Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

Лес Мантирон,

декабрь, 829г.

Сешафи и Паниви никогда не сражались, только в шутку дрались с соседскими мальчишками, когда были маленькими. Они слабо представляли, что могло их ждать этой ночью, и обе надеялись и верили, что все пройдет если не хорошо, то хотя бы спокойно. Азариас был где-то рядом, они то видели его, то он скрывался за чужими спинами, и одна из них обязательно старалась его найти. Выходило не всегда. Когда прогремели первые выстрелы, Паниви сразу впилась глазами в Сешафи, будто та могла как-то помочь и спасти в случае необходимости, а Сешафи уверенно положила ладонь на холщевую сумку, в которой находилось несколько бутылей с холодной водой. У Паниви висела такая же, но с наполненными песком контейнерами. Рука Сешафи быстро скользнула в сумку, и она ослабила закрученные крышки, дернула пальцами несколько раз подряд, чувствуя легкое покалывание в пальцах. Магия была с ней, магия подчинялась ей, магия была прямым продолжением ее тела, и Сешафи любила это теплое, зудящее чувство, возникающее всякий раз при использовании силы. И не важно, какое безумие творилось вокруг. Паниви пригнулась и выкрикнула имя Сешафи, когда выстрелы прозвучали совсем близко. Страх пронзил сердце невидимой, но ощутимой стрелой, и Паниви захлебнулась в собственном крике, но так и не смогла издать ни звука. Подушечки пальцев налились теплом, когда она нащупала рядом песок. Невольно задаваясь вопросом, был ли у них шанс вернуться, Паниви открыла сумку и потянула песок за собой. Они никогда не дрались всерьез. Но практика, как известно, лучшая учительница. Паниви извлекла весь песок и быстро распространила его по земле вокруг. Она никогда так не делала, поэтому вся ее уверенность заключалась исключительно в надежде, что все должно получится. Это было глупо. Наивно. По-детски. Но она решила попробовать. Магия есть сила, и магия была везде. Так ей рассказывала бабушка. Если Паниви владела магией песка, то и земля должна была ей подчиниться. Сешафи быстрым, резким движением сбила с ног солдата, целившегося в мага света, имя которого она не помнила. Солдат упал, громко выругался, и ей показалось, что она даже услышала отдельные слова, но думать времени не было. Она переглянулась с Паниви: та кивнула и спрынула с лошади, пригнувшись к земле, запустила пальцы вниз и сосредоточилась. Земля, песок — не было никакой разницы. Земля под ладонями слегка нагрелась, и кожу будто бы проткнуло множество маленьких капелек. Это не было больно, скорее приятно, спокойно и тепло. — На что мы готовы, Сеша? — спросила Паниви прежде, чем песок и земля по ее воле стали мягче под ногами нескольких солдат, и те увязли в образовавшемся месиве не в состоянии выбраться. Сешафи швырнула острые кусочки льда в сторону двух солдат, которые напали на Азариаса сзади. Одному задело шею, и он осклабился и отдернулся в сторону, а второму попало в глаз. Он закричал, схватившись за лицо. Азариас резко оберунулся, посмотрел на солдат в форме Форты, потом посмотрел на Сешафи, кивнул ей и выстрелил в голову тому, кто еще стоял на ногах. — Видимо, на все, — севшим голосом ответила Сешафи, не веря своим глазам. Они не были готовы к этому. Они уже успели пожалеть, что сунулись туда, куда им путь был закрыт, но они сломали все земки, снесли все двери и заявили о собственном праве быть здесь. Никто их не останавливал, и это было хорошо. Паниви не любила, когда их останавливают, а Сешафи вовсе не умела останавливаться. Некоторые песчинки поднялись в воздух рядом с Паниви, и та сжала в ладонях мягкую податливую землю. Вокруг нее земля стала вязкой, словно болото. Паниви пока не до конца понимала, как именно это происходит, но земля слушалась ее. Она действовала понаитию. — Хорошо получается! — выкрикнула Сешафи и кинулась к солдатке, которая целилась прямо в Паниви. Ноги незнакомой девушке в форме увязли в созданном Паниви болоте, и она потеряла равновесие, выстрелила куда-то в сторону. Пуля пролетела мимо и попала в того, кто стоял позади Паниви. Раздался крик, грохот падающего тела. Паниви сжала зубы до боли. Убивать солдатку она не хотела. Она вообще никого не хотела убивать. Она пришла сюда не для того, чтобы убивать, а чтобы помочь. Но мир диктовал свои условия. Девушка погрязла в земле уже по пояс, безостановочно пытаясь выбраться, но руки вязли. Паниви не останавливалась. Она не хотела ее убивать. Тем более такой мучительной смертью. Когда на поверхности осталась только голова, Паниви остановилась. Мимо нее магичка природы сражалась с солдатом и магом природы во вражеской форме и явно проигрывала. Паниви переключилась на тех, кто мешал магичке природы по имени Белль, если она правильно помнила имя. Под ногами вокруг стрелявшего солдата и мага природы образовался небольшой круг, похожий на воронку, и через несколько секунд они начали медленно вязнуть в разрыхленной земле и песке. — Спасибо! — крикнула Белль. И в тот же момент ей в лоб попала пуля. Паниви вскрикнула. Сешафи вскрикнула следом. Обе смотрели на мертвое тело Белль, еще секунду назад живой. Еще одна стрела страха пронзила сердце, Сешафи сжала кулаки и рывком вытащила револьвер, который дал Эмерис. Ствол был холодный и гладкий, она посмотрела на него, подумала несколько секунд и сняла с предохранителя. — Ты будешь стрелять? — испуганно спросила Паниви. — Не знаю, — глухо ответила Сешафи. Сердце у нее гулко билось. Она считала, что они поступили правильно, решив помочь Астигару и Эмерису, но как будто ей лично и Паниви тоже требовалось больше подготовки, больше объяснений, больше информации. Не об оружии и не о том, как стрелять и жать на крючок, а о том, что и почему происходило. Почему именно Эмерис и Астигар, и Азариас были в это втянуты, почему они не могли просто подождать. Но думать времени не было. Вокруг избивали и убивали людей, вокруг сражались за жизнь и были готовы ради этого убивать. Сешафи решительно сжала револьвер до судороги. На Паниви сзади набросился какой-то мужчина. Он повалил ее на землю в одночасье и с размаху ударил ее по лицу. Паниви взвизгнула, дернулась, но выбрать из-под него не смогла, а мужчина ударил снова и снова. Сешафи стояла рядом, оцепеневшая от ужаса и пыталась хотя бы сдвинутся с места, чтобы помочь жене. Когда Паниви снова вскрикнула и снова попыталась спихнуть солдата, а после направила всю силу на то, чтобы его затянуло в вязкую землю, но ничего не получилось, Сешафи рефлекторно вскинула руку и быстро нажала на спусковой крючок, не думая. Брызги крови полетели в разные стороны, в месте, где пуля вышла, виднелись обломки черепа. Солдат упал на Паниви и придавил ее всем своим весом. Она снова вскрикнула и попыталась спихнуть тело, но сил не хватило. — Живая? — взовлнованно спросила Сешафи, подскочив к Паниви. Дрожщаий голос выдавал накатывающую панику вперемешку с истерикой. Вместе им удалось скинуть мертвого солдата, и Паниви тут же кинулась к Сешафи, и они крепко обнимались, но слишком быстро, обрывочно, просто для того, чтобы убедиться, что другая жива. Паниви размазала кровь по лицу, потрогала разбитую губу и уже начавшую опухать щеку, поморщилась, но решительно встала. Сешафи поднялась следом, чудом не выронила револьвер и в ужасе посмотрела на труп, не в состоянии принять то, что это она убила кого-то. Руки начали трястись, плечи вздрогнули. Рядом раздались выстрелы, и она обернулась. Около Сешафи остановился Азариас с взведенным револьвером. — Потом подумаешь об этом, — серьезно произнес он. Рубашка у Азарисаса окрасилась в алый, но серьезных ран не было. Он двигался медленно и был сосредоточен на ком-то в нескольких метрах от них. Паниви проследила за его направлением и опустилась на одно колено, коснулась земли и сделала то, что делала с начала битвы — забрала у врагов возможность твердо стоять на ногах. Мимо лица Сешафи просвистело несколько пуль, она рывком обернулась и заметила в листве какое-то движение. В голове прозвучали слова Азариаса, и она сказала себя, что проанализирует все потом, что сейчас нет времени на раздумия о том, кому жить можно, а кому — нет. Она бросила в сторону кустов несколько острых льдинок, последние, что у нее остались. Когда Сешафи выстрелила, руку пронзила волна неистовой боли, раздался хруст, и она с криком выронила револьвер.

***

Тареата, г.Берингар,

улица Хениган, дом 38, квартира 82,

штаб-квартира сопротивления,

декабрь, 829г.

Ричард стиснул зубы до боли в челюсти. Полумрак в комнате не позволял окончательно сорваться от волнения и перенапряжения. Пальцы затекли: он уже несколько минут крепко держал полупустой бокал с коньяком и старался не сжимать его достаточно сильно, что стекло треснуло. Взгляд был прикован к мигающей настольной лампе, и он мысленно сделал пометку заменить дампочку в ближайшие дни. Что происходило сейчас в лесу неподалеку от Берингара он мог только гадать. И воображение рисовало абсолютно разные картинки, но ни одна из них не была правдой. Ричард представлял, как его люди успешно доставляют королевскую семью до Дитмора, а потом так же успешно возвращаются в Берингар. Это была самая приятная фантазия, но она быстро прерывалась, и в сознании всплылвало то, чего он представлять не хотел, но все равно представлял. По дороге обратно на них могли напасть и убить. Тогда Ричард потеряет много важных и нужных людей, на которых строился его план. И план провалится. Но тогда хотя бы королевская сеьмя будет в безопасности какое-то время. Возможно, этого времени хватит, чтобы он нашел новых людей. А возможно, не хватит. Ричард медленно вдохнул и сделал глоток коньяка. Бокал почти опустел. Это был не самый хужший вариант. На них могли напасть по дороге в Дитмор, могли убить, взять в плен и пытать, арестовать и после приговорить к казни. Ричард видел это в мельчайших подробностях: как Астигара ставят на колени и надевают наручники, как Эмерису целятся в голову и принуждают подчиняться, как начальника гвардии Корнелиуса Шварца убивают на месте, потому что он опасней остальный, опасней Ричарда, и у него в подчинении много людей. Он сжал бокал, и стекло все же треснуло. Ричард шикнул, выругался и, допив коньяк, швырнул бокал в мусорное ведро. Раздался звон и треск, стекло раскололось на множество осколков, и Ричарду всего на мгновение показалось, что внутри у него тоже что-то раскололось. На часах было без пятнадцати минут часа. Спать он не мог. Рука сама потянулась к бутылке, Ричард мельком взглянул на шкаф, где стояли другие бокалы, и хотел подняться, дойти до шкафа, вытащить новый бокал, но секунду спустя понял, насколько сложно ему сейчас делать такие простые вещи. Даже два лишних шага в пределах комнаты казались невыносимыми, непреодолимыми. — Да пошло оно все… — тихо прорычал Ричард и откупорил бутылку. Он долго смотрел на открытое горлышко, чувствовал терпкий запах коньяка и все никак не решался сделать хоть один глоток. Он замер, и вокруг повисла гробовая тишина. Бутылка была холодной и гладкой, и отчего-то именно сейчас концентрироваться на таких простых ощущениях было самым правильным и нужным. Ричард сглотнул. Сердце начало бится учащенно. В голове промелькнула безумная мысль, что, вероятно, это был страх. Первобытный, необузданный и до дрожи мерзкий. Стоило задуматься о страхе, как Ричард резко поднес бутылку ко рту и сделал два больших глотка. Вернул бутылку на стол и откинулся на спинку, запрокинув голову и закрыв ладонями лицо. Этой ночью ему вряд ли удастся уснуть.

***

Тареата, г.Берингар,

Лес Мантирон,

декабрь, 829г.

Королева Николина вышла из повозки с гордо поднятой головой. В то, что они скорее всего не доедут до Дитмора, она верила. Все зашло слишком далеко, но Николина не могла понять, где именно просчиталась, когда именно и сколько ошибок совершила, что привело к такому исходу. Король Рудольф стоял на коленях в нескольких метрах напротив повозки. Его выволокли первым, а после Николина начала так кричать, что солдаты растерялись. Она была королевой, и она никогда не кричала. Кроме сегодняшней ночи. Вокруг была глубокая ночь, они находились в лесу, бежать было некуда, а кричать бесполезно. Николина понимала, что это начало ее конца. Начало конца для ее любимого мужа и ее бесценных детей. Она сделала пару шагов вперед, слодила руки перед собой и повернула голову чуть в сторону. По обеим сторонам от повозки шеренгой столяи вооруженные солдаты и целились в нее. Она знала, что ее не убьют. Чтобы убить королеву, нужно было что-то получше ночного леса, в котором единственные зрители — звери, птицы и мертвые, которые при жизни служили ей и короне. Николина заметила, что пара солдат складывают трупы рядом с кустами и едва заметно поморщилась, а потом произнесла: — Дети, выходите. Они вас не тронут. На последних словах она посмотрела на мужчину примерно ее возраста в красном военной форме Тареаты. Если она правильно помнила, то он подчинялся напрямую Герхарду Латгердису. Мужчина непонимающе уставился на нее, и Николина повторила, на этот раз смотря ему прямо в глаза: — Они вас не тронут. Положив ладонь себе на живот, Николина приблизилась к нему. Мужчина дал знак, и солдаты одновременно направили рудья в землю. Из повозки показался Орион и сразу следом за ним — Опал. Они вышли почти сразу и вместе, держась за руки. Следом выскочил Персиваль и обогнал Ориона и Опал, словно совсем не боясь. Он подошел к Николине, взял ее за руку и обернулся к Опал и Ориону. Она положила на живот другую руку и прищурилась. Николину Луитгард растили как принцессу и будущую королеву и королевой она стала. Ее учили быть непробиваемой, уверенной, гордой в любой ситуации и в любой ситуации уметь искусно врать. А потому что легко улыбнулась уголками губ, хотя на самом деле ей хотелось наброситься на мужчину в форме, который поставил ее мужа на колени и испугал ее детей. Ей хотелось выдрать ему глаза собственными руками и заставить их сожрать. Хотелось вырвать язык и засунуть в пустое глазное отверстие. Хотелось отрезать член и заставить умирать медленно и мучительно, исткая кровью. Николине хотелось кричать диким зверем, рыдать и убивать. Она крепче сжала руку Персиваля. Последними из повозки вышла Анастасия, держа за руки Лебана и Верити, которые прятались у нее за спиной. Рудольф всхлипнул, увидев всех своих детей, но на Николину не взглянул ни разу с того момента, как она вышла на улицу. Двое солдат подошли к Николине и отпихнули Персиваля. Тот вскрикнул и снова кинулся к ней, но его схватил солдат. И Персиваль заплакал. — Не трогайте моих детей! — взревела Николина, кинувшись к Персивалю, но ее перехватили и тоже поставили на колени, заставив опустить голову. Но Николина не собиралась умирать с опущенной головой. — Мамочка! — плачущим, дрожащим голосом позвала Опал. Ее обнимал Орион. Персиваль затих в руках солдат. А Анастасия прижимала к себе Верити и Лебана, которые, уткнувшись ей в плечо, тихо плакали. Николина подняла голову и посмотрела в глаза тому, кто поставил ее на колени и прошипела сквозь зубы: — Не смей. — Она встала с колен, и никто не остановил ее. — Я все еще ваша королева. Солдат потупился, опустил голову и попятился. Николина видела, как им некомфортно от ее реакции, как они хотели, чтобы она вела себя как Рудольф — была незаметной, напуганной, маленькой. Но ее глаза блестели яростью и ненавистью. Мужчина, стоящий рядом с Рудольфом, дал знак, и солдаты отступили. Он приподнял голову, столкнулся с взглядом Николины и ответил: — Уже нет. Больше нет.