Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

особняк Латгердисов,

декабрь, 829г.

Особняк Латгердисов внушал страх. Алана поняла это, едва увидела темный четырехэтажный дом с резной дверью и витиеватой ручкой. Все окна были завешаны темными шторами, и она не могла разглядеть ничего по ту сторону стекол. Нахмурившись, Алана подняла руку, чтобы позвонить в дверь, но замерла. Тело неожиданно сковал страх, и ее пробрало ледяной дрожью. Алана сглотнула, сжала руку и сделала один нерешительный шаг назад. Выбора у нее не было: зайти в дом и предоставить Герхарду всю информацию о сопротивлении, об их планах, о том, что было решено перевезти короля и всю его семью за пределы Берингара в угоду безопасности и несмотря на уже испорченную репутацию королевской власти. Если бы Алана была откровенна с собой, то она бы признала, что не имеет никакого желания оставаться на стороне Форты, помогать Кахиру Веласкесу и Герхарду Латгердису и быть свидетельницей грядущей трагедии. Взгляд метнулся к звонку, сразу следом — к дверной ручке. Алана по-прежнему стояла, не двигаясь. Рука перестала слушаться, ноги вросли в каменную плитку и не желали подчиняться. Она никогда не робела перед другими, даже авторитетными людьми, но Герхард Латгердис будил первобытный страх, до встречи с ним Алане не знакомый. Она глубоко вдохнула, надеясь, что комок страха в груди исчезнет, и дернулась, услышав за спиной звонкий, самодовольный голос: — Вы к кому? Она резко обернулась. Волосы взметнулись вверх и рассыпались по плечам. Уставившись на парня примерно на полголовы ниже ее, она сначала решила, что это кто-то из прислуги и только потом заметила дорогой выгляжанный костюм, галстук в тон его темных глаз, слишком уверенный вид, слишком наглый взгляд, слишком расправленные плечи. Он не выглядел как слуга, он выглядел как господин. Алана приподняла голову, скрестила руки на груди и в тон ему ответила: — К Герхарду Латгердису. А после развернулась к двери и все же нажала на звонок. Парень вызывал раздражение и желание нагрубить ему, а после развернуться, уйти и больше никогда не появляться на пороге дома Латгердисов. И все же Алана взяла себя в руки. — К господину Герхарду Латгердису, — надменно поправил парень, выделив слово «господин», и вмиг оказался рядом с Аланой. Не успела Алана ответить, как в ту же секунду дверь открылась, и на пороге появилась служанка в черном платье с белым фартуком. Алану захлестнула злость, она стиснула зубы и изо всех сил сдерживалась, чтобы не рявкнуть в ответ этому самодовольному, самовлюбленному парню, которого она предпочла бы никогда не встречать. Служанка поклонилась и тихо сказала: — Молодой господин Адонис, добро пожаловать. Алана проследила, как Адонис медленно и величаво прошел мимо, даже не удостоив ее взглядом, и сердце снова сжалось от бессильной ярости. Будь ее воля, она бы уже вернулась в Форту, собрала бы всех своих людей, а после предложила им покинуть страну навсегда, лишь бы быть подальше от творящегося законодательного беспредела, который в глазах Аланы был ничем иным, как терроризмом. Когда Адонис оказался в доме, служанка внимательно посмотрела на нее, поклонилась, сложив руки перед собой и прикрыв ими фартук, и хотела что-то сказать или спросить, но Алана опередила ее, выпалив: — Я к Герхарду Латгердису. Мое имя Алана Колетт, я от… — Госпожа Колетт, прошу, проходите, — мягко перебила служанка и отошла с прохода, дав Алане возможность зайти внутрь. Изнутри особняк был таким же величественным и мрачным, как и снаружи, и Алану пробрала мелкая дрожь и холод. Находится здесь не хотелось, подниматься по лестнице, смотреть другие комнаты и