Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

Лес Мантирон,

декабрь, 829г.

Предчувствие, что что-то не так, накрыло Эмериса очень быстро, но он не сразу понял, что именно происходит. Вокруг все было тихо, повозка с королевской семьей двигалась быстро, остальные подстраивались под ход лошадей, запряженных в повозку. Сешафи и Паниви держались рядом с Эмерисом, где-то вдалеке Астигар и Корнелиус Шварц должны были вести за собой остальных. С виду все было нормально, но в груди клокотало колющее, дребезжащее чувство, появляющееся у него всякий раз, когда что-то шло наперекосяк. Эмерис осмотрелся, столкнулся взглядом с Сешафи, и та удивленно и обеспокоенно спросила: — Что не так? Он не знал, что не так, а пугать неизвестными догадками и бесполезными предчувствиями не хотелось. Они не в том положении, чтобы добавлять причины волнения, особенно причины, для которых нет оснований. Эмерис качнул головой и отвернулся, устремив взгляд вперед, будто любоая опасность обязательно появиться только там, впереди. Но в груди продолжало сжиматься, а голову заполоняли навязчивые мысли: кто-то рядом, кто-то обязательно нападет, кто-то обязательно все испортит. Он почувствовал, как ладони задрожали изнутри. Опустив взгляд, Эмерис не заметил ничего: руки крепко держали поводья лошади, но неприятное щекочущее ощущение, будто под кожей разрастался пчелиный улей. Эмерис крепче сжал поводья. Приподнял голову и повернул вправо. На него смотрела магичка разума, которая состояла в королевской гвардии, по имени Мадина. Взгляд у нее был испуганный, и она что-то пыталась ему сказать, но расстояние было слишком длинным, чтобы услышать ее, а читать по губам Эмерис не умел. Он присмотрелся, пытаясь уловить хотя бы общий посыл, но только покачал головой. А через секунду сердце пронзила боль, и он понял: тянуть дальше нет смысла. Скорее всего, Мадина почувствовала то же, что и он. Немедля Эмерис вывел лошадь из строя и погнал к Корнелиусу Шварцу и Астигару. Он точно не знал, о чем именно будет предупреждать и какие слова использовать, но, если он этого не сделает, а потом случится то, чего случаться не должно было, то вся ответственность и вина будет на нем. — Асти! — выкрикнул Эмерис, едва заметил его макушку. Астигар передернул плечами и резко обернулся. Они столкнулись взглядами, Эмерис пришпорил лошадь и быстро нагнал. Выражение лица Астигара тоже выражало высокую степень беспокойства, и оно было понятно: Эмерис не должен был выходить из строя, не должен был нагонять их. Но предчувствие опасности только увеличивалось, и Эмерис больше не мог его игнорировать. Чуть впереди Астигара ехал Корнелиус Шварц, и он тоже обернулся, нахмурился и громко спросил: — Что случилось? Вопрос звучал ожидаемо и просто, но ответа у Эмериса не было. Он набрал в легкие побольше воздуха и выпалил на одном дыхании: — Что-то не так. Не знаю, что именно, но, кажется, к нам кто-то приближается. Это прозвучало донельзя глупо, особенно если учесть обстоятельства. Поднимать панику из ничего — не его стратегия, но отмалчиваться казалось еще более неправильным. Лицо Корнелиуса Шварца помрачнело, он нахмурился, но задавать уточняющие вопросы не стал. Несколько секунд они ехали в молчании, Астигар изредка поглядывал на Эмериса, но спрашивать ничего не решался, будто не мог подобрать нужные слова, не мог быть искренним, ведь искренность делает людей уязвимыми. А