Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

улица Тихих ступеней, дом 82, квартира 3

декабрь, 829г.

Паниви обхватила кружку ладонями, наслаждаясь окутавшим руки теплом. Какао приятно пахло, отдавало нотками шоколада и молока и согревало ее изнутри все больше с каждым глотком. Они с Сешафи сидели на кухне друг напротив друга в абсолютном молчании, таким несвойственным для них. Изредка смотря в глаза друг другу, они тут же отворачивались и переключались на свои кружки. Сешафи прямо пальцами вытащила маленькую намокшую зефирку и засунула в рот. Паниви, заметив это, улыбнулась. Такой неловкости между ними не было с подросткового возраста, когда они только осознали, что влюблены. Паниви помешала какао ложкой и облизала ее. На глаза попалась их совместная свадебная фотография, которую они привезли с собой. Таких фотографий у них было две: на одной, той, что стояла на кухне, они просто обнимались и широко улыбались, смотря в камеру; на второй, той, что стояла в спальне, они целовались, не замечая ничего и никого вокруг. Паниви поймала себя на мысли, что, возможно, было бы лучше остаться на Шай-Ране. Она вздохнула. — Нам надо поговорить, — сказала Паниви, склонив голову чуть вбок и сделав еще один глоток. Сешафи отодвинула кружку и, сложив руки, положила на них голову. Грустный взгляд устремился сначала на Паниви, а потом на кружку с недопитым какао. Она вдохнула приятный аромат, закрыла глаза. Брови съехали к переносице. Ей не хотелось отвечать, не хотелось приближать этот неизбежный разговор, но отступать было поздно, а отказываться — нельзя. Сешафи ни за что не сделала бы то, что могло хоть как-то навредить ее отношениям с Паниви и отношению Паниви к ней. — Да, — протянула Сешафи, — надо. Но я совершенно не знаю, что сказать, милая. — Она открыла глаза и посмотрела на Паниви. — Я тоже, — призналась Паниви. — Давай попробуем начать с самого простого: ты действительно хочешь ввязаться в… что бы это ни было. Сешафи задумалась: разговаривая с Эмерисом и Астигаром в доме Юргенов, она не сильно задумывалась о том, что, кому и почему говорила, просто следовала интуиции и была на эмоциях, следовала зову сердца и не думала о последствиях. Хотела ли она ввязаться в революцию, которая нависла темным куполом над Тереатой? Если быть честной с собой, то нет, Сешафи хотела жить своей жизнью, наслаждаться обществом близких людей, развлекаться, любить, учиться, вернуться на Шай-Ран или остаться в Тареате, или уехать еще куда-то далеко, где они с Паниви еще не бывали. Опасности в это представление не вписывались. Революции в это представление не вписывались. Сражения в это представление не вписывались. Сешафи резко поднялась, стукнула ладонью по столу и тут же отняла руки от стола, поморщившись от боли. — Я не знаю, Пани! — с отчаянием выкрикнула она. — Я просто… я хочу… Я хочу, чтобы мы все были счастливы, чтобы у нас все было хорошо. И я точно не хочу, чтобы Асти и Эймс постарадали или чтобы Азариас пострадал! Я не хочу, чтобы хоть кто-нибудь пострадал, и это главное. Все остальное меркнет по сравнению с этим, — последние слова она произнесла пости шепотом и со слезами на глазах посмотрела на Паниви. С ответом Паниви нашлась не сразу, она обдумывала каждое услышанное слово и пыталась прийти к общему, обоюдовыгодному компромиссу, но выходило с трудом. В таких ситуациях нужно чем-то жертвовать, особенно если они решают присоединиться к Эмерису и Астигару. Если они уже решили присоединиться к Эмерису и Астигару, — мысленно поправила себя Паниви и сильнее сжала кружку. Какао начинало остывать, но допивать его Паниви не торопилась. Они с Сешафи находились в одной ситуации и чувствовали одно и то же. Разница была лишь в том, что выражали эмоции они по-разному. Паниви снова помешала какао ложкой, вытащила ее и внимательно вгляделась в гладкую поблескивающую и изогнутую поверхность. Принять правильное решение порой очень сложно, особенно если не знать, какое решение будет правильным. Паниви ответила: — Я понимаю тебя, но… — запнувшись, Паниви откашлялась, замялась и снова пристально посмотрела на их свадебную фотографию. На фотографии они были счастливы и еще не знали, что через несколько лет жизнь приведет их в страну, которая будет находится на грани государственной катастрофы, а они свяжутся с теми, кто будет иметь прямое отношение к этой катастрофе. — Мы ведь не сможем отказатья, верно? — шепотом спросила Паниви и взглянула на Сешафи глазами, полными потаенной надежды на хорошее, светлое будущее. Сешафи мотнула головой и поджала губы. Они боялись произнести вслух то, на что уже обе решились. Признаться в этом даже самим себе оказалось слишком сложно. Их взгляды снова столкнулись, и они увидели отражения себя в глазах другой, отражение такое же испуганное и растерянное, полное непонимания и незнакомого раньше отчаяния. Паниви сжала руки и натянуло улыбнулась, но в ответ Сешафи только поморщилась и мотнула головой. Паниви перестала давить из себя улыбку. — Не сможем, — серьезно подтвердила Сешафи. После этих слов какао стало слишком приторным на вкус, слишком густым и вязким, и Паниви неохотно отставила кружку в сторону. Что говорить дальше, не знала ни одна из них, но сказать что-то было необходимо: они не могли закончить разговор на середине. — Но мы ведь ни разу даже в школе не дрались ни с кем, — со страхом и неверием в голосе возразила Паниви, пытаясь убедить и себя, и Сешафи отказаться от этой безнадежно опасной затеи. — Разве что с мальчишками из старших классов, но это ведь не считается, да? Сешафи помолчала, раздумывая над ответом и над словами Паниви, а потом, надув губы, ответила с притворной уверенностью: — Почему же не счиатется? Очень даже считается! Помнишь, как ты насыпала песка в трусы тому придурку, который нас задирал? А я заморозила его дружкам руки и хотела заморозить члены, но миссис Каника меня остановила? Я думаю, мы вполне можем пригодиться им… Не выдержав, Паниви хихикнула. Воспоминания проникли бурной рекой в сознание и позволили немного расслабиться и отвлечься от напряжения и тревог. Сешафи тоже хихикнула, и они тихо рассмеялись, а после взялись за руки. Их сцепленные ладони лежали по середине стола. Сешафи поглаживала пальцем темныую гладкую кожу Паниви и слабо улыбалась от осознания, что любимая жена рядом, что они вместе, что вдвоем они справятся с любыми невзгодами и проблемами. — Думаю, сейчас ситуация посерьезнее приставучих мальчишек из старших классов, — на выдохе с улыбкой ответила Паниви. Сешафи приподняла голову и подмигнула ей, а потом сильнее сжала руку, потянула чуть на себя и поднесла к губам. Коснулась кончиком языка, коснулась губами, коснулась зубами. Поцеловала один раз, второй. Третий. Улыбнулась настолько нежно, насколько могла в эту самую секунду. Конечно, та ситуация, в которой они оказались, была в разы серьезнее и опаснее приставучих, заносчивых мальчишек на пару лет страше, но Сешафи знала только одно: она не привыкла останавливаться и трусить перед теми, кто сильнее. Паниви — тоже. Так что выбор был очевиден или, по крайней мере, понятен. А защита близких и любимых никогда не была тем, от чего они отворачивались. — Знаешь, Пани, мне кажется, что нам всем будет легче, если мы поможем Асти и Эймсу, — ответила Сешафи, немного подумав. Она выпустила руку Паниви, поднялась и обошла стол, остановившись рядом с Паниви и жестом попросив ее развернуться. А когда Паниви сделала то, о чем ее просили, Сешафи без церемоний села ей на колени и обвила руками шею. — Да, определенно так, милая. Но еще, как и сказал Асти, мы об этом пожалеем, — согласилась Паниви и поцеловала Сешафи в щеку. Поцелуй вышел долгим и нежным, Сешафи почувствовала размеренное дыхание Паниви на лице и закрыла глаза от удовольствия, наслаждаясь каждой секундой. Следующий поцелуй в уголок губ не заставил себя долго ждать, и Сешафи расплылась в улыбке, уже почти забыв о серьезном неоконченном разговоре. Приятныя дрожь захватила ее грудь и расползлась к плечам, она прижалась к Паниви. — Значит, решено? — спросила Паниви, выведя Сешфи из приятного, мечтательного блаженства. — Значит, решено, — согласилась Сешафи, уткнувшись носом в плечо Паниви и быстро поцеловав ее в шею. Запах какао потихоньку исчезал, забирая с собой воцарившейся в их небольшой кухоньке уют. Паниви крепко обняла Сешафи за талию. Они пытались согреть друг друга. Хотя в квартире не было холодно, тепла все равно не хватало. Они грелись в объятиях и неосознанно пытались вернуться в беззаботное время до Тареаты, хотя еще не до конца понимали, что грядет. — Давай сварим еще какао? — прошептала Сешафи. — Для тебя — все, что угодно, — тихо ответила Паниви.