сидеть напротив Герхарда Латгердиса — тоже, но выбора ей никто не оставлял. За последние несколько дней она не раз задумывалась, чью бы сторону выбрала, родись двадцать лет назад в Тареате? Смогла бы она вообще определиться со стороной или предпочла бы выбрать нейтралитет, а может вовсе уехать из страны, пока была такая возможность? Ответы не приходили, сколько бы Алана ни размышляла. Служанка что-то говорила, но Алана едва ли улавливала слова, а потому без вопросов направилась следом, когда служанка позвала. Но стоило наступить на первую ступеньку, как Алана голова закружилась, и пришлось рывком схватиться за перила. — Будьте острожны, — раздался позади пренебрежительный голос Адониса, но Алана вопреки здравому смыслу даже не обернулась, а дишь незаметно кивнула и ускорилась, продолжая держаться за перила. Яркое освещение резануло глаза, Алана зажмурилась на несколько секунд, но не остановилась. В груди все скрутилось, она захотела резко развернуться и кинуться к лестнице, а после к выходу, но не стала. Служанка остановилась около одной двери, постучалась и, услышав ответ, открыла, пропуская Алану первой. Терпкий, резкий запах алкоголя ударил в нос, но Алана, не подав виду, переступила порог и услышала, как дверь позади с тихим щелчком закрылась. Передернув плечами, Алана прошла вглубь кабинета: темные стены, мягкие на вид диваны и кресла, заставленные книгами с узорчатыми корешками шкафы и небольй шкаф с алкоголем бросились в глаза сразу. После она разглядела самого Герхарда Латгердиса, который, сидя на кресле за столом прямо напротив двери, почти слился с мебелью и стал частью интерьера. Его молчаливость заставила Алану насторожиться еще больше. — Добро пожаловать, мисс Колетт, — произнес Герхард. — Фельдмаршал Латгердис, — вместо приветствия сказала Алана и опустила голову, не желая смотреть ему в глаза, но через пару секунд все же посмотрела. — Генерал-полковник Веласкес сообщил мне, что у вас есть какие-то сведения, — без вступлений начал Герхард, а после указал на диван, молча приглашая ее присесть. И уточнил: — Важные. Внутренне содрогнувшись от интонации, с которой он произнес слово «важные», Алана присела на край дивана, выбрав самое дальнее от Герхарда Латгердиса место. Спина была напряжена до предела, ладони легли на колени. Алана слегка развернулась к Герхарду и сжала губы в тонкую полоску. Он был таким же, каким она его увидела в первую встречу: жестоким, хладнокровным, неприступным, как каменная стена. Спинка кресла позади Герхарда напоминала трон, а он на нем — короля без короны. Алана с облегчением подумала, как же хорошо, что Герхард Латгердис не был королем. — Генерал-полковник Веласкес не ошибся. У меня действительно… — Ближе к делу, — жестко оборвал ее Герхард. Алана невольно вздрогнула и сильнее сжала губы, сильнее выпрямтлась. Ладони резко вспотели, ее бросило сначала в жар, а потом в холод. В горле стало сухо, и она сглотнула, но сделала себе только хуже и закашлялась под недовольным, жестоким взглядом Герхарда. Судя по его виду, заминка не входила в планы и Алана, закашлявшись, допустила ошибку. Подавив в себе новый приступ кашля, она сцепила руки в замок и быстро ответила: — Через два дня сопротивление… — Оппозиция, — резко поправил Герхард, и Алана про себя ругнулась. — Через два дня оппозиция будет отправлять всю королевскую семью в зимний замок в Дитмаре. Их будут перевозить в темной повозке без окон ночью в сопровождении гвардейцев и нескольких членов оппозиции. Кто именно будет сопровождать, точно не знаю, но мне кажется, что… — тут она запнулась, искоса глянула в сторону Герхарда и тут же отвела взгляд. — Что вам кажется, мисс