уязвимость в момент, когда в любой момент их могли атаковать, не принесет ничего хорошего. — Генерал! — послышался женский голос. Эмерис обернулся и увидел подъезжающую Мадину. — Не хочу никого пугать и зря наговаривать, но, кажется, к нам приближается кто-то из людей фельдмаршала Латгердиса или генерал-полковника Веласкеса. Не могу знать наверняка, но… — она запнулась. — Останавливаемся! — скомандовал Корнелиус Шварц. Эмериса пробрала ледяная дрожь от одного слова. Он переглянулся с Мадиной, и та уверенно кивнула ему. У нее были поджаты губы, а глаза блестели серьезностью и напористостью, будто она была готова идти до конца, каким бы ни был этот конец. Эмерис восхищался этим, но сам никогда не мог разбудить всеми готовность идти напролом и давить до победного. Он кивнул Мадине в ответ. Первым остановился Корнелиус Шварц, следом Эмерис, Астигар, Мадина и те, кто были позади. Постепенно вся цепочка замерла в ожидании дальнейших указаний. Эмерис повернулся к Астигару: у того на лице читалось неподдельное волнение, он переложил поводья, сжал их, и костяшки побелели от напряжения. Астигар нервно поправил волосы и снова сжал поводья. Эмерис направил лошадь поближе к Астигару, остановился рядом и произнес настолько спокойно, насколько мог: — Все обойдется. Этих слов явно было мало, чтобы поддержать, но для ближайших нескольких секунд должно было хватить. Астигар благодарно кивнул, но ничего не сказал. Слова не шли, сейчас он мог только слушать других, вникать в приказы и выполнять их, лишь бы все получилось, как было задумано, лишь бы все закончилось хорошо. Лишь бы они приблизили свою победу еще на шаг, пусть и небольшой. Корнелиус Шварц что-то сказал Мадине, и она развернула лошадь и направилась прочь. Потом он что-то сказал двум гвардейцам: те уверенно кивнули, отдали честь, сидя на конях, и развернулись. Где-то в середине раздался шепот, но разобрать слова не получилось ни у Астигара, ни у Эмериса. Они переглянулись, Астигар выпрямился, Эмерис похлопал лошадь по плечу для собственного успокоения. Корнелиус Шварц приблизился к ним. — Его величество короля Рудольфа и его семью мы отправляем с небольшим отрядом в Дитмор, остальные продолжают ход по изначальному плану. Ричард отправил с нами подкрепление, несколько отрядов сопровождают нас на расстоянии. Будем надеяться, что у них получиться обезвредить и избавиться от слежки, но если нет, то мы будем вынуждены вступить в бой. Если такая необходимость возникнет, то избавьтесь от всех, кто будет стоять на пути, — отчеканил Корнелиус Шварц. От последних слов Эмерис вздрогнул, а Астигар опустил глаза на сжимающие поводья руки. Избавиться от всех, кто будет стоять на пути? Убивать? Стрелят на поражение? Доводить людей до смерти? Эмерис никогда не думал, что когда-то придется принимать решение, сохранить или отнять чью-то жизнь. Астигар никогда не думал, что когда-то будет решительно настроен на убийство. Это было неправильно, потому что не им было решать, кто должен жить, а кто — умереть. Но в то же время это было правильно, потому что так они смогут привести страну к стабильности и уничтожат угрозу. — Вы двое остаетесь рядом со мной, его велисетво с семьей будут сопровождать мои лучшие гвардейцы, — добавил Корнелиус Шварц. Астигар тут же отдал честь и отчеканил в ответ: — Есть. Эмерис молча кивнул. На сердце было тяжело: он надеялся, что им не придется убивать.

***

Тареата, г.Берингар,

особняк Латгердисов,

декабрь, 829г.

Алкоголь туманил сознание. Герхард не помнил, сколько бокалов выпил за последний час, он вливал в себя коньяк с такой скоростью, что не успевал чувствовать, как горячая жидкость обжигала горло и грудь. Последний раз так сильно он пил, когда столкнул Хелену с лестницы и понял, что пути назад уже не будет, что и его жизнь, и жизнь его детей безвозвратно изменилась. Перед глазами всплыло лицо Хелены, доброе, мякое, улыбающееся. Ее светлые большие глаза, отражающие истинную, безусловную любовь и нежность, в равной степени будили в нем неизведанную доброту и знакомую ярость. Желание целовать ее, пока хватало воздуха, смешивалось с таким же неистовым желание разбить ее лицо, лишь с него исчезло это спокойное, нежное выражение. Герхард залпом опустошил стакан. Хелена давно не улыбалась ни ему, ни их сыновьям. Он взглянул на часы, но не смог сразу сфокусироваться на стрелках и понять, сколько времени. Алкоголь брал свое: стоило мотнуть головой, как виски простерлило болью, горло запершило, а комната поплыла. Несколько секунд Герхард не шевелился, краем глаза он заметил пустую бутылку и плотно сжал губы. Сейчас солдаты и гвардейцы уже должны были атаковать людей Ричарда, среди которых был Астигар. От одной мысли об Астигаре его окатила волна гнева, и Герхард с силой сжал пустой бокал, услышал треск и тут же с грохотом поставил стакан на стол. На тонком прозрачном стекле появилось несколько трещин. Герхард внимательно к ним присмотрелся, но они сливались в одну большую трещину. Он потянулся к пустой бутылке, но рука замерла на половине пути. В коридоре послышались шаги, и Герхард понял, что кто-то остановился прямо дверью. Он сжал зубы, схватил бутылку и с силой швырнул ее в стену. Звон стекла прозвучал почти оглушительно, затылок и виски прострелило резкой болью, и он поморщился. Если бы только Астигар был другим, хорошим сыном, слушался Герхарда и не лез туда, куда лезть не стоит. Герхард даже мог бы закрыть глаза на его врожденный магический порок, если бы только Астигар не защищал тех, кого защищать не нужно, если бы он не спорил по каждому поводу, не выводил Герхарда из себя, не смотрел с такой ненавистью, не был исключен из Военной Академии, куда его отправил Герхард, не спал с мужчинами, не был так близок с Эмерисом Юргеном, если бы только Астигар стал таким, каким Герхард всегда хотел его видеть… Резко вдохнув, он поднялся, вмиг оказался около шкафа и вытащил еще одну бутылку и вернулся на кресло. Все было бы в разы проще, если бы его старший сын не шел наперекор. — Адонис! — рявкнул Герхард. Дверь приоткрылась, и в щели показалось настороженное лицо Адониса. Выглаженный костюм, ровно завящанный галстук, прямая спина, вскинутый подбородок — все было идеально. Только взгляд выражал беспокойство. Герхард хотел сделать замечание, но остановился: в голове промелькнула мыль, что ему только шестнадцать, а в шестнадцать позволительно не до конца уметь скрывать собственные эмоции, особенно такие как беспокойство и страх. — Отец, сэр, — тихо произнес Адонис, склонил голову в приветствтии и бесшумно зашел в кабинет, прикрыв за собой дверь. — Хотел спросить, как вы себя чувствуете? И известно ли вам что-то о… об операции, которую сейчас проводят ваши солдаты? Гнев отступил. Герхард открыл бутылку, налил в треснутый стакан коньяк и залпом выпил. На периферии сознания мелькала слабая мысль, что пить ему хватит, но тело двигалось само по себе и не успевало за мыслями. Жестом он пригласил Адониса присесть рядом, и Адонис тут же оказался на диване, стоящим рядом креслом Герхарда. Взволнованный взгляд Адониса метнулся к стакану, бутылке и сразу следом — к Герхарду. По лицу пробежала тень, которая не укрылась от вездесущего внимания Герхарда, и тот сощурился и строго посмотрел на Адониса. — Все идет по плану, — сухо ответил Герхард. От короткой фразы и жесткого взгляда Адонис опустил голову, но всего на пару секунду. Потом снова выпрямился и гордо посмотрел Герхарду в глаза. Его губы изогнулись, но почти сразу Адонис снова стал серьезным. Адонис был хорошим сыном, редко разочаровывал, еще реже не слушался. Если быть честным, то Герхард не помнил, был ли хоть один случай, когда Адонис сделал что-то не так. Он иногда мог что-то забыть, сказать что-то не так или не с той интонацией, но всегда быстро исправлялся, и у Герхарда не было причин злиться и наказывать его. — Рад это слышать, — произнес Адонис. — Уверен, что все пройдет хорошо. — Разумеется, — подтвердил Герхард, а после подтянул к себе еще один бокал, пустой и чистый, налил в его коньяк и, не долго думая, протянул его Адонису. На лице Адониса беспокойство и настороженность сменились ошеломлением, а после спокойствием и горделивой радостью. Он принл бокал, но пить не стал, посмотрел на темноватую жидкость, поднес к лицу бокал и робко посмотрел на Герхарда. И сказал: — Благодарю, отец. Герхард кивнул. Они чокнулись бокалами. Герхард выпил коньяк быстро и морщась. Адонис сначала принюхался, потом сделал один маленький глоток, поморщился и разом выпил все содержимое, закашлявшись. Когда взгляд Адониса поднялся на Герхарда, тот слабо улыбался, смотря на сына.