Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

площадь Дорнстадт,

январь, 830г.

Когда Азариас обернулся, не увидел никого, кроме незнакомцев. Ни Астигара с Эмерисом, ни Паниви с Сешафи, ни профессора Клеменса не было. Всмотревшись в лица ближайших людей, он с разочарованием понял, что остался в толпе один. Неуправляемый поток людей нес в неизвестном направлении. Отойти в сторону не получалось, выбраться из людской волны было невозможно, и Азариас позволил незнакомцам вести себя. Сирены то затиха, то снова начинали орать, увеличивая тревогу и добавляя головной боли. Резкие, протяжные звуки вдалбливали страх так же ловко, как молотком вдалбливал гвозди в гробовую доску. Он выругался, налетев на мужчину, идущего впереди. Тот обернулся и с недовольным видом покачал головой. На несколько непреодолимо долгих секунд мир погрузился в мертвую тишину, и Азариасу показалось, что он услышал собственное дыхание и сердцебиение. Он попал в колонну людей, точно знавших конечную цель. Они шли нога в ногу, сметая всех на пути, и в топле виднелись такие же растерянные незнакомцы, как сам Азариас. — Да чтоб вас всех!.. — рявкнул Азариас и кинулся вперед, безуспешно попытавшись прорваться к ближайшему дому, чтобы зацепиться за стену, дверную ручку, подоконник, что угодно, лишь бы вдохнуть чуть больше воздуха и вернуть свободу передвижения. Ничего не получилось. Кто-то резко и больно дернул его назад, другой наступил на ногу, третий полил отборным матом, от которого, будь Азариас в спокойной обстановке, оторопел бы от такой наглости, но сейчас было не до этого, поэтому Азариас послал грубияна на все четыре стороны, не оставшись в долгу. Резкий удар поддых с левой стороны выбил из груди воздух, и Азариас резко выдохнул, согнувшись. Толпа несла его дальше. Не было ни секунды, чтобы остановиться, прийти в себя, выровнять дыхание. Стиснув зубы, Азариас выпрямился и подстроился под уверенный, быстрый шаг колонны. Толпа свернула. В глаза засветило яркое солнце, Азариас сощурился и только через пару секунд увидел огромные очертания высого здания, храма имени святых Рады и Невены. Они оказались на площади Дорнстадт, значит, ушли не так далеко от «Алой орхидеи», как думалось поначалу. По ощущениям в толпе Азариас провел целую вечность. Тревога немного унялась, уступив место прежней уверенности. Удалось взять себя в руки. Азариас сжал кулаки и огляделся: пространства на площади прибавилось, дышать стало легче, а носом он перестал упираться в чужой потный затылок. Перед храмом на лестнице стояло несколько военных, перед ними пара мужчин с огромным плакатом с лозунгом «Нам не нужна королева-чужестранка». Подступила тошнота, и Азариас отвернулся. С разных сторон на один лад выкрикивали «Долой королеву-самозванку! Долой короля-труса!». Гул голосов перекрывался воем сирены. Нужно было выбираться отсюда как можно скорее. Еще раз оглядевшись, Азариас увидел небольшой проход к улице Мардэн и сразу кинулся туда. Кажется, проход пустовал, дорога открылась, и он не намеревался оставаться на площади Дорнстадт дольше необходимого. Запах гари стал совсем невыносимым, а глаза слезились. Что-то горело, но у Азариаса не было ни времени, ни желания узнавать, что именно и как сильно. Сирена замолчала, в динамиках зашуршало, захрипело. Позади раздался разъяренный крик, издалека прогремели два выстрела. Сердце застучало с бешеной скоростью, внутри все скрутилось. Ком тошноты сковал горло. Азариас резко остановился, оперевшись о шершавую, каменную стену. С правой стороны фигура в черной военной форме резко двинулась, мелькнула ярко-рыжая вспышка, и последовал женский, жалобный визг, превратившийся в животный скулеж. Звук удара показался Азариасу