Колетт? — уточнил Герхард, и его голос прозвенел треснувшим льдом в повисшей тишине. Отвечать Алане не хотелось. Не хотелось произносить имена, давать адреса, сдавать тех, кого ей нужно было сдать. Она не была знакома с Астигаром близко, только видела его на собраниях пару раз, но он не отталкивал ее, производил впечатление человека, готового на все ради идеи и светлого будущего, даже если это будущее будет достигнуто ценой его собственной жизни. Алана не хотела, чтобы он умирал. Даже если они были по разные стороны, даже если они никогда не смогли бы сойтись во мнении. Она так же не хотела причинять вред Эмерису, Лилиане и Эдмунду, Рамле и Жюлиану, Виолетте, Харальду и Элоди, Азариасу, даже Ричарду. Она вообще никому не хотела причинять вред, но получалось все совсем иначе. — Мне кажется, что… — она снова замолчала, сглотнула, откашлялась и, наконец, произнесла: —…что помимо гвардии, оставшейся верной короне, там точно будут Эмерис Юрген и Астигар Латгердис. В образовавшемся молчании Алана уловила раздражение, граничащее с первобытным гневом, который Герхард пытался ей не показывать. Послышался щелчок, и она быстро посмотрела в сторону Герхарда, заметив, что в руке он держал сломанный карандаш. Сломать карандаш было не так сложно, но для этого тоже нужна была определенная сила. Алана неслышно втянула побольше воздуха, пожалев о том, что произнесла это вслух. — Я не сомневаюсь в том, что мой старший сын и его… — На этих словах лицо Герхарда искривилось в отвращении, будто его только что окунули в грязь. Он так и не договорил и вместо этого уточнил: — Я не сомневаюсь, что они первые вызовутся участвовать в этом… мероприятии. Выясните остальные имена и вызовитесь сами, мисс Колетт. Нам нужна страховка. И вы будете одной из страховок. От этих слов Алану пробрал холод. Она замерла, пытаясь осознать услышанное. В глубине души она подозревала, что такой приказ ей могут отдать, но все равно надеялась, что сможет избежать этой участи. Видеть все своими глазами ей до смерти не хотелось. Ни один ответ не срывался с губ, хотя она пыталась заставить себя согласиться, дать понять, что услышала, что выполнит порученное ей, но внутри все сопротивлялось. В момент, когда Герхард уже хотел рявнкуть на нее, Алана выпалила: — Вы ведь понимаете, фельдмаршал, что если я разоблачу себя, то больше не смогу вам помочь? Отговорка была плохой, будто бы она, как ребенок, пыталась отделаться от домашнего задания в школе и придумать весомую причину, чтобы побольше поиграть в куклы, несмотря на то что в детстве она никогда не играла в куклы. Ее любимой игрушкой был отцовский револьвер, который она впервые взяла в руки, когда ей было семь. Герхард приподнял одну бровь, откинулся на спинку стула и отложил в сторону сломанный карандаш. Пауза затянулась, Алана снова почувствовала запах алкоголя и вспомнила убитого отца, вспомнила маленьких Этель и Маркэля, и сестру Этель Бильяну с подругой Пальмирой, вспомнила каждого члена банды, которую она возглавила слишком рано, вспомнила, что эта банда стала для нее дороже денег, дороже жизни, дороже любви. — Вы не поняли мой приказ? — спросил Герхард дребезжащим от гнева голосом. Алана вспомнила, как Этель краснеет, разговаривая с ней, как улыбается Маркэль, смотря на Этель, как Бильяна и Пальмира держатся за руки и не отходят друг от друга ни на шаг, как Бильяна успокаивает Этель, когда та расстроена. Алана прекрасно поняла приказ, ей не нужно повторять дважды. Она кивнула. — Я все поняла, фельдмаршал Латгердис. Будет исполнено, — отчеканила Алана, а перед глазами стояли лица детей, которых ее отец вытащил с улицы и избавил от голодной жизни.