Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

секс-клуб «Алая орхидея»,

январь, 830г.

Предложение заглянуть к Рамле, в клубе которой они точно не столкнуться с неприятием и, тем более, осуждением, все встретили с натянутыми воодушевлением и незаметным спокойствием. Расходиться не хотелось, а вот выпить и переключиться — очень. Вычеркнуть из памяти случившееся меньше получаса назад, покрыть бурю негодующего страха пеленой теплоты и всепринятия, а после окунуться в приятную безмятежность и не возвращаться к реальности, пока реальность того не потребует. До «Алой орхидеи» они добрались в гнетущем молчании. Неожиданная усталость, обрушившаяся на них, стоило понять, что опасность миновала, сковала мышцы, и они едва переставляли ноги. Охранник Брук поприветствовал их, но, заметив удрученный вид, больше ничего не сказал и пропустил внутрь. Обычно он был разговорчивее, и Сешафи с Паниви постоянно перекидывались с ним несколькими фразами, желали хорошего дня, а еще иногда приносили небольшие подарки в виде пирожных, чая, кофе или вина. Сейчас ни Паниви, ни Сешафи на Брука даже не взглянули и только устало махнули рукой и зашли внутрь. Рамла встретила их удивленным приветствием, но лишних вопросов не задавала. Когда Сешафи попросила выдать им вип-ложу на всех, Рамла приказала одной из работниц принести ключи, а другую отправила за вином, закусками, проигрывателем и личной коллекцией пластинок Рамлы. Паниви натянуто улыбнулась и поблагодарила. Эмерис кивнул, Рамла кивнула в ответ, а после произнесла приказным тоном: — Марш в вип-ложу. Закуски и алкоголь за мой счет. Приводите себя в порядок, а после расскажете, что стряслось. От одной мысли, что кому-то придется пересказывать случившееся в «Неразлучниках» Астигара пробирал холодный пот. Он качнул головой и молча направился следом за девушкой, которая проводила их до вип-ложи. Просторная комната с несколькими диванами освещалась несколькими тусклыми лампами и торшерами, расставленными по углам. На низком журнальном столике стояли два подсвечника с незажженными свечами. Несколько бутылок вина и шампанского администраторка принесла через пару минут, поставила на стол, поклонилась и удалилась, сообщив, что принесет закуски и бокалы. Когда все было готово и девушка, пожелав хорошего вечера, удалилась, Азариас с облегченным вздохом упал на диван. Эмерис откупорил бутылку сухого игристого и разлил по бокал, ни у кого ничего не спрашивая. Сешафи оперлась о Паниви, и они вместе прошли внутрь, плюхнувшись рядом с Азариасом. Сешафи закинула ноги на колени Паниви, а та погладила ее по бедрам. Ладони застыли на полусогнутых коленях Сешафи. — Вечерок что надо… — тихо протянула Сешафи. Ей никто не ответил. Астигар молча подошел к проигрывателю, перебрал несколько пластинок и остановился на сборнике ранних песен Селестины Рейнольдс. Несмотря на то что он терпеть не мог Форту и ее порядки, Селестина, чьей родиной была Форта, была не виновата в законах и настроениях собственной страны. А Астигар любил песни Селестины с момента, как первый раз услышал ее чарующий, пленительный голос. Заиграла мелодия: пианино, скрипка и что-то еще, кажется, виолончель. Голос молодой Селестины зазвучал спустя секунд десять. Астигар закрыл глаза и уперся в стену. Нужно было расслабиться, хотя бы немного, хотя бы ненадолго, чтобы дышать стало легче, чтобы боль отпустила мышцы, чтобы дрожь перестала бить спину. Тареата была прекрасной страной, и Астигар бесконечно любил ее, но иногда случалось то, с чем он предпочел бы никогда не сталкиваться. Эмерис протянул бокал игристого вина. — Как ты? — тихо спросил он. Приняв бокал, Астигар сделал глоток и покосился на Азариаса, Паниви и Сешафи. Отвечать он не торопился. Все были вымотаны, всем требовался отдых. И алкоголь. Много алкоголя. Он залпом допил оставшееся в бокале и, развернувшись, направился к столу. Ответ никак не находился, а Эмерис не торопил. Наблюдал за каждым движением Астигара внимательно, немного вымучено и заботливо. Сешафи и Паниви обнимались. Одна положила голову на плечо другой. Слипшись друг с другом, они напоминали кокон, и Астигар улыбнулся этой мысли. Сешафи лежала с закрытыми глазами и со стороны была похожа на спящую, и только брови изредка подрагивали, она хмурилась и поджимала губы в нервном напряжении. Паниви гладила ее по плечу. — Хочу есть, — пробурчала Сешафи и рывком отстранилась от Паниви. Она потянулась к закускам, взяла кусочек сыра и обмакнула в тягучий, светлый мед и положила в рот. Сладкий привкус меда идеально сочетался с солноватым сыром, и Сешафи расплылась в довольной улыбке. Еда всегда поднимала настроение, особенно вкусная, особенно если это сыр с медом. Паниви последовала ее примеру и, положив в небольшую тарелку сыр, оливки и брускету с авокадо, творожным сыром и лососем, откинулась на спинку дивана. — Никогда не перестану поражаться вашему жизнелюбию, — спокойно произнес Астигар, так и не ответив Эмерису, но посмотрев ему в глаза с протяжной тоской и надеждой на понимание. Эмерис понимающе кивнул. Кому, как не ему, понимать состояние Астигара после всего услышанного, после того, как их чуть не силой выставили за дверь клуба из-за того, какими они родились, и из-за того, кого они любили. Осознание щемило задвинутую в дальний угол часть души, которая когда-то давно хотела сделать Эмериса «нормальным», таким, как все вокруг. А потом родители с мягкими, любящими улыбками, обнимая его так долго, как никогда до этого, сказали, что любовь не может быть ненормальной и неправильной, что Эмерис — прекрасен, как и его чувства — невероятны и неповторимы. Он не помнил, сколько раз родителям пришлось повторить ему-подростку эту простую истину, прежде чем он поверил в нее, прежде чем принял себя. — Ты о чем? — с набитым ртом удивленно спросила Паниви, уставившись на Астигара. — О том, что даже после того, что вы услышали, вы остаетесь беззаботными и вечно улыбающимися, хоть и уставшими, — вместо Астигара ответил Эмерис. Паниви растеряно пожала плечами и засунула в рот остатки брускеты. Тщательно проживала с сосредоточенным видом, проглотила и повернулась к Эмерису с непонимающим видом. Сешафи была увлечена сыром с медом. — Мы просто… — начала Паниви, но вдруг задумалась, замолчала и продолжила спустя несколько секунд: — Мы просто помним, что не все люди такие. Ужасно, что есть те, кто нас ненавидит только за то, что мы родились и живем, но есть множество потрясающих людей, которые любят нас вне зависимости от того, есть ли у нас магия или нет, любим ли мы женщин или мужчин, какой у нас цвет кожи и в кого мы верим. На тех, кто встретился нам в клубе, мир не заканчивается. Это больно, всегда больно, когда ты видешь в глазах окружающих неприятие и ненависть, но их неприятие и ненависть нас не определяет. — Конечно, мы бы предпочли никогда не встречать таких отсталых придурков, но что поделать, — подхватила Сешафи и съела сразу три оливки. — Мир бывает крайне несправедлив, но мы не собираемся сдаваться только потому, что существуют неразвитые дураки. Они были правы: каждое слово отзывалось ярким пламенем и подогревало угаснувшую надежду. Эмерис допил вино и опустился на кресло по другую сторону стола. Астигар присел на подлокотник и приобнял его за плечи. Напряжение отступало, уступая место необходимому спокойствию и комфорту. Азариас присоединился к трапезе и наполнил тарелку всеми видами закусок. Только Эмерис и Астигар не торопились притрагиваться к еде, едва ли не физически ощущая на себе грязь от пристальных, чужих взглядов, от которых хотелось отмыться. Песня переключилась на более веселую и быструю, Сешафи начала подтанцовывать в такт, а после не удержалась и вскочила, обошла стол и кресло, на котормо сидели Эмерис с Астигаром, и оказалась в небольшом свободном пространстве. Крутанулась вокруг себя несколько раз и, пошатнувшись, чуть не упала, но вовремя схватилась за спинку кресла и вдруг звонко рассмеялась. Все скопившееся напряжение вырвалось непрекращающимся потоком смеха, немного нервного, но искреннего. Она смеялась, вцепившись в кресло и держась за живот, смеялась до колик в животе и хрипе в горле, смеялась, пока хватало воздуха и пока не выступили слезы. И связанный стальной узел потихоньку развязывался от ее звонкого голоса, от появившейся легкости и расползающейся теплоты. Паниви хихикнула, прикрыв рот рукой, и резво вскочила с дивана. Оказавшись рядом с Сешафи, она приобняла ее за плечи, потянула на себя и поцеловала. Смех тут же стих. Сешафи обвила Паниви за шею, прижалась к ней и со всей присущей южанкам страстью ответила на поцелуй. — А я уже забеспокоился, — с притворным волнением сказал Азариас. — Уж больно долго они не целовались, — пояснил он, заметив вопросительные взгляды Астигара и Эмериса. От смешков не удержались ни Эмерис, ни Астигар, ни Азариас, пока Сешафи и Паниви самозабвенно целовались, не обращая внимания ни на что и ни на кого вокруг. От их искренности внутри всегда становилось тепло, и нежные цветы в душе распускались даже тогда, когда распускаться было некстати. Астигар не раз задумывался, все ли южанки такие открытые, любвеобильные и непосредственные и был бы он таким же, если бы родился на юге. Азариас невзначай наполнил все бокалы игристым вином и убрал опустевшую бутылку за диван. Отлепившись друг от друга, Паниви и Сешафи начали танцевать. Они держались за руки и смотрели друг другу в глаза с неприкрытой страстью и любовью, бесконечной нежностью и привязанностью, которых хватило бы, чтобы покорить весь мир. Наблюдать за ними — одно удовольствие. Они во всем были прекрасны. — Хочу потанцевать с тобой, — тихо произнес Эмерис, чуть повернувшись к Астигару. Сердце заколотилось быстрее, Астигар замер на несколько секунд, осознавая услышанное. Обычно они танцевали дома у Эмериса, один раз — в университетском зале, где были застуканы профессором Клеменсом, после чего Астигар даже в мыслях не допускал, что где-то вне стен особняка Юргенов будут танцевать как пара. Это возбуждало. И привлекало. Хотелось в ту же секунду схватить Эмериса за запястье, вытянуть из удобного, мягкого кресла и закружить в танце рядом с Паниви и Сешафи. Но Астигар медлил. Чувствуя на себе внимание Азариаса и выжидающий взгляд Эмериса, он не мог произнести ни слова и молча смотрел в светлые, добрые и самые любимые глаза. Не дождавшись ответа, Эмерис взял ладонь Астигара в свою, слегка сжал и медленно поднялся. Не выпуская руки Астигара, он обошел кресло, остановился напротив и потянул на себя, мягко вынудив Астигара встать. Ритмичная песня подходила к концу, звонкий голос Селестины Рейнольдс дрожью проникал под кожу. Она восхитительно пела и была невероятно талантливой артисткой, чье выступление Эмерис и Астигар с радостью посмотрели бы вживую. Мелодия затихла, Сешафи всплеснула руками и упала на Паниви. Та подхватила ее, обняла и уткнулась носом в макушку. Обе тяжело дышали, но выглядели самыми счастливыми на свете и вряд ли собирались позволять себе отдохнуть. Широкие улыбки вселяли уверенность в завтрашнем дне и дарили надежду на лучшее. Сешафи глубоко вдохнула, положила руки на плечи Паниви, будто зная, что дальше последует медленная песня. Астигар сделал шаг к Эмерису, и расстояние между ними растворилось. — Я тоже хочу потанцевать с тобой, — произнес он ровно в тот момент, когда предыдущая песня сменилась следующей. Как и думала Сешафи, заиграла медленная, нежная мелодия, грустный, надломленный голос Селестины расплылся по залу, заставляя сердца биться чаще и замирать на каждой паузе. Она пела о боли, об одиночестве в толпе, о страхе остаться одной против всего мира, и Сешафи, кружась с Паниви в медленном танце, положила голову ей на плечо. Паниви прижала ее к себе со всей возможной нежностью, с самым сильным желанием защитить. Первые секунд двадцать Эмерис и Астигар неподвижно смотрели друг другу в глаза. Слова песни отзывались щемящей болью и тоской по тому, чего у них никогда не было. Астигар взял инициативу в свои руки, и они вышли на небольшую пустую площадь, остановившись в метре от Паниви и Сешафи. Притянув Эмериса к себе за пояс, Астигар подхватил его руку своей, и они  закружились, подстраиваясь под грустную мелодию. Одна рука Эмериса легла на плечо, второй он крепко сжал ладонь Астигара в надежде передать всю бурю чувств, которую не мог передать словами. Медленный танец увлекал простотой и отсутсвием ожиданий зрителей, которые непременно присутствуют на каждом официальном приеме, завораживал искренностью и очаровывал непринужденностью. Они кружились, поглощенные друг другом и мысленно остановившись в этом самом моменте, когда все проблемы исчезли, весь мир растворялся под натиском душевности. Астигар плавно передвинул ногу вперед между ног Эмериса, притянул его ближе к себе и наклонился, заставив Эмериса прогнуться назад. Астигар навис над ним, сократил расстояние. Они столкнулись носами. Эмерис задержал дыхание, сосредоточившись на темных, прикрытых глазах, и замер. Астигар выдохнул, обжигая дыханием губы Эмериса, и поцеловал. Взаимность от самого любимого человека — лучшее чувство, на которое они могли рассчитывать. Долгий поцелуй окончательно успокоил, и накатившая тоска исчезла. Вечер только начинался, впереди их ждала приятная ночь, полная любви и поцелуев, разговор о самом важном и ни о чем, искренний смех и самые счастливые улыбки, миллион объятий и планов на будущее, ни минуты сна, но бесконечное количество нерушимого спокойтсвия и безопасности в обществе друг друга. А на утро наступил хаос.