Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

больница имени Джудит Аннаски

декабрь, 829г.

Азариас уже сидел в больничной палате на небольшом неудобном кресле в углу, когда Эмерис и Астигар открыли дверь. Паниви спала, на ее лице красовались синяки и кровоподтеки. Сешафи лежала на соседней кровати и наблюдала за притихшем Азариасом, а заодно старалась вопреки привычке производить меньше движений, чтобы не беспокоить сломанную руку. За окном уже было светло. Сколько точно времени, было непонятно, потому что в палате часы не ставили и не вешали. Азариас попытался сесть поудобнее, но спина затекала, а ноги устали от одного положения, и он закинул ногу на ногу, но этим доставил себе только еще больший дискомфорт. Эмерис аккуратно и бесшумно закрыл за собой дверь и подошел к кровати Сешафи. Астигар остановился у входа и прислонился спиной к двери, бросив обеспокоенны взгляд на Паниви, а потом кивнув Сешафи. Она попыталась чуть приподняться, но поморщилась и застыла. Стиснув зубы, она попыталась улыбнуться, но получилось плохо. За двадцать три года она ни разу ничего не ломала, а из повреждений получала только царапины и разбивала коленки будучи ребенком, так что ощущения были непривычные, болезненные, слишком сильно мешающие. — Ты не мог бы?.. — начала Сешафи, но не договорила, потому что Эмерис тут же потянулся к ней и помог сесть в более удобную позу, а заодно поправил подушку, подложив под спину. — Спасибо, — с улыбкой произнесла Сешафи. — Как себя чувствуешь? — шепнул Эмерис. Поспать они не успели. Поняв, что проиграли, они сразу доставили раненных в больницу, которой заведала его мать. Здесь врачи не будут задавать лишних вопросов и сделают все, о чем попросит Лилиана. Или почти все. За дверь раздались обеспокоенные голоса и торопливые шаги, кто-то громко хлопнул дверью. Паниви на соседней кровати приоткрыла глаза и простонала что-то неразборчивое, а потом перевернулась на другой бок, посапывая. Астигар улыбнулся, смотря на спящую Паниви, и скрестил руки на груди. Эмерис взял за руку Сешафи. Азариас снял ботинки и забрался на кресло с ногами, укрывшись белым халатом. Глаза закрывались, а усталость с каждой секундой накатывала сильней. Сопротивляться даже если хотелось, то не получалось. — Значительно лучше, чем могло бы быть, — призналась Сешафи, — но хуже, чем когда-либо. Впрочем, ладно, когда в двенадцать у меня был жар и лихорадка, было примерно так же паршиво, только тогда я едва ли понимала, что происходит. Не удержавшись, Эмерис тихо рассмеялся, и Сешафи рассмеялась следом. — А можно потише? — пробурчала Паниви, и они резко замолчали. Думать о том, что произошло этой ночью, не хотелось, и они неосознанно старались отвлечься любыми способами, даже если это выглядело немного безумно, учитывая, в какой ситуауции они оказались. Сешафи сильнее сжала руку Эмериса и отпустила. Мысли то и дело возвращались к пережитой ночи, но она никак не могла выцепить что-то одно — как впервые навредила кому-то, как на Паниви напали, как прогремели первые выстрелы, как четкий план в один момент разрушился, как она больше не могла различать, где свои, а где чужие. Сешафи закрыла глаза и устало выдохнула, зевнув. — Извини, что побеспокоили вас, — произнес Эмерис и поднялся. Он поочередно окинул взглядом всех присутствующих: Паниви спала, Сешафи была на грани сознания и сна, Азариас тоже тихо дремал на кресле. Только они с Астигаром остались наедине друг с другом и беспокойными мыслями о пережитом. Эмерис не хотел быть первым, кто произнесет вслух очевидную вещь, кто начнет неизбежный разговор, от которого все равно не удастся скрыться. Но, смотря на Астигара, он не мог заставить себя ни сказать что-то, ни даже пошевелиться. Разрушать чудие идеи и идеалы всегда больно, но вдвойне больнее, когда разрушаются идеи и идеалы любимых. Они знали, что будет дальше. И в то же время не знали, стараясь даже не допускать мысли о провале, о том, что арест короля Рудольфа и королевы Николины с наследниками и наследницами — приговор не только для членов королевской семьи. Сделав шаг в сторону выхода, Эмерис почувствовал, как тревога отпускала и уступала место сонливости и усталости. Слова вертелись на языке, но так и не произносились вслух. Потому что стоит что-то сказать, как это станет реальным. — Пойдем домой, — хрипло произнес Астигар. Их одежды были испачканы и подраны, ссадины и небольшие раны уже обработаны дружелюбными медсестрами. Никаких серьезных физических повреждений, только душевные. Страх был таким же повреждением, как и открытая рана. Безнадежность — смертоносная пуля. Усталость — колотоножевое прямо под сердце. — Пойдем, — шепнул Эмерис, и они покинули больничную палату в абсолютной тишине. По пути к лестнице он заметил, как его мать разговаривала с врачом, а отец гладил по руке какую-то солдатку с перевязанной головой и глазом. От это картины Эмериса бросила в дрожь: эта женщина не должна была попасть сюда и не должна была потерять глаз. Он ускорился, обогнал Астигара и оказался на улице раньше него. Астигар вышел следом, прищурившись от яркого солнца. Все это время — от леса и до больницы — он думал об эдном: кто их сдал, кто предал, кто стал крысой? Мысленно он перебирал разные варианты, разные имена, но ни на одном так и не смог остановиться: все казались неподходящей кандидатурой для предательства, будто предательство само по себе было нечеловеческим явлением. Несколько минут они шли молча, а потом одновременно заговорили. — Как думаешь, кто нас выдал? — спросил Астигар, и его вопрос прозвучал закономерно. — Как ты относишься к Ричарду? — спросил Эмерис, и его вопрос прозвучал неожиданно. Они остановились, не торопясь отвечать. Астигар хотел разозлиться, но на злость совсем не осталось сил. Он не понимал, зачем Эмерис спросил о его отношении к Ричарду прямо сейчас и потому вопрос поставил его в тупик. Астигар молчал под пристальным и настойчивым вниманием Эмериса и не находил слов. Замешательство переросло в тревогу: Астигар пытался понять, к чему был вопрос о Ричарде, почему именно сейчас они заговорили о нем, и он напрочь забыл, о чем спрашивал сам. Тогда Эмерис, коснувшись его запястья, заговорил первым: — Я не знаю. Все было продумано настолько, насколько мы могли продумать. Я пытаюсь понять, что и в какой момент сломалось, но пока у меня нет ответа на твой вопрос. Наша магия не всесильна, ты же знаешь. Если бы кто-то заподозрил неладное, то мы бы сообщили. Астигар, конечно, знал, но хотелось думать иначе. — Если бы я заподозрил неладное, то сказал бы тебе, — чуть тише добавил Эмерис, и Астигар тут же с вызовом и одновременно благодарностью посмотрел ему в глаза. — Почему ты заговорил о Ричарде? — вместо ответа спросил Астигар. Сейчас мысли метались одна к другой, и, несмотря на усталость, отбросить их или заглушить не выходило. Провал, арест королевской семьи, Ричард, будущее, которое не сулило ничего хорошего. Эмерис кивнул на дорогу, и они медленно возобновили шаг в сторону к улице Мальтер. Он повторил про себя вопрос Астигара: почему заговорил о Ричарде? Потому что с Ричарда все началось и им должно закончится? Потому что Ричард имел слишком большое влияние на Астигара? Потому что Ричард достиг слишком многого? Потому что на самом деле Ричард был здесь не при чем и все вертелось вокруг них или потому что, не будь Ричарда, появился бы кто-то другой? Все и сразу, но Эмерис не мог озвучить и половины из этого, но все это было правдой. Подав плечами, он хотел отмахнуться от начатого им же разговора, но Астигар не позволил: — Ты же знаешь, что я уважаю его еще с тех пор, как он преподавал у меня в академии. Может, я им восхищался, когда был подростком, — тише с долей смущения добавил Астигар. Эмерис качнул головой. он ожидал что-то подобное в ответ, но говорил о более глубоких чувствах, не о простом уважении и подростковом восхищении. Как подвести к этому, он не знал, но сам же заговорил первым. Отступать было уже поздно. — Знаю, но ты ведь… — Эмерис запнулся, пытаясь понять, какие слова использовала бы его мать, окажись в такой ситуации. Лилиана всегда могла мягко подвести человека к нужному признанию, мысли или чувству. Он делал это не настолько профессионально. — Ты ведь привязан к нему намного сильнее, чем привязываются к бывшим учителям. И он об этом знает, — произнес Эмерис. Это было самое мягкое, что до чего он смог додуматься в тот момент, но эти слова все равно казались ему чересчур прямолинейными. Эмерис пожалел о сказанном сразу же, почувствовав, как напрягся Астигар и замедлил шаг, но не остановился. Они редко говорили о Ричарде, в таком ключе — почти никогда. Астигар не любил копаться в их взаимоотношениях с Ричардом, не любил говорить об этом, цепенел всякий раз, когда Эмерис пытался подступиться, и отступал при первой возможности.  Эмерис не любил об этом спрашивать, потому что видел, какую реакцию у Астигара вызывают вопросы о Ричарде, до каких смешанных, сильных чувство доводят. — И он об этом знает, — напряженно повторил Астигар, не смотря в сторону Эмериса. У Астигара перехватило дыхание, он откашлялся и все же остановился. Все напряжение, скопленное за прошедшую ночь, навалилось разом. Они провалились, они проиграли. И Астигар поймал себя на колюще-режущем чувстве, что сделал недостаточно, что мог изменить ход событий, что мог приложить больше усилий и не допустить проигрыша. — Асти, — тихо позвал Эмерис, и его голос зазвенел в голове Астигара требовательным напоминанием о неотвеченном вопросе. — Пойдем домой, ладно? Нам нужно отдохнуть. Им действительно требовало несколько часов сна и отдыха, и Астигар не стал сопротивляться. Еще одно легкое прикосновение к запястью помогло немного успокоиться. Они возобновили шаг. Но навязчивые эмоции, переплетенные тревогой и невысказанными словами, не давали покоя. Астигар схватил Эмериса за руку и сжал, не заботясь, могли ли этот безобидный жест увидеть прохожие, а если могли, то как он будет истолкован. Рано или поздно он должен сказать все то, чему уже несколько лет не мог дать названия, но не сейчас. Сейчас он был готов признать другое, и это признание давалось слишком тяжело и больно. Сжав ладонь Эмериса до боли, Астигар произнес: — Я знаю, к чему ты клонишь, — после первой фразы последовала пауза в несколько долгих секунд. — Он знает о моей привязанности, и я это знаю. Он использует мою привязанность к нему, и это я тоже знаю, Эймс. Я знаю, что он воспользовался моим положением, статусом и отношением с Герхардом и будет продолжать использовать меня до конца. Мне не нужно объяснять таких очевидных вещей. Но мы с ним на одной стороне, и у нас одни цели и идеалы, так что все это не важно. Сказал он это, потому что устал держать в себе или оказался действительно готов открыть и эту часть себя Эмерису, Астигар не задумывался, но, когда Эмерис молча погладил его ладонь, стало легче дышать. А когда Эмерис хотел что-то ответить, Астигар сильнее сжал его руку, чтобы тот ничего не отвечал. Он бы не вынес ни слов осуждения, ни слов понимания. Молчание тоже было тяжелым, но с ним смириться казалось легче, чем с тем, что Эмерис мог произнести вслух. — Ничего не говори, прошу. Пойдем домой. Об остальном поговорим позже, ладно? — попросил Астигар с плохо скрываемой дрожью в голосе. Эмерис кивнул, и они направились домой. Об остальном они поговорят позже.