***

Тареата, г.Берингар,

особняк Юргенов,

декабрь, 829г.

Правильных решений не существует. Эту мысль Астигар принял еще в детстве, когда впервые почувствовал ненависть к Герхарду. Ненависть никогда не вписывалась в правильную картинку мира, но и избиение собственных сыновей и жены тоже не было чем-то правильным, и Астигар, проглотив обиду, боль и слезы, принял свои чувства к Герхарду. Когда он понял, что скрывать дальше от Сешафи и Паниви сопротивление и всю поднаготную не выйдет, он снова задумался о правильных и неправильных решениях. Саднящее чувство в глубине души дергало за ниточки и требовало что-то предпринять, а в голове разрасталась пустота. Астигар не мог знать, к чему приведет молчание и к чему приведет правда. Надеясь, что кто-то мог дать ему инструкцию к правильным решениям, он ждал, что Эмерис, Азариас или Лилиана с Эдмундом, или Ричард, или кто угодно из присутствующих дас ему хотя бы намек, что делать дальше. Но это не случилось, и в груди что-то порвалось и с треском рухнуло, разбившись. Эмерис сидел в кресле около невысокого журнального столика и внимательно следил за стоящим у окна Астигаром. Они уединились в спальне Эмериса, чтобы прийти в себя после ухода Паниви и Сешафи. Внизу, судя по голосам, все начинали расходится. Азариас сказал, что все пришли к обоюдному согласию отправить королевскую семью в загородный дворец, подальше от Берингара, а исполняющим обязанности оставить Дамьяна Ияви. Эмерис и Астигар только кивнули, хотя оба — каждый по-своему — сомневались в принятом решении. — Уже поздно сомневаться, — тихо произнес Эмерис, и Астигар едва заметно передернул плечами. — Мы уже все им рассказали. — Иногда я забываю, что ты можешь чувствовать мои эмоции, — вместо ответа сказал Астигар, и уголки губ дрогнули в слабой попытке улыбнуться. Развернувшись к Астигару, Эмерис положил руку на подлокотник кресла и пристально посмотрел на Астигара. Он любил рассматривать его, когда тот не замечал внимания Эмериса, любил подмечать новые черты, те, которые раньше ускользали от взгляда. — Не только твои, к сожалению, — спустя несколько секунд ответил Эмерис. Астигар тут же повернулся к нему, и губы снова дрогнули, но улыбка так и не коснулась его лица. Их взгляды столкнулись, и оба замерди на пару мгновений. Эмерис выглядел грустно, в глазах блестела печальная надежда на то, что все будет хорошо, и рядом сней притаилось осозание, что хорошо уже не будет. Астигар хотел его успокоить, убедить, что это всего лишь плохое предчувтсвие, что на самом деле у них обязательно все получится, но он не смог признести ни слова. И светлые, гоулбые глаза Эмериса стали только печальнее. Тело задвигалось само по себе, Астигар в два шага пересек расстояние, разделявшее их, и остановился напротив Эмериса, а после опустился на одно колено, взял руку Эмериса в свою и несильно сжал. Грустная улыбка Эмериса стала чуть шире и еще грустнее. Он сжал ладонь Астигара в ответ, но не повернулся к нему, а продолжал смотреть в сторону окна. — Это очень сложно? Чувствовать то, что чувствуют другие люди рядом с тобой? — спросил Астигар. Он никогда не спрашивал Эмериса об этом. Их магия всегда была естественным продолжением, без которой их жизни были бы пустыми, а личности — несостоявшимися. Магия влияла на характер, на поступки, на отношения с другими, она щначила намного больше, чем они когда-то могли представить. И все же ни разу не разговариваи о ней, всегда находя более важные темы. Но будущее сулило запрет на магию, а потому эти слова против воли сорвались с губ Астигара. Эмерис качнул головой и все же посмотрел на Астигара, надеясь, что грусть уже исчезла из его взгляда. Он никогда не задумывался, насколько сложным было испытывать то же самое, что испытывали люди вокруг, насколько сложно было понимать их, насколько сложно быть одним из немногих, кто никого не осуждает и не злиться, даже если очень хочется, даже если внутри все бурлит от негодования. — Не знаю, — честно признался Эмерис. — Я не помню, когда было иначе, так что для меня это самое етстественное состояние. — Тогда точно сложно, — сразу ответил Астигар с дребезжащим сожалением в голосе. Откуда взялось это сожаление, он не знал. Знал только то, что выдерживать боль всего мира должно быть тоже невероятно больно, а он ни разу за столько лет не задумался об этом, не спросил, не оказал поддержку, и сейчас Астигару резко захотелось восполнить этот пробел и наверстать все упущенное. — Не так сложно, как тебе кажется, — спокойно произнес Эмерис и коснулся щеки Астигара, погладил и снова улыбнулся, так же грустно, как и несколько секунд назад. — Для меня понимать людей так же нормально, как для тебя — понимать зверей. Я вижу в животных лишь внешнюю оболочку и могу догадываться о чем-то по их поведению, а ты понимаешь их чувства. Это намного больше и сложнее, чем ты думаешь, Асти. По крайней мере для меня. Он ни на секунду не переставал гладить Астигара по щеке и с непреодолимой нежностью смотреть ему в глаза, будто Астигар был самым дорогим человеком во всем мире. И каждое слово пронизывалось его любовью к Астигару. Рука остановилась, Эмерис хотел отнять ее, но Астигар быстро прижал обратно к своей щеке, не позволил разорвать прикосновение. — Ты же знаешь, как сильно я люблю тебя? — вместо ответа спросил Астигар и, чуть повернув голову, коснулся губами ладони Эмериса. По спине прошлась приятная волна дрожи, и Эмерис подался чуть вперед. Губы у Астигара были теплыми и мягкими, а дыхание едва не обжигало. Астигар поцеловал ладонь Эмериса еще раз и посмотрел ему прямо в глаза. И от теплого, пронизывающего насквозь взгляда стало сразу спокойно, все проблемы отошли на второй план и застянулись туманной пеленой. Эмерис знал, что это ощущение обманчиво, но не мог не поддаться. — Знаю. И я люблю тебя. Так сильно, что иногда дышать сложно, — прошептал Эмерис и на выдохе улыбнулся. Нервозность заменила собой грусть, и мимолетное спокойствие снова отступило. Эмерис аккуратно высвободил свою руку и обхватила лицо Астигара, наклонился и запечатлел на его губах поцелуй. Долгий, медленный и полный безусловной любви. Эмерис продолжал целовать губы и щеки Астигара, пока хватало воздуха, и каждый поцелуй оставлял отпечаток его нежности в душе Астигара. Не двигаясь, Астигар ловил поцелуи и пытался запомнить каждую секунду этого момента. Прикрыв глаза, он чувствовал, как сердце начинает биться чаще, как все мысли о будущем затихают, а проблемы уходят и неслышно закрывают за собой дверь. Это состояние легкости казалось неправильным, чужеродным, противоестественным. Астигар резко распахнул глаза, привычная тревога снова захлестнула его с головой. Эмерис остановился и снова погладил его по щекам, успокаивая. — Мы имеем право на отдых, — прошептал он. — Имеем право не думать о том, что будет дальше и что нам делать, каждую минуту. Ты имеешь право отвлекаться и продолжать жить жизнь, несмотря на происходящее. Астигар усмехнулся, слишком дергано и нервно, а потом рывком прижался своей щекой к щеке Эмериса и снова закрыл глаза, пытаясь расслабиться. — Как думаешь, мы правильно поступили, рассказав все Пани и Сеше? — спросил Астигар. Вопрос вырвался сам собой, он не хотел спрашивать об этом, наоборот — хотел сделать то, о чем говорил Эмерис: позволить себе расслабиться и отдохнуть, обнимать Эмериса, целовать его, любить. — Они же южанки и не имеют никакого отношения к Тареате. Зачем им это? Они захотели помочь сопротивлению только ради нас с тобой. Если бы не мы, то они ни за что не ввязались бы в это. Я не хочу, чтобы с ними что-то случилось, особенно не хочу, чтобы о них узнал Герхард. Если он узнает, то они будут в большей опасности, чем сейчас, когда просто в курсе происходящего. Я не хочу, чтобы они пострадали, я не хочу, чтобы пострадал ты или твои родители, или Азариас, или… Слова лились несконачемым потоком, и Астигар не мог остановиться. Переживания, предположения, навязчивые мысли — все слилось в одну сплошную неконтролируемую волну. Он говорил и говорил, а Эмерис молча слушал, чувствуя теплое прикосновение его щеки и поглаживая по плечам со свойственными спокойствием и нежностью. — Я не хочу быть виноватым, если с вами что-то случиться, не хочу подвести Ричарда, не хочу потерять вас, я не хочу… Голос оборвался, Астигар прерывисто вздохнул и умолк, чувствуя, как от переживаний внутри все скрутилось, как перед глазами все поплыло и к лицу прилил жар. Он сильнее прижался к Эмерису и рывком обхватил за пояс, уткнувшись лбом ему в плечо. Эмерис опустил одну ладонь Астигару на макушку, аккуратно освободил от резинки связанные в неряшливый пучок волосы и запустил в них пальцы, поглаживая по затылку. Тишина была почти осязаемой, еще немного, и Эмерис мог бы коснуться ее. Но вместо этого он стиснул Астигара в крепких объятиях, будто бы так мог забрать всю тревогу и сбиващие с толку чувства, и коснулся губами его макушки. Мягкие темные волосы пахли сандалом и жасмином. Эмерис прикрыл глаза, сосредоточившись на сбившемся дыхании Астигара. Когда он понял, что Астигар больше не собирался ничего говорить, Эмерис тихо, немного хрипло ответил: — Я вижу, как ты беспокоишься, но… Сеша и Пани могут сами принимать решения и выбирать сторону. Раз они решили помочь нам, значит для них это правильно. К тому же, Рамла тоже с юга и все равно помогает Ричарду, так что их происхождение ничего не значит. Астигару хотелось найти миллион отговорок, убедить, что помощь Рамлы и помощь Паниви и Сешафи — это две совершенно разные истории, но слова не находились, а в горле вместо резкого «нет» застрял ком. Тихий голос Эмериса успокаивал, заглушал сковавшее напряжение и напоминал, что все могло быть в порядке, как бы Астигар этому ни сопротивлялся. — А Герхард о них не знает. И не факт, что узнает. Не факт, что кто-то из нас пострадает, а даже если так случиться, то это точно будет не твоя вина, Асти. Это будет вина тех, кто нас ранит. Ты не виноват в совершенном над тобой насилии, это вина Герхарда. Только его, — продолжал Эмерис. При упоминании Герхарда плечи Астигара напряглись, и он стиснул рубашку Эмериса со всей силы. А после фразы «Ты не виноват в совершенном над тобой насилии» Астигару захотелось взвыть, воспротивиться, закричать, но он упорно молчал, пока пальцы не начали неметь. — Мы не можем знать, что будет дальше, но мы сделаем все, что в наших силах. Мои родители соблюдают осторожность, как и все мы. Разве что Ричард может быть иногда слишком опрометчивым, — все так же тихо говорил Эмерис, — но мы же говорим о Ричарде, так что это не всчет. До Эмериса донесся сдавленный смешок, плечи Астигара немного расслабились, и он осталибл хватку, но из объятий Эмериса так и не выпустил. Прикасаясь к его спине, Астигар медленно провел вверх, потом вниз и снова прижался к Эмерису. — Ты берешь на себя слишком много, Асти, — прошептал Эмерис. — Ты не можешь все контролировать, не можешь на все повлиять. И даже если что-то пойдет не так, в этом будеш виноват не ты. Или по крайней мере не ты один. С каждым новым словом Эмериса становилось легче дышать, а в груди развязывались стальные узлы. Астигар медленно выдохнул и дрожащими губами коснулся шеи Эмериса. Это не было похоже на поцелуй, всего лишь легкое, эфемерное касание, но и оно было наполнено всепоглощающей, нестерпимо сильной любовью. — Прости, что я… — начал Астигар, но осекся, не зная, что именно хотел сказать. Эмерис снова поцеловал его в макушку, погладил по голове, пропустив между пальцев мягкие пряди, и незаметно для Астигара качнул головой. — Тебе не за что просить прощения, — шепотом произнес Эмерис. — Я люблю тебя. — Я люблю тебя, — шепотом ответил Астигар.