Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

особняк Латгердисов,

декабрь, 829г.

— Рудольф должен отречься от престола. Николина тоже. И их дети. Публично, — отрезал Кахир Веласкес. Он сидел в бархатном кресле, закинув ногу на ногу, откуинувшись на спинку и держа в руках наполненный коньяком с десятилетней выдержкой стакан. Кабинет Герхарда Латгердиса внушал уважение: просторный, чистый и с дорогой темной мебелью. Кахир решил, что когда станет фельдмаршалом, оборудует кабинет в похожем стиле. Герхард Латгердис приподнял брови, уголок губ изогнулся в подобии ухмылки. Он наклонился вперед и сцепил ладони в замок, положив руки на стол. Они беседовали недолго, но и этих нескольких минут хватило, чтобы понять, каким человеком был Герхард Латгердис. Несмотря на разные звания, он позволял Кахиру общаться с ним на равных, но не собирался терпеть ни неуважения, ни фамильярности. Герхард Латгердис любил свою страну и был готов на все ради ее благополучия. И как же Кахиру повезло, что благополучие Тареаты фельдмаршал Латгердис видел в Форте. — Если убедить Рудольфа не составит труда, то с Николиной придется повозиться. Вряд ли она откажется от трона только потому, что мы попросим, — ответил Герхард Латгердис. — Жизнь ее детей — достаточно веская причина для отказа от власти? — поинтересовался Кахир. Исходя из того, что ему передала Алана, королева Николина убьет кого угодно за детей, а в случае необходимости сама вцепиться в глотки собственными зубами. Это придавало ей величия и в то же время отбирало силу. Королевой Николиной было легко манипулировать, если она действительно поставит детей выше короны, страны и себя. Герхард Латгердис сделал глоток коньяка. — Подарок главы отдела иностранных дел, Хэмиша Барлоу. Привез из Тресии, когда был в отпуске, — произнес Герхард. Кахир проигнорировал: вести светские беседы он был не в настроении. Да и происхождение коньяка его инетересовало мало. Он любил хороший алкоголь, но где, кто и как его производил, Кахир не интересовался. Кивнув, он выжидательно посмотрел на Герхарда Латгердиса и в знак уважения немного отпил. — Королева Николина — умная женщина. Не уверен, что она поведется на угрозы, — наконец, произнес Герхард. Невольно Кахир сощурился и нервно стиснул зубы. Манера Герхарда Латгердиса разговаривать его раздражала: слишком медленно, по-аристократически, непривычно для Кахира Веласкеса, выросшего в обычной семье. Он предпочитал быстро, по делу и жестко, без излишеств, без попыток сделать все вежливо, без желания угодить собеседнику. — А на что она поведется? — скрипнув зубами, уточнил Кахир. — Убийство одного из детей? Пытки? Как насчет самого страшего принца? Как его зовут, Ориан, кажется, да? — Ориан, — сухо подтвердил Герхард. Судя по его лицу, идея пытать наследного принца и, тем более убивать, ему пришлась не по душе, но другого варианта Кахир не видел. Издеваться над ребенком, которому выпала неудача родиться в королевской семье, не улыбалось, но как еще заставить подчиниться упертую, своевольную женщину, возглавляющую страну и стоящую у власти уже много лет, Кахир не знал. — Сколько ему? — спросил Кахир. Но не успел Герхард ответить, как раздался стук и дверь немного приоткрылась. В появившемся разъеме появилась голова. Кахир внимательно посмотрел на пришедшего подротска. Это был высокий молодой человек с идеально зачесаными темными волосами и жесткими чертами лица. Общие с Герхардом черты бросались в глаза: одинаковый надменный взгляд, такая же форма глаз, опущенные уголки губ и острые скулы. Сын Герхарда. Только Кахир не знал, какой из трех. Кажется, самый младший, но он сомневался. — Адонис, что ты хотел? — сурово спросил Герхард. От льда в голосе Кахир невольно перевел на него взгляд. Изменился не только голос, но и выражение лица, превратившееся из серьезного в разгневанное. Различия были минимальные, но Кахир заметил все, что нужно: побледневшие губы, дернувшийся глаз, нахмуренные брови и приподнятый подбородок. — Горничная сообщила, что генерал-полковник Веласкес прибыл, и я хотел поздороваться и выказать уважение и восхищение, если вы не возражаете, — быстро произнес Адонис, оказавшись на пороге. — Добрый день, мистер Латгердис, — отозвался Кахир. — Рад познакомиться с вами. Адонис смущенно улыбнулся. Кажется, младшему сыну Герхарда было около шестнадцати, если Кахир не путал. И, несмотря на высокий рост, черный костюм и серьезный взгляд, он выглядел ребенком, еще ничего не знающим о делах отца, но жаждущим казаться взрослым и понимающим. Когда-то Кахир тоже был таким. — Я тоже, — выпалил Адонис. — Безумно рад видеть вас. И для меня большая честь, что вы лично прибыли в Тареату. Я безмерно восхищаюсь вами, вашим умением выстраивать безукорезненные стратегии и вашей целеустремленностью, вы мой… — Адонис! — резко оборвал Герхард, и Адонис замолчал на полуслове. Взгляд Герхарда метал молнии и блестел неподдельной, испепеляющей яростью. А единственное имя, сорвавшееся с губ, было произнесено настолько ядовито, что не по себе стало Кахиру. Если быть честным, то Кахиру нравилось слушать Адониса, видеть его восхищение и слышать похвалу, несмотря на то что похвала подростка, пусть этот подросток и был сыном главнокомандующего армией и главой отдела военной обороны, на самом деле без надобности. — Сэр?.. — пискнул Адонис, но под суровым взглядом Герхарда больше не проронил ни слова. Повисло тяжелое, давящее молчание. Герхард не считал необходимым что-то пояснять, а Адонис не решался ни спросить, ни попытаться оправдаться. Вряд ли оправдания имели значения для такого человека, как Герхард Латгердис. Кахир прислушался к тиканью часов, к ветру за окном, к сбившемуся дыханию Герхарда, наполнившегося подавляемым гневом. Не рассчитывая, что в разговор вмешается Адонис, Кахир пытался понять, какое решение будет верным: сгладить возникшие углы, остаться в стороне или вовсе уйти. Он мельком глянул на Адониса: тот опустил голову, на лбу проступили капли пота. Из уверенного, восхищающегося юношу он превратился в загнанного в угол зверька, боявшегося даже посмотреть не так. Такого не должно было произойти. Такое не входило в планы Кахира. Он вскинул голову и поднялся, тихо поставив стакан с недопитым коньяком на стол. Единственное, что сейчас было нужно, — не испортить отношения с Герхардом Латгердисом. Кахир слегка поклонился и произнес: — Возможно, фельдмаршал Латгердис, вы захотите продолжить беседу в более неформальной обстановке? Как насчет ужина в ресторане «Гастрономические перемены» завтра вечером? Я угощаю. Ответом был легкий, еле заметный кивок. После чего Кахир коротко попрощался и вышел из кабинета. У самого выхода он столкнулся с оставшимися двумя сыновьями Герхарда Латгердиса.

***

Пол из-под ног ушел. Стоило отцу оборвать его, как у Адониса поплыло перед глазами. Он должен быть предусмотрительнее. Он должен был предугадать, что отцу это не понравится. Он должен лучше понимать, чего ждет отец и — главное — чего он не ждет. Сглотнув, Адонис пропустил генерал-полковника Веласкеса, а сам переминулся с ноги на ногу. Жестокий взгляд отца прожигал насквозь, ярость расползалась по воздуху и проникала под кожу, давя и не позволяя дышать. Он облажался. Совершил ошибку. Возможно, самую большую за шестнадцать лет. Возможно, непростительную. Адонис осторожно поднял взгляд и тут же опустил, едва понял, что гнев в глазах отца только усилился. — Подойди, — приказал отец. Адонис не смел противиться. Никогда. Ни одному слову отца, ни одному приказу, ни одному взгляду. Первый шаг дался сложнее последующих. Он оказался у стола отца с опущенной головой и нервно сцепленными руками. Не зная, что будет дальше, Адонис старался лишний раз даже не дышать. Множество раз будучи ребенком он видел, что отец делал с Астигаром и Азариасом, видел, как доставалось им ни за что, а просто потому, что они были не такими, каким отец хотел их видеть. И меньше всего Адонису хотелось оказаться на их месте. Поэтому он с ранних лет смотрел на отца с догадками, что можно, а что нельзя, как лучше, а как лучше не стоит. И за шестнадцать лет выучился хорошо. Но, судя по всему, недостаточно. — Посмотри на меня, — отрезал отец. Адонис посмотрел. Взгляд отца отражал не только ярость — разочарование и презрение затмили бушующий гнев, и именно они резанули по сердцу Адониса больше всего. За шестнадцать лет отец ни разу не смотрел на Адониса так. Отец поднялся. Стул отодвинулся со скрежетанием, и Адонис вздрогнул. Что отец собирался сделать? Почему он встал? Для чего?.. Не успел Адонис и рта раскрыть, как отец залепил звонкую пощечину. Лицо обожгло, голова дернулась в сторону, а из глаз посыпались искры. Хотелось кинуться на колени и молить о прощении. Но Адонис неподвижно стоял, не отрывая взгляда от стены. — Еще раз ты посмеешь побеспокоить меня во время встречи, и разговаривать мы будем иначе, — процедил отец. — Пошел вон. Щека горела и пульсировала, рука тянулась к лицу, но Адонис остановился и не посмел прикоснуться к щеке на глазах отца. — Простите, сэр. Такого больше не повториться, — хрипло прошептал Адонис и вышел в коридор. Когда дверь закрылась, он приложил ладонь к щеке и стиснул зубы. Жгло не только щеку, но и глаза. Резало, словно кто-то втыкал тонкие иголки. Он не помнил, когда последний раз плакал, но точно не собирался лить слезы сейчас. Несколько раз моргнув, он потер лицо и направился к лестнице: стоило прогуляться, освежить голову, проветриться, лишь бы выкинуть из головы только что произошедший инцидент. В гостиной на кресле сидел Азариас с раскрытой книгой в руках. У окна стоял Астигар с чашкой чего-то горячего. На мгновение Адонис замер. Азариас и Астигар повернулись к нему. — Знаешь, он никогда не будет тобой доволен. Не важно, что ты будешь делать и насколько из кожи вон лезть. Ему все равно будет недостаточно, — мягко заговорил Азариас. — Так стоит ли все это твоих усилий? В душе Адониса поднималась метель. Все завыло, заскрипело и вдруг хрустнуло. Как Азариас мог говорить подобное? Если у них с Астигаром не получилось стать гордостью отца, это совершенно не значит, что у него, Адониса, не получится. Он ничего не ответил, но, прежде чем выйти из дома, заметил сочувствующий взгляд Астигара.