Рудольфа кризиса? — спросил Адонис елейным тоном после долгой, затянувшейся паузы и посмотрел Астигару в глаза. «Дорогой брат» звучало насмешливо, будто Адонис во всем превосходил Астигара, а его строгий и надменный взгляд стрельнул жестокостью, предвкушением и ожиданием неизбежного разговора, после которого Астигару придется собирать себя заново. Сидевший рядом Азариас незаметно передернул плечами и слегка повернул голову в сторону. — Адонис, не надо, — тихо, почти миролюбиво произнес Азариас с отдаленной надеждой в голосе. Астигару от это потаенной, запрятанной в самый дальний угол надежды стало больно. Они прекрасно знали, как пройдет ужин и что есть только два варианта: плохо и еще хуже. Астигар надеялся на «плохо», но с вопросом Адониса все стало «еще хуже». Он сжал нож на несколько секунд и сразу беззвучно вернул прибор на место. Просьба Азариаса звучала безнадежно: Адонис не остановится, Герхард — тоже. Для этого стоило лишь один раз взглянуть на них обоих, и по жестоким, хладнокровным лицам сразу все становилось понятно. Астигар приподнял голову, чтобы посмотреть на Адониса свысока, сощурился на пару долгий секунд и ответил: — Я думаю, что его величество король Рудольф не приводил Тареату к кризису. Сбоку Хелена шумно выдохнула, и краем глаза Астигар заметил, как дернулись ее ладони. Он тут же повернулся к ней, боясь увидеть то, чего видеть не хотел, но она сидела по-прежнему неподвижно, только ее взгляд был устремлен на Астигара, взгляд молящий о помощи, безнадежный, отчаянный. В ее глазах стояли слезы, но мать не плакала. Ее губы нервно подрагивали, пальцы еще раз дернулись, и она сжала кулаки. Дрожь от этого ничуть не уменьшилась. — Разве? — удивился Адонис, даже не смотря в сторону матери, будто ее вовсе здесь не было. — Мне казалось, что Тареата в упадке, при чем уже очень давно. Стоит только выйти на улицу. У всех появилось слишком много свободы, особенно у тех, кто ее не заслуживает. Астигара прошибло холодным током, спину свело. Адонис не моргал и не отворачивался, буравил взглядом Астигара и молча насмехался над ним. В груди неприятно потянуло, и Астигар глубоко вдохнул, чтобы избавиться от скручивающегося кома между ребер. Помогло на несколько недолгих секунд, после которых колючая тревога снова вернулась. — И кто же по-твоему не заслуживает свободы? — не выдержав, рявкнул Астигар. Дышать сразу стало легче, тревога отступила, и он почувствовал себя чуть более уверенным, чем обычно чувствовал себя на семейных ужинах. Мать снова резко выдохнула и, кажется, всхипнула, но Астигар сдержался и не повернулся к ней снова. Ее беспомощный взгляд всегда оставался в памяти. Ее беспомощный взгляд он не забудет даже спустя десятилетия. Герхард не вмешивался, только переводил внимание с одного сына на другого и игнорировал присутствие Азариаса и Хелены. Служанки тихо раскладывали еду по их тарелкам и не задавали лишних вопросов. Их присутствие было едва ли заметно в накалившейся обстановке. Одна служанка случайно задела руку Астигара и тут же отшатнулась, кротко и тихо извинившись. Он не обратил на нее никакого внимания, только сдивнул руку на пару сантиметров. Кисть тут же налилась свинцом, потяжелела, а пальцы онемели. Астигар опустил взгляд: ладонь выглядела так же, как и обычно, черно-золотое кольцо сидело на указательном пальце и успокаивало при одном взгляде и воспоминании об Эмерисе. Астигар коснулся большим пальцем обручального кольца, погладил поверхность и замер в ожидании ответа Адониса или реакции Герхарда. Но ничего не происходило слишком долго, и ожидании стиснуло в своих смертельных объятиях, не позволяя дышать. Мать еще раз всхлипнула, но Астигар не повернулся. Сбоку, где сидел Азариас, послышался шорох, он поднялся и отошел от стола. Астигар заставил себя посмотреть: Азариас приблизился к матери, присел перед ней на одно колено и погладил ее по сжатой в кулак руке. — Такие как ты, — выплюнул Адонис, но голос его звучал слишком тихо, пусть и угрожающе. Будь он зверем, уже рычал бы и скалился. — Мало того, что в тебе от рождения есть эта магическая, необъяснимая мерзость, так ты еще и… — он запнулся в попытке подобрать слова. Астигар сощурился. Азариас сильнее сжал руку матери. Хелена в очередной раз всхлипнула, и по ее щеке скатилась одинокая слеза, которую Азариас тут же вытер. Герхард кашлянул и сделал пару глотков вина. На часах было пять минут восьмого. Семь-ноль-пять. Секундная стрелка бежелала чересчур медленно. — Еще и что? — с вызовом спросил Астигар, хотя прекрасно знал, что услышит следом. — Еще и занимаешься мерзостями с мужчинами! — с отвращением рявкнул Адонис так бурно и страстно, что Астигара передернуло. Плечи Азариаса тоже вздрогнули, но он не повернулся к ним, продолжая сидеть рядом с матерью, гладить ее руку и вытирать безмолвно катившиеся слезы. Он не моргал, смотрел матери в глаза и стискивал зубы. Астигару непреодолимо захотелось увести отсюда и Азариаса, и мать, но он не пошевелился, не отвел пристального взгляда от Адониса и надеялся, что в глазах не видно потаенной боли. Потому что показывать Адонису, что у него получилось причинить боль, Астигару отчаянно не хотелось, как и не хотелось выглядеть слабым в глазах Герхарда из-за какой-то ничего не значащей фразы, из-за фразы, которая была всего лишь звуком, но никак не реальностью, не живым доказательством, что его прямо сейчас поведут на расстрел за то, каким он родился, за то, кого он любит, и за то, что решил сопротивляться. И будто бы в подтверждении его мыслей раздались жестокие, беспрекословно требовательные слова Адониса: — В Форте таких как ты сжигают заживо. Или отправляют в качестве пушечного мяса на арену или в армию. Астигар снова вздрогнул. Его слова не были прямрй угрозой, но все равно звучали как пощечина, как холостой выстрел, чтобы напугать, как предсказание будущего, от которого никуда не деться. — Адонис! — прикрикнул Азариас. — Прекрати! — Разве я сказал что-то не то? — в притворном удивлении спросил Адонис. — Ты… — на выдохе произнес Азариас и замолчал. Он поднялся с колен, погладил мать по щеке и вернулся на свое место. Выдержал небольшую паузу и обратился к служанке: — Не могла бы ты отвезти леди Латгердис к себе? Думаю, она устала. Стоило служанке сделать книксен и прибизиться к Хелене, как заговорил Герхард, и его слова легли поверх воцарившегося напряжения дребезжащей бесчеловечностью. — Хелена никуда не пойдет, — сказал он, и служанка тут же остановилась. — Сегодня Тэл-Талви, так что мы все должны быть здесь. Его решение ничуть не удивляло, но задевало по-прежнему. Астигар посмотрел в глаза Азариасу и качнул головой. Они останавливали друг друга поочередно от безумных, ненужных слов и поступков в присутствии Герхарда, но, когда дело касалось матери, удержаться было сложно. Хелена вздрогнула, безучастно качнула головой. Ее пустой взгляд не был направлен на что-то конкретное, пусть иногда в нем проблескивал огонь узнавания. — Так что? Разве я сказал что-то не то? — удивленно переспросил Адонис, даже не смотря в сторону Хелены. — В Форте действительно действует казнь через сожжение, это не я придумал, — как ни в чем не бывало уточнил он. Астигар чудом удержался от того, чтобы не вскочить и не врезать Адонису по лицу, чтобы не разбить его смазливое лицо в кровь, чтобы не опустить его на самое дно всеми возможными способами, лишь бы не слышать этого надменного голоса, не видеть его взгляда с чувством собственного превосходства, будто не было никого лучше него. Астигар стиснул зубы, уголок губ нервно дернулся. Конечно, это придумал не Адонис, но Адонис был рад напоминать Астигару о том, какая участь его ждала бы, родись он в Форте. И Астигар каждый раз успокаивал себя тем, что в Форте он никогда не был и вряд ли когда-нибудь окажется. Но чем дальше заходило дело, тем меньше эти успокоения работали. Становилось только больнее и страшнее, потому что разговоры переставали быть просто разговорами. Астигар хотел ответить Адонису, ответить так же жестоко, причинить такую же, равнозначную боль, но в голову не приходила ни одна разумная мысль. Он попросту был не создан для того, чтобы делать кому-то больно. Особенно если этот кто-то был частью семьи. — Эти законы скоро будут и у нас, — хладнокровно заметил Герхард и отрезал кусок мяса. Весь его вид говорил о том, что такие вещи, как сожжения магов, вовсе не касаются его семьи, его старшего сына, будто старшего сына у него не было вовсе. Он ни разу не взглянул на Астигара с начала ужина. Астигара это более чем устраивало, потому что абсолютное игнорирование было значительно лучше, чем то, что Астигар обычно слышал от Герхарда. Молчание и равнодушие могли быть наказанием для него, когда ему было пять, десять, даже пятнадцать. Но сейчас тянущая боль стала лишь фоном обычном жизни, и Астигар не обращал на нее внимания, свыкнувшись с тем, что она никкуда не уйдет, что бы он ни делал. — Да как вы можете так легко об этом говорить? — выпалил Азариас, когда служанка подвинула Хелену ближе к столу и положила в ее тарелку запеченные овощи, а после принялась сама их нарезать. — Сэр, — поправил Герхард, и в его голосе Астигар уловил раздражение. Азариас машинально отошел на шеаг назад и, смутившись, покраснел. Он редко совершал оплошности в присутствие Герхарда, по крайней мере значительно реже Астигара, но и у него случались промахи. Астигар повернулся к Азариасу и улыбнулся уголками губ в знак поддержки: все, что требовалось от Азариаса — повторить фразу и добавить это необходимое Герхарду «сэр». Потом, конечно, начнется то, что начинается обычно, когда Герхарда что-то не устраивало, но именно в эту секунду… — Как вы можете так легко об этом говорить, сэр? — повторил Азариас хриплым, но уверенным голосом, выделив последнее слово. В повисшей тишине было слышно, как служанка звякнула вилкой о тарелку, как Хелена шумно вздохнула и что-то простонала. Она отвернулась от протягиваемой вилки, на которую был наколот кусок картофеля, и сморщилась. У Герхарда дернулся уголок глаза, и служанка, молниеносно уловив изменения, положила вилку на тарелку и отошла на пару шагов назад с опущенной головой. Астигар сцепил руки в замок. Это было похоже на затишье перед бурей. Он быстро выпил вино и жестом руки подозвал лакея, чтобы тот снова наполнил бокал. Герхард усмехнулся, и от звука, сорвавшегося с его губ, Астигар весь окаменел. Он прекрасно знал, что будет дальше. Каждое слово, каждое обвинение, каждую претензию, каждое недовольство, каждое разочарование. Астигар выпил еще один бокал вина и снова подозвал лакея. Тот молча наполнил бокал и убрал опустевшую бутылку. — Законы Форты жестковаты, но никому из нас не помешает немного жесткости и дисциплины, особенно в мире, где столько… — Герхард замолчал, посмотрел впервые за вечер Астигару в глаза. От его взгляда Астигара бросило в холод. — Где столько грязи. Слово «грязь» Герхард выделил особенным презрением и отвращением. Его прямой, жестокий взгляд по-прежнему был направлен на Астигара, и Астигар изо всех сил старался не отводить глаз, не отворачиваться, никак не дать понять Герхарду, что в эту самую секунду он был готов под землю провалиться, лишь бы не сидеть за этим столом и не слушать то, что Герхард будет говорить дальше. — Магия — это зараза, которая распространена по всему миру и от которой нужно избавиться. Эта мерзость не должна была появляться в мире и в частности в нашей семье. Эта шл… — Герхард запнулся и откашлялся. — Моя жена совершила ошибку, родив мага. Астигар сильнее стиснул руки, сжал зубы до боли в челюсти и в висках, сглотнул и закрыл глаза, представляя, что он в доме Юргенов, там, где его всегда ждали и любили. Но вместо приятной, уютной обстановке в голову лезли совершенно другие картинки, те, которые он с радостью бы забыл: как Герхард замахивался, как наносил удары, как давал пощечины, как прикладывал спиной о стену, а головой о стол, как называл Астигара главным разочарованием жизни и позором семьи, как выстрелил в собаку, которую Астигар подобрал. — И рождение мага навсегда наложило отпечаток на нашу семью, навсегда запятнало ее. К тому же мага, который… — Герхард замолчал, устремив яростный взгляд на Хелену, которая снова всхлипнула. Открыв глаза, Астигар заметил, как на лице Герхарда проступили явные черты омерзения и он стал выглядеть еще более разгневанным и жестоким, чем обычно. Все это Астигар знал наизусть, мог сам при необходимости повторить выученные наизусть обвинения и оскорбления. — Который вступил в ряды сопротивления, стал помогать этому предателю Ричарду и сам стал предателем страны, да еще и спит с мужчинами. Ты позор семьи Латгердис. Лучше бы тебя не было. Когда прогремел выстрел и собака, которую маленький Астигар назвал Лейлой, рухнула на землю, больше не шевелясь, Герхард довольно хмыкнул и, опустив ружье, приказал Астигару избавиться от хлама. Хламом была мертвая Лейла. Ее скулеж он помнил до сих пор, как и крик и плач матери, которая не могла сдерживаться, стоило Герхарду ударить ее, будь то ладонь, кулак, ремень или розги. — Форта поможет поставить таких, как ты, на место, чтобы вы знали, что в приличном обществе вам не место. Вы только… — Отец! — крикнул Азариас, и Герхард замолчал. Все резко обернулись на него. Лицо Азариаса было искажено болью и отчаянием, обидой и злостью. Он смотрел на Герхарда с неподдельной яростью. — Прекратите, — выплюнул Азариас сквозь сжатые зубы. — Хватит так разговаривать с моим братом, — чуть ли не прорычал он, не отводя глаз от Герхарда. — Подойди, — приказал Герхард. Азариас опешил. Астигар хотел остановить их, но не мог пошевелиться. Не мог заставить себя вымолвить ни слова, хотя прекрасно понимал, к чему все идет. Азариас не должен был вмешиваться, Астигар бы просто переждал, вытерпел, как терпел каждый раз, когда Герхард выплескивал на нем свой гнев. — Что?.. — растерялся Азариас. — Подойди! — жестче повторил Герхард, но Азариас не пошевелился. И тогда Герхард под пристальным взглядом Адониса, который не вмешивался в диалог, сам поднялся и размеренным шагом приблизился к Азариасу. Внутри у Астигара все замерло, он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Так всегда было, когда он был ребенком и подростком, а Герхард подходил к провинившемуся Азариасу, а у Астигара не хватало сил заступиться за него. Секунда, в течение которой Герхард и Азариас смотрели друг другу в глаза, длилась вечно. А после Герхард с размаху ударил его ладонью по лицу. Азариас отшатнулся, схватился за щеку, чудом устояв на ногах, и резко выдохнул. Он не успел прийти в себя, как Герхард схватил его за ворот сзади и впечатал головой в стол. Астигар увидел капли крови. — Не смей так со мной разговаривать, сученыш, — прошипел Герхард. — Ты ничем не лучше него. Хелена разрыдалась в голос.