оглушительно громким, неестественным, будто это не человек ударил, будто это многовековой монстр пробудился от вечного сна и низверг всю скопившуюся ярость на человечество. Азариас обернулся. Широкоплечий военный врезал жестким ботинком молодой девушке поддых, и она свернулась клубочком, лежа на асфальте и прикрыв голову. Ярко-рыжие кудрявые волосы разметались вокруг головы и застыли ослепительным пятном, от которого невозможно отвести глаз. Азариас застыл. В детстве он часто видел, как отец бил Астигара, и это было самое ужасающее, самое болезненное, самое отвратительное, что ему доводилось видеть за двадцать лет. Как отец бил мать, Азариас помнил смутно: резкие вспышки порой всплывали в сознании, ослепляя и дезориентируя, но в этих вспышках он ничего не разбирал. Расплывчатые картинки растворялись в детском страхе и исчезали за другими, более счастливыми воспоминаниями. Азариас кинулся к военному с криком: — Мудила, что ты творишь?! Замахнувшись для следующего удара, военный вскинул голову и быстро увернулся, ударив Азариаса коленом по животу. Весь воздух резко вышел из груди, Азариас задохнулся, опустился, оперевшись на ладонь, но тут же выпрямился и приготовился к атаке, но застыл. Военный целился в него из ружья. — Нападение на капитана армии Тареаты при исполнении. Жить надоело, сученыш? — процедил сквозь зубы военный. Азариас медленно поднял руки. Отец избивал Астигара за малейшую провинность, а порой хлестал просто потому, что был в плохом расположении духа. Отец кричал так, что закладывало уши. А потом говорил так равнодушно, что кровь леденела. Перед глазами возник образ отца, высокий, в черном костюме и поджатыми губами. Брови сдвинуты, на переносице морщинки, в руках ремень или розги, или хлыст. А Астигар, ненамного страше Азариаса, возникал между ним и отцом и защищал, защищал, защищал. — Жить никогда не надоест, капитан, — ответил Азариас. — Жизнь слишком коротка, чтобы она могла надоесть, — чуть тише добавил он и опустил взгляд на лежащую девушку, дрожащую и всхлипывающую, но не смеющую сдвинуться. Ярко-рыжие кудри пленили и блестели на солнечных лучах. На запястьях девушки проступали синяки, похожие на отметины от веревок. Плечи Азариаса потяжелели, будто налились свинцом, ноги вросли в асфальт. Нужно было выбираться. Прямо сейчас. Не ждать подходящего момента, не ждать, пока военный отвернется или отвлечется, или нападет, или выстрелит. Не ждать, пока девушка решит подняться. Ничего не ждать. Азариас не мог пошевелиться. — Капитан! Азариас повернулся на голос, заглушенный очередной сиреной и громким, настойчивым голосом из динамиков: «Просьба всех граждан разойтись по домам!». Солдат спешил к капитану. Капитан обернулся. И в эту секунду Азариас рывком поднял девушку на ноги и кинулся с площади Дорнстадт куда глаза глядят. Он бежал так быстро, как мог, вцепившись в раненное запястье незнакомки, которая едва поспевала за ним и постоянно вскрикивала, ойкала и всхлипывала, но бежала. Спотыкалась, плакала, но бежала. Ни на мгновение не остановилась. И Азариас был бесконечно ей благодарен. Поворот налево, протиснуться между людьми, бежавшими и идущими в разные стороны, не столкнуться ни с кем, ни на что не отвлекаться. В висках гудела сирена, и Азариас не понимал, действительно ли снова включили сирену или это игры воображения. Знал только, что тонкое, хрупкое запястье, ощущаемое в руке, настоящее, и избитая девушка, бежащая за ним, тоже настоящая, живая, живее всех живых. Не позволив ни себе, ни незнакомке остановиться, Азариас едва дышал. Дом номер пятьдесят семь должен быть где-то поблизости, совсем рядом, они почти на месте. несколько метров вперед, еще один поворот, снова вперед, и каменная многоