Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

особеняк Латгердисов,

январь, 830г.

Герхард окинул его оценивающе-презрительным взглядом, источащающим неприкрытую и граничащую с ненавистью неприязнь. От такого взгляда Астигара начинало подташнивать, а лет десять назад подкашивались колени. Кабинет, как всегда вычищенный до блеска, походил на тюрьму без входа и выхода с замками везде, где можно и нельзя, с решетками вместо окон, промозглую и убивающую. Астигар сложил руки за спиной, выпрямившись. Стоило зайти в дом, как служанка, несмотря ему в глаза, сухо сказала, что «господин Латгердис ожидает вас в кабинете немедленно». И у Астигара не оставалось ни секунды, чтобы перевести дыхание и подготовиться к очередным обвинениям, взбучке или чему похуже. Оказавшись в кабинете за закрытой дверью, он набрал в грудь побольше воздуха в надежде, что этого хватит, чтобы вытерпеть, не сорваться и не сделать хуже в моменте, когда хуже было уже некуда. — Когда Рудольф и Николина пытались покинуть Берингар, ты сопровождал их, — изрек Герхард, сложив руки перед собой. Он сидел в расслабленной позе, но источал напряжение, неукрывшееся от внимания Астигара. — И ты был сегодня у мистера Клэйбера в «Утреннем эхе». Это не было вопросом: уверенность, с которой Герхард говорил, не предполагала никаких вариантов, кроме озвученных. Астигар чуть склонил голову в знак согласия, но ничего не сказал: Герхард не нуждался в подтверждении. — А теперь скажи мне, чего ты добиваешься? — спросил Герхард после недолгой, напряженной паузы, в течение которой Астигар мечтал побыстрее уйти, захлопнув дверь, и не встречаться с ним хотя бы ближайшие несколько дней. — А чего этими разговорами добиваешься ты, отец? — сквозь сжатые зубы спросил Астигар, выплюнув последнее слово, будто это было оскорблением. Герхард сощурился, плечи налились свинцовым напряжением, и он медленно поднялся. Кресло позади с характерным скрипом отодвинулось. Темная, величественная фигура Герхарда закрыла собой часть окна, оградив Астигара от дневного света. Он не называл Герхарда отцом уже много лет. Давно позабытое слово резануло по языку, и кровотачащий невидимый порез опустился по горлу в грудь, перекрыв дыхание. Зубы стиснулись с такой силой, что челюсть свело судорогой. Астигар вскинул голову со всей присущей гордостью, решив не подчиняться Герхару, не прогибаться под хладнокровием и жестокостью. Кулаки Герхарда уперлись в ровную, гладкую поверхность стола, он наклонился чуть вперед, и их глаза оказались на одном уровне. Герхард смотрел, не моргая, не отводя взгляда, едва ли дыша и проникая под кожу ледяным спокойствием и привычной отцовской жесткостью. Спину прошиб холодный пот, и Астигар сильнее сжал руки позади. — Что и когда я упустил в твоем воспитании? — ровным, холодным тоном произнес Герхард. Простой вопрос вышиб почву из-под ног Астигара. Почему он заговорил об этом? При чем тут воспитание? И зачем сейчас вспоминать о том, что было много лет назад? Невольно вспомнив свист, с которым розги, трость или ремень опускались на спину и ягодицы, Астигар отступил на полшага, но вовремя остановился и, нахмурившись, исподлобья посмотрел на Герхарда. — Неужели я был недостаточно строг с тобой? Недостаточно часто наказывал тебя? Недостаточно сильно порол тебя? — с суровой требовательностью продолжал Герхард, и его слова эхом ударялись о стены и зависали в воздухе. В ушах зазвенело. Астигар как наяву услышал жестокие слова, заставляющие в детстве плакать навзрыд и умолять Герхарда простить, даже если он не понимал, за что именно просил прощения и в чем виноват, даже если основной причиной для наказания было плохое расположение Герхарда или недостаточно послушный вид Астигара, даже если на самом деле Астигар все делал идеально, а Герхард решил, что сыну не хватает железной руки. Эти слова доводили до истерики, вынуждали унижаться и в семь, и в десять, и в шестнадцать. «Ты сам виноват». «Ты это заслужил». «Ты сам напросился». «Ты меня вынудил». Короткие фразы зазвучали в голове наперебой. Взгляд непроизвольно метнулся вниз, задержался на сжатых кулаках Герхарда, а блеснувшая пряжка ремня на мгновение ослепила. Астигар отвел взгляд и, сжав зубы, снова посмотрел ему в глаза. Ответа не находилось, а Герхард продолжал ждать, и тишина сдавливала виски, провоцировала холодный пот и вызывала напряжение, расползающееся по всему телу от макушки до пят. Мышцы заныли, болезненно запульсировали, но Астигар не позволил себе пошевелиться. — Почему ты вырос таким? — Герхард не собирался останавливаться и задавал жестокие вопросы, на которые Астигар ответить не мог. — Почему тебе так нравится позорить нашу семью? Герхард медленно вышел из-за стола и остановился напротив Астигара. Молчание давило, отсутствие ответов возвращало в то время, когда Астигар не имел права без разрешения вымолвить ни слова, когда слезы наворачивались на глаза от одного взгляда на Герхарда, когда слово Герхарда было нерушиммым законом, противиться которому он не мог. В сердце кольнуло. В горле образовался ком, точно такой же, какой появлялся всякий раз, стоило понять, что от очередной взбучки ему не отделаться. Хлесткие удары трости и розги рассекали кожу до крови. Астигар слишком хорошо помнил, как жгло спину и зад, как кровь медленно стекала и засыхала и как поверх старых порезов появлялись новые. Как Герхард говорил, что Астигар получил недостаточно, что вина намного глубже полученных ран. «Ты сам виноват». Он помнил, как захлубывался в слезах и как после порки не мог пошевелиться. «Ты это заслужил». Служанки, приходившие обработать израненную кожу, качали головами и сочувственно вздыхали, но неизменно повторяли: «Господин Герхард хочет, как лучше», «Господи Герхард воспитывает вас, чтобы вы выросли достойным человеком». «Ты сам напросился». Астигар вырос достойным человеком. Но не для Герхарда. «Ты меня вынудил». — Позоришь нашу семью ты, — тихо произнес Астигар, не поняв, как такая дерзость сорвалась с губ, как он посмел произнести мысли вслух. Быстро посмотрев на стену, Астигар не заметил ни одной капли крови, какие оставались после очередного наказания. Служанки все умело вытирали, и стены вновь блестели девственной чистотой. Он прикусил язык. Рука Герхарда взметнулась, перед глазами мелькнуло его перекошенное яростью лицо. Щеку обожгло сильным, звучным ударом, а в голове снова загудело. Секундная пауза показалась вечностью, Астигар успел вдохнуть, после чего Герхард влепил вторую, не менее болезненную пощечину. Из глаз посыпались искры, виски прострелило болью, а во рту почувствовался металлический привкус. Третья пощечина выбила из Астигара обрывистый вздох. После четвертой из носа вытекла тонкая струйка крови. Затылок начал раскалываться, виски продолжали гудеть, а перед глазами мельтешили яркие вспышки. Астигар пошатнулся, шагнул назад, вернув равновесие. Вдохнув, он повернулся к Герхарду с пылающим, покрасневшим лицом. — Ты — моя главная ошибка и главный позор семьи, — резко начал Герхард. — Не смей разговаривать со мной в таком тоне. Не смей смотреть на меня так дерзко. Не смей подставлять свою семью, — отчеканил он, награждая Астигара после каждого предложения очередной хлесткой пощечиной. — Я видел здесь Веласкеса, — выдохнул Астигар, проигнорировав все сказанное Герхардом и не позволив себе зацепиться за вызванную его словами и действиями боль. — Неужели, ты уже настолько не боишься приводить в дом шавок Иоганна? — спросил он и сплюнул кровь на пол под ноги Герхарду. Вытерев стекающую из носа кровь, Астигар облизал губы, еще раз сплюнул и сжал кулак. Замахнулся, столкнувшись взглядом с Герхардом, и замер. Темные отцовские глаза блестели привычной, до дрожи знакомой жестокостью и уверенностью в собственной правоте. Губы плотно сжимались в тонкую линию, а желваки заходили от злости. — А ты настолько не боишься перечить мне, что позволяешь себе подобное? — ответил Герхард и быстрым, ловким движением вытянул ремень из брюк. Астигар не успел понять, что произошло: он хотел ударить Герхарда по лицу, но рука не двигалась, налившись металлической тяжестью, а Герхард, намотав ремень на ладонь, с размаху ударил железной пряжкой по лицу. Все предыдущие пощечины показались детстким лепетом в сравнении с силой удара пряжкой, которая с легкостью рассекла щеку. Сжатый кулак разжался, из горла вырвался крик, глаза защипало, и Астигар отшатнулся, прикрыв раненное лицо, и зашипел от боли, точно раненный зверь. Все нападки, все слова, которые он усиленно готовился выбросить на Герхарда, растворились под натиском жгучей боли, такой знакомой и в то же время позабытой, боли, с которой он встречался отчаянно часто, будучи ребенком и подростком, боли, напоминающей, где его место и что Герхард Латгердис не прощает даже самых крохотных ошибок. Хотелось выть. Астигар начал медленно опускать руку, как вдруг Герхард снова замахнулся. Пришлось тут же вернуть раскрытую ладонь к щеке в надежде, что следующий удар придется по руке, а не уже кровоточащей щеке. Астигар плотно закрыл глаза. Следующего удара не последовало. — А я уже подумал, что ты забыл, с кем разговариваешь, — с довольной усмешкой произнес Герхард. Как можно было забыть то, что Герхард с ним делал, было непонятно. Астигар, выдохнув, открыл глаза. Дышать стало сложно, все движения сковались напряжением и ледяным страхом, перед которым он не мог устоять ни в детстве, ни сейчас. Как бы сильно он ни убеждал себя, что Герхард больше не имеет над ним той власти, которая была несколько лет назад, Астигар все равно не смог ответить, не смог ударить, не смог выстоять. Что бы Герхард ни делал, он оставался отцом Астигара, и этот аргумент был решающим. Герхард опустил ремень. — Не заиграйся в революционера, сынок, — предупредил Герхард, выделив последнее слово особенной интонацией, с которого он всегда убеждал, что хочет, как лучше. — Иначе платить придется в разы больше, чем ты думаешь. Астигара пробрала дрожь. Вязкая, горячая кровь текла по щеке, залезала на шею, оставляя алый след, рана пульсировала, а щеки по-прежнему горели. Губы дрогнули, Астигар стиснул зубы, сглотнул и, наконец, выпрямился. Ремень покачивался в сжатой руке Герхарда, пряжка изредка позвякивала. — Ты все еще на свободе, потому что ты мой сын, — бесстрастно продолжил Герхард. — Но не надейся, что я стану вытаскивать тебя, если ты зайдешь слишком далеко. Твое имя уже в списке. Как и имя твоего брата. Не хочешь сберечь себя, так, может, вспомнишь, как ты вечно прикрывал и получал за него? Как умолял меня не трогать Азариаса и был готов принять в два раза больше вместо него. Может, хоть его жизнь тебя остановит от безрассудства? Пальцы задрожали. Астигар снова сглотнул и качнул головой. Герхард всегда знал, куда и с какой силой давить, куда и как бить, чтобы выходило особенно больно, в какие места целиться, чтобы Астигар выл. Он был для Герхарда открытой книгой, из которой безжалостно вырывали страницы одну за другой. Звякнула пряжка ремня, Герхард приподнял руку, и в тот же момент Астигар резко отступил. Ухмылка на лице Герхарда расширилась, приобрела более наглый и самодовольный оттенок, а блеск в глазах стал таким ярким, что хотелось сжаться в клубок, запутаться в нитках и никогда не распутываться. Астигар молчал. Манипуляции Азариасом — последнее, что Астигар ожидал и хотел услышать. Даже унизительные пощечины и болючие удары ремнем не были настолько сногсшибательными, как имя Азариаса, слетевшее с губ Герхарда. Он не поднимал глаз. Не вытирал кровь. И едва ли дышал. — Я надеюсь, ты меня понял, — сурово произнес Герхард. Астигар сдавленно кивнул и тихо спросил: — Я могу идти, сэр? Улыбка Герхарда стала почти физически ощутимой. Струйка крови стекла до ключицы, задела рубашку и оставила яркое красное пятно. Руки чесались, чтобы побыстрее стереть кровь и стянуть испачканную рубашку, зайти в душ, смысть каждое слово, каждое прикосновение, каждый удар, залить в себя несколько бокалов вина, а лучше целую бутылку, рвануть на улицу, подышать полной грудью, вытеснить из памяти этот разговор. — Иди, — скомандовал Герхард. — И приведи себя в порядок. А то выглядешь отвратительно и жалко.

***

Тареата, г.Берингар,

особняк Латгердисов,

январь, 830г.

Выглядел он действительно жалко: разбитая губа, кровь из носа, разодранная кровоточащая щека, блестящие гневом, страхом и растерянностью глаза, дрожащие руки, алое пятно на белой рубашке, засохшая струйка на шее и ключице. Вырвавшийся смешок, до боли похожий на хриплый всхлип, заставил Астигара взять себя в руки. Стиснув зубы, он метнулся в ванную, снял рубашку и быстро смыл кровь, но на промывку раны сил не хватило. Он физически ощущал, как внтуренности дрожали, как страх запоздало сковывал тело и вынуждал сердце колотитья с такой скоростью, что он едва успевал дышать. Горло сдавливал очередной ком, а внезапно нахлынувший стыд за собственную слабость вызвал истеричный смех. Астигар оперся о дверной проем в ванную и нервно провел по мокрой шее. — Асти? — раздался взволнованный голос Азариаса, и через секунду его макушка просунулась между входной лверью и стеной. — Как ты?  Я могу зайти? Астигар зажал рот рукой, мотнул головой и быстро вышел из ванной. Рванул к шкафц, вытащил чистую рубашку и быстро натянул на себя. — Заходи. Я в порядке, — отрывисто ответил он, решив, что вдаваться в подробности будет излишним, к тому же не было никакого желания рассказывать, как он себя чувствовал, что произошло и почему он в очередной раз не смог дать Герхарду отпор. Азариас никогда не спрашивал об этом, никогда не давил, не требовал рассказывать все детали, но Астигар все равно чувствовал себя обязанным и рассказывать, и оправдываться. И с каждым разом смотреть Азараису в глаза становилось все сложнее и сложнее, будто это он, Астигар, был во всем виноват. Замерев напротив шкафа, он прислушался к шагам зашедшего Азариаса. — Я не смог… — начал Астигар, но замолчал, услышав негромкий стук, и развернулся. На комоде стояла небольшая открытая коробка, из которой выглядывали бутылочки и маленькие коробочки лекарств. Рядом лежала чистая вата, а из-за аптечки выглядывали два бокала и бутылка вина. Азариас вытащил пузырек, оторвал кусок ваты и вылил немного антисептика. Он не поворачивался к Астигару, делал все с медицинской точностью и не торопясь. — Ничего страшного, — ответил Азариас, и в голосе улавливалась бесконечная, необузданная грусть. Наконец, он обернулся и сразу застыл, заметив рассеченную щеку и разбитую губу. В глазах промелькнула злость, Азариас приподнял голову, нахмурился и секунду спустя кивнул на стоящее у окна кресло в молчаливой просьбе сесть. Но Астигар не пошевелился. Из раны снова потекла кровь, и он рывком смазал ее, поморщившись от боли. — Я же сказал, что в порядке, — рявкнул Астигар грубее, чем хотел, но тут же опомнился и быстро произнес: — Прости. Я не хотел… — Асти, сядь на кресло и позволь мне помочь тебе. Пожалуйста, — с тоской попросил Азариас. Астиагр не смог сопротивляться. Исходившая от него печаль резала похлеще любых отцовских унижений. Он должен был позволить сделать Азариасу то, что тот хотел, иначе вина и стыд, прокалывающие насквозь, не дадут покоя. Астигар прошел к креслу и опустился, смиренно подставив под руки брата лицо. Аккуратными движениями он стер кровь, сменил кусок ваты на чистый и снова вылил немного антисептика. Продезинфицировал губу, потом стал медленно обрабатывать щеку. Рану щипало и жгло, но Астигар, стиснув зубы, молчал и не дергался. В груди клокотала бессильная злость на себя, а в памяти всплыли размытые картинки, как маленький Азариас приходил к нему в спальню, прямо как сейчас, после очередного наказания, садился на кровать и гладил его по голове, не говоря ни слова. Как маленький Азариас вытирал ему слезы и как оставался на ночь, засыпая на краю кровати. Астигар никогда не мог защитить его, как ни пытался. Астигар никогда не мог сделать достаточно, как ни хотел. Обработав рану, Азариас убрал бутылочку антисептика и вытащил пластырь. Астигар позволил залепить щеку и, наконец, свободно выдохнул, стоило Азариасу закрыть аптечку. — Спасибо, — тихо произнес Астигар. Впервые с прихода Азариаса они посмотрели друг другу в глаза, и Астигар понял, что брат все слышал. От и до. Каждое слово, каждый взмах, каждый удар. Хотелось снова просить прощения, стыдливо отводить взгляд и подальше спрятаться, но попытка заговорить оборвалась дерганной усмешкой. Азариас молча откупорил бутылку вина и разлил по бокалам, вернулся к Астигару и поставил на небольшой круглый столик, а сам опустился в соседнее кресло. — Знаешь, Асти, — тихо начал Азариас, заставив Астигара встрепенуться и внимательно, напряженно посмотреть на него. — Я всегда радовался тому, что именно ты мой старший брат. Мне не нужен другой. Ты лучший брат из всех, которые у меня могли быть. Я благодарен тебе за все. И я очень люблю тебя. Дрожь, окутавшая плечи и спину, пришла неожиданно. Астигар вцепился в подлокотники, не решаясь ответить. Оставленные Герхардом шрамы заныли, и он впился ногтями в подлокотник до боли. А Азариас тем временем взял бокал, аккуратно чокнулся с бокалом Астигара и сделал пару глотков. — За тебя, — со слабой, грустной улыбкой произнес Азариас. Астигар подпер голову раскрытой напряженной ладонью, закрыв глаза. Он не ответил, но губы изогнулись в ответной, едва заметной улыбке.