Чужие среди своих

Тареата, пригород Берингара,

Край Плетенных ветвей,

штаб-квартира сопротивления

сентябрь, 829г.

Сердце у Аланы было готовы выпрыгнуть из груди. Дом на окраине Берингара выглядел намного более внушительным, нежели небольшая квартирка в многоэтажном доме. Роскошная прихожая, где ее встретила служанка, ввела в заблуждение. На секунду ей показалось, что она ошиблась адресом, но служанка позвала за собой и привела в просторный зал с огромными люстрами и овальным столом по середине, где около окна на кресле сидел Ричард Ламмерт. С момента ареста королевской семьи прошло несколько часов, и она не успела ни поспать, ни хотя бы немного отдохнуть. Ноги периодически начинали подкашиваться, а глаза закрывались, и она с радостью продалась бы вся за теплую, мягкую кровать и несколько часов глубокого сна, только продаваться дальше уже было некуда. Алана вся состояла из фальши, и порой, особенно в моменты сильной усталости, ее начинало тошнить от самой себя, иногда буквально. Стоило Ричарду обернуться, как Алана сделала глубокий вдох, надеясь, что это придаст ей решимости, и выпалила, не здороваясь: — Завелась крыса. Как только выслежу ее, прикончу на месте. То, что в таком случае прикончить придется саму себя, Алана проигнорировала. Рисард в ответ покачал головой и медленно ответил: — Нет. Приведешь его или ее ко мне. И я сам убью. Он говорил холодно, устало и решительно. Сомнений в том, что именно так он и сделает, у Аланы не оставалось. Она была уверена, что если он узнает о ней, то ее жизнь заметно укоротиться, а последние секунды станут настолько невыносимыми, что смерть покажется блаженством. Она сглотнула и нервно улыбнулась, но быстро взяла себя в руки, а после без приглашения села за стол, закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку. Тело заныло, получив долгожданные секунды мимолетного отдыха. Алана расслабленно выдохнула и прикрыла глаза, не заметив, как Ричард подошел к столу и сел напротив. — Есть подозрения? — спросил он. Алана не сразу поняла, о чем именно он спрашивал. Смысл вопроса дошел через несколько секунд. Она прикусила губу и мотнула головой. Подозрений у нее не было, только точная информация, которую она не имела права выдавать. Пауза затянулась, а Алана молчала, усиленно делая вид, что в голове прокручивает всевозможные варианты и отсеивает неподходящие, но на самом деле она всего лишь надеялась не выдать волнения. Мотнув головой, Алана откашлялась и, наконец, ответила: — Думаю, это кто-то приближенный к вам, но на данный момент сложно сказать точно. Более глупого и расплывчатого ответа она придумать не смогла и, стиснув зубы, заставила себя посмотреть на Ричарда, надеясь, что его такой ответ устроит хотя бы на ближайшие пару часов, а лучше дней. Ричард выглядел сосредоточенным и не смотрел на нее. Она заметила больше морщинок у глаз, уголки губ были опущены сильнее, чем в предыдущие встречи, кожа лица казалась бледнее, а под глазами виднелись синяки. Алане на мгновение стало его жаль, и эта жалость больно уколола внутри то, что она старалась похоронить. У шпионок не могло быть жалости к тем, за кем нужно шпионить. Наконец, Ричард посмотрел ей в глаза впервые с момента, как она пришла, и сдержанно кивнул, будто не хотел спорить и задавать другие вопросы. В глазах Аланы сейчас он выглядел еще старше, чем был на самом деле. Это расстраивало. Возможно, на самом деле ей вовсе не нравилось быть шпионкой и подставлять кого бы то ни было. За дверью раздались шаги, следом — настойчивый стук, и Ричард пригласил войти пришедших. На пороге появились Астигар и Эмерис, такие же уставшие и сонные. Алана была сними поверхностно знакома, и, будь они на одной стороне, они бы вызвали симпатию. Но они не на одной стороне, — напомнила себе Алана и кивнула им в знак приветствия. — Вы провалились, — произнес Рирчад. Голос не звучал раздраженно, но два слова обрушились приговором и волной подавляемого гнева, который улавливался не сразу. Алана поежилась. Астигар опустил глаза. Эмерис скользнул ладонью по плечу Астигара, и они вместе прошли к столу, остановившись совсем рядом. эмерис уперся в стол и наклонился вперед, а потом серьезно произнес, смотря Ричарду в глаза: — Кто-то сдал нас. И, если мы не найдем крысу в ближайшее время, все окажемся либо в тюрьме, либо в земле. Он был зол не меньше, чем Ричард, но очень хорошо контролировал собственный гнев. Взгляд Эмемриса метнулся к Алане, но она не отрегировала ни на его пристальное внимание, ни на его слова, будто Эмериса здесь не было. Воздух стал тяжелее, ощутимее, помещение наполнилось духотой, хотя на улице царила зима. Прямолинейность Эмериса заставила всех задуматься, не делать поспешных выводов и не принимать решений сию секунду. Ни в тюрьме, ни в земле никто не хотел оказаться ни сейчас, ни потом. Эмерис прожигал Алану взглядом, будто знал что-то, но не мог это озвучить. Астигар отодвинул стул и опустился, потянув за собой Эмериса, но Эмерис остался стоять на месте еще несколько секунд и только потом сел на соседний, наконец, избавив Алану от назойливого внимания. — Надеюсь, это не ты, — спокойно ответил Ричард. — Иначе я лично тебя пристрелю. Астигар и Эмерис одновременно повернулись к Ричарду, не веря тому, что только что услышали. Но они точно услышали все верно. Алана расслабленно и неслышно выдохнула. Обвинение прозвучало слишком буднично, слишком обыденно, словно не было обвинением вовсе. Астигар подался веперд и произнес: — Ты шутишь. — Правда? — переспросил Ричард. — Похоже, что я шучу? — Эмерис бы не сдал нас, и ты это прекрасно знаешь, — тут же рявкнул Астигар. Он никогда не разговариал с Ричардом в таком тоне, никогда не повышал голоса на него, но обвинения в сторону Эмериса переходили любую дозволенную грань. Эмерис скрестил руки на груди и вдруг перестал злиться, будто он ждал именно обвинений. Его не задели жестокие слова так, как задели Астигара, и ничуть не удивило подобное предположение. Он всегда был с Ричардом в натянутых отношениях, и рано или поздно эти натянутые отношения должны были перерасти в нечто более опасное. Но Эмерис также знал, что на самом деле Ричард не подозревал его: это была скорее защитная реакция и бессилие от проигрыша, но никак не реальные обвинения в предательстве. Несмотря на неприязнь друг к другу, они были на одной стороне. И это немного успокаивало. — Ты и сам в это не веришь, Ричард, — ответил Эмерис, качнув головой и посмотрев Ричарду в глаза. — Не верю, — неохотно подтвердил Ричард, но не стал ни извиняться, ни объясняться. В зале стало еще душнее, воздуха будто бы перестало хватать. Зимнее солнце ярко светило через окна, и яркие лучи выглядели совершенно неуместно в доме, где одни люди собирались определять судьбы других людей. Алана не вмешивалась, но вслушивалась чуть внимательнее, чем обычно, будто могла уловить то, что было незаметно глазам, будто слова и голоса таили в себе то, что нельзя было увидеть. Астигар смог успокоиться, услышав подтверждения Ричарда, но все еще чувствовал, как услышанные обвинения царапали сердце, царапали особенно больно, потому что Ричарду он доверял. Но доверие легко разбивалось о жестокость, непонимание, эгоизм и предатсльства. Вертевшиеся на языке слова не удавалось проглотить, и Астигар, не успев подумать, насторожно и в то же время с долей ярости произнес: — Ричард, если ты еще хоть раз обвинишь Эмериса в чем-то подобном, то я восприму это как обвинение и в мою сторону. Если ты не сомневаешься во мне, то не смей сомневаться в нем. Губы Эмериса тронула слабая улыбка всего на мгновение, и он коснулся запястья Астигара в знак благодарности и восхищения, тут же отпустив. Эмерис знал, каких усилий стоило Астигару произнести это, и не удержался от еще одной улыбки, полной гордости. Ричард долго смотрел Астигару в глаза и молчал. Смотрел враждебно и разгневано, но ничего не отвечал и, судя по всему, не хотел вступать в конфликт так же сильно, как и не хотел отступать. Молча наблюдавшая за ними Алана откашлялась, чем привлекла всеобщее внимание, и уверенно сказала: — Если не возражаете, я вас прерву, чтобы сообщить кое-что. Ричард резко развернулся к ней. Астигар неслышно выдохнул и сжал ладонь Эмериса, а Эмерис кивнул Алане, но по-прежнему смотрел на нее с подозрением. Все были рады немного развеять обстановку и переключиться на что-то другое, пусть и не менее напряженное. — Кахир Веласкес собирается вводить войска в Тареату к концу года. Точной даты я не знаю, но они обо всем договорились с Герхардом Латгердисом, — сказала Алана и на последней фразе мельком глянула в сторону Астигара. — Так что нужно готовиться к гражданской войне. Она неизбежна. Ее слова прозвучали громом среди ясного неба и сверкнули убийственной молнией. Ричард глубоко задумался, а Астигар неверяще смотрел на Алану, будто бы она озвучила, что конец света наступит через полчаса. Гражданская война в Тареате — безeмие, но то безумие, на которое Герхард был способен, и Астигар не сомневался, что она говорила правду. В отличие от Эмериса. Он не поверил Алане и поставил под сомнение каждое слово, пусть эти слова звучали вполне убедительно. Он прожигал ее настороженным взглядом, надеясь, что она скажет что-то еще, что-то, после чего ее можно будет подловить на лжи, но Алана молчала. Если она врала, то врала так искусно, что даже Эмерис с его магией не мог этого различить. — Астигар, ты должен будешь достать всю переписку Кахира и Герхарда от и до. Мне нужна вся информация, — наконец, приказал Ричард, смотря перед собой. — Вся, до которойо ты сможешь дотянуться. И как можно скорее. Астигар молча согласился и быстро поднялся, собравшись уже уходить, но Эмерис схватил его за запястье, а Ричард махнул рукой, чтобы он вернулся на место. Алана скрестила руки на груди и снова замолчала, мысленно уйдя в укрытие. — Это безумие, Ричард, — резко возразил Эмерис. — Герхард знает о позиции Астигара, и вряд ли он закроет глаза еще раз на то, что он выкрадет его письма и документы. Ты не можешь заставлять его так рисковать. Звучало разумно, но не достаточно убедительно, чтобы Ричард принял его позицию. И Эмерис понимал это слишком хорошо, чтобы тешить себя бессмысленными надеждами. Но он не мог не попытаться. Повернушвись к Астигару, Эмерис понял, что Астигар хотел его перебить, но не смог: в голосе Эмериса слышалась такая забота и любовь, что Астигар попросту не мог это прерывать. — Я все сделаю, — вместо споров и обхяснений сказал Астигар настолько решительно, насколько мог разбудить в себе решительность в момент, когда все вокруг стало хрустально хрупким. Эмерис сжал зубы и не вмешался, хотя до дрожи хотел. Идея уехать из Тареаты с каждым днем привлекала все больше и больше. — Несколько городов Фолькбрей, Клатцберг, Риверстоун и еще парочка приняли власть Форты. По крайней мере такую информацию мне передали наши люди оттуда, — резко произнес Ричард. — Так что у нас нет времени и возможности разбираться, кем и как мы можем рисковать, а кем и как — нет. Начиналось то, чего они опасались больше всего. И это было страшнее необходимости следить за Герхардом Латгердисом и шанса попасться.

***

Тареата, г.Берингар,

больница имени Джудит Аннаски

декабрь, 829г.

Паниви залезла под одеяло к Сешафи, и они обнялись, устраиваясь на одноместной кровати поудобнее, чтобы не свалиться и не беспокоить ноющее тело. Она проспала весь день и, когда проснулась, удивилась, что уже наступил вечер, а после удивилась, что Азариас, согнувшись и не замечая ничего вокруг, спал на кресле в их с Сешафи палате. Эта картина вызвала прилив умиления и теплоты, и Паниви захотела поднять и укрыть его одеялом, но не нашла в себе лишних сил, поэтому ограничилась улыбкой. Накрыв себя и Сешафи одеялом, Паниви поцеловала ее в макушку и закрыла глаза. Спать не хотелось, но Сешафи довольно посапывала и дремала в ее объятиях, будто не было последней пережитой ночи, не было выстрелов и нападения, не было проигрыша и — главное — не было осознания, что они зря ввязались в то, что не имело к ним никакого отношения. Паниви наслаждалась тишиной и спокойствием, из-под полуприкрытых век наблюдая за Азариасом и поражаясь тому, как ему удавалось спать в такой позе. Когда Паниви погладила Сешафи по макушке, в палату тихо постучали, и Паниви повернулась на звук. Дверь приоткрылась, и в проеме показалось лицо Рамлы, немного сонное и взволнованное. — Привет, — немного удивленно поздоровалась Паниви и приподнялась на локте. Сешафи что-то пробурчала под нос, заворочалась, а после открыла глаза и осоловело осмотрелась. Наткнувшись на Рамлу, она тоже приняла сидячее положение, протерла глаза и поздоровалась, жестом пригласив ее зайти. Сонливость еще не покинула ее затуманенное, уставшее сознание, так что делала она все машинально и не до конца осознавая, где и почему находилась. Рамла зашла, следом за ней зашел Жюлиан, держа корзинку фруктов. — Извините, что не пришли раньше, — сказала Рамла, а Жюлиан тем временем подошел к кровати и поставил коржинку на пустующую прикроватную тумбу. — Это для вас, дорогие, — с легкой, доброжелательной улыбкой произнес он и присел на край стула рядом. — Как вы себя чувствуете? Сильно досталось? Паниви пожала плечами. Вопрос звучал странно и слишком сочувствующе, а Паниви, хоть и не имела ничего против сочувствия, не понимала, как реагировать и что отвечать. Ее губы тронула неловкая, смущенная улыбка. Она молчала, пока Сешафи потянулась к корзинке, вытащила яблоко и с чувством откусила, довольно прикрыв глаза и наслаждаясь сладостью во рту. Они были рады видеть Рамлу и Жюлиана, но обе чувствовали слишком сильную усталость, а потому радость была слишком сдержанной и невидимой. Сешафи еще раз откусила кусок яблока, и сок потек по подбородку. Она хихикнула, вытерла лицо и повернулась к Жюлиану со словами: — Спасибо! Именно этого мне и не хватало! — Она повертела яблоком перед лицом и опять впилась в него зубами, неожиданно чувствуя голод. — Рад, что мы угадали, — с улыбкой ответил Жюлиан и вопросительно смотрел то на Сешафи, то на Паниви. — Мы в порядке, — невпопад ляпнула Паниви, поняв, что он ждал ответа на свой вопрос, который они обе благополучно проигнорировали. — Правда. Немного синяков, поломанная рука у Сеши, но… я думаю, мы скоро будет совсем в порядке, так что волноваться не о чем, — быстро затараторила она и коснулась одного из синяков на собственном лице. В голове сразу всплыл образ того, кто повалил ее на землю и начал безостановочно бить. Внутренне она содрогнулась, а лицо начало покалывать. Паниви никогда не была мнительной, но насилие всегда пугало ее. Прошедшая ночь была первым разом, когда она столкнулась с насилием так близко и тесно, когда на себе ощутила боль от ударов и от беспочвенной ненависти со стороны незнакомца. Они обязательно будут в порядке. Когда-нибудь. Когда боль пройдет, синяки исчезнут, сломанная кость Сешафи срастется, а эти воспоминания утихнут под тяжестью новых. Рамла по-прежнему стояла у двери со скрещенными на груди руками и наблюдала за ними, изредка бросала заинтересованный взгляд на Азариаса, один раз ободряюще улыбнулась Паниви и кивнула Жюлиану. Они пришли сюда не только для того, чтобы одать фрукты и спросить, как Сешафи и Паниви себя чувствуют. Но ни Сешафи, ни Паниви не торопили их и подыгрывали, будто не происходило ничего страшного, будто будущее не сулило еще больше проблем, будто все еще была возможность выйти из игры. — Как насчет того, чтобы собраться у нас, когда вы выпишитесь? — с притворной радостью спросил Жюлиан. — Кстати, когда вы выписываетесь? Завтра? После завтра? Вряд ли вас будут долго держать тут, в конце коцнов, ничего серьезного, правда ведь? Сешафи застыла на пару долгих секунд, а потом несколько раз подряд кивнула, соглашаясь: ничего серьезного не случилось, а царапины, синяки и сломанная рука — это ерунда, они с Паниви отделались легко. Кому-то не повезло совсем, кто-то не пережил эту ночь. Но этими «кем-то» были не они. — Отличный план! — с преувеличенной бодростью ответила Сешафи. Паниви приобняла ее за плечи и поцеловала в висок, чувствуя, каких усилий Сешафи стоило сохранять такую бодрость. — Мы с радостью снова придем к вам в гости снова! Ваш дом просто чудо! Она нервно засмеялась, но быстро замолчала, и больничная палата погрузилась в тишину, в которой все думали о своем. Азариас зашевелился, приоткрыл глаза, но тут же закрыл снова, не вмешиваясь в их разговор. Рамла прислонилась спиной к двери и устало вздохнула, так тяжело, будто это она всю ночь сопровожадла королевскую семью, она подверглась атаке и попала в больницу. Молчание затягивалось. Сешафи положила огрызок яблока на тумбу и вытащила еще одно, но есть не стала, а сжала в руке, фокусируясь на гладкой округлой поверхности фрукта. Рамла цокнула языком. — Мы с Жюлианом раздумываем над тем, чтобы покинуть Тареату и переехать на Гвадарию, на мой родной остров, — изрекла Рамла. Паниви неслышно ахнула и тут же подняла взгляд на Рамлу. С одной стороны, она ожилала чего-то подобного: уж больно грустным был Жюлиан, уд больно серьезной и молчаливой была Рамла. А с другой стороны, Паниви отчаянно надеялась, что все не настолько плохо, чтобы смелые люди бежали прочь. Сешафи сильнее сжала яблоко, поджала губы, нахмурилась, а потом резко спросила: — Когда? — Мы еще не решили, — ответил Жюлиан. — Мы даже вещи еще не начали собирать, так что… Это все неточно. Мы только раздумываем над этим и хотим… мы подумали… — он то начинал говорить, то умолкал, смотрел на Сешафи, потом на Паниви, но в итоге в нерешительности повернулся к Рамле в поисках поддержки. — Мы пришли к вам, чтобы предложить вам тоже уехать. К демонам учебу, если у вас есть шанс оказаться за решеткой или еще хуже. Можем уехать вместе, а вы потом вернетесь домой к семьям. Мы, конечно, не настаиваем, но обещайте, что подумаете, ладно? — Рамла старалась говорить отрешенно, но голос постоянно срывался на беспокойный звон, такой нехарактерный для нее. Сешафи опустила голову и мотнула головой. Глаза защипало от слез. Она не понимала, в какой момент стала такой плаксивой, раньше она плакала так редко, что могла по памяти вспомнить все разы за последние несколько лет, когда глаза застилали слезы. Но, очутившись в Тареате, сердце стало чувствительней, и Сешафи это до ярости не нравилось. Она протерла глаза. Паниви погладила ее по спине. — Мы… — начала Паниви, запнулась, проглотила подступивший ком и сказала: — Мы подумаем. На большее ее не хватило. Рамла кивнула и, коротко попрощавшись, вышла из палаты. Жюлиан пожелал скорейшего выздоровления и поспешил следом за женой, не обернувшись. Когда дверь закрылась, Сешафи вернула яблоко в корзинку и вдруг столкнулась взглядом с проснувшимся Азариасом. Он смотрел на нее с серьезной грустью, проникающей глубоко внутрь и трогавшей то, что Сешафи заперла на замок, стоило почувствовать подступающие слезы. Азариас потянулся, поднялся и подошел к кровати. Взглянул на корзинку фруктов и слабо улыбнулся. — Нам некуда уезжать, — тихо произнес он, и Сешафи передернула плечами. — Тареата наш дом и навсегда этим домом останется. Но вам есть, куда возвращаться, так что… Возможно, Рамла права, и вам стоит подумать о том, чтобы вернуться на Шай-Ран до оконяания учебы. Никакая учеба не стоит того, чтобы рисковать собственными жизнями в стране, которая стоит на грани катастрофы и к которой вы не причастны. Паниви ахнула еще раз и прикрыла рот ладонью. Один из синяков заныл особенно сильно, и она коснулась опухшей кожи. Слова Азариаса имели смысл, но Паниви не хотела с ним соглашаться, а Сешафи замотала головой и через секунду уставилась на него полными слез разъяренными глазами. — Нет, — выпалила она сквозь сжатые зубы. Азариас грустно улыбнулся и кивнул. Поцеловал сначала Сешафи в щеку, потом — Паниви и махнул рукой на прощание, прежде чем выйти из палаты. — Спокойной ночи, добрых снов, — сказал он, обернулся и перешагнул через порог, неслышно прикрыв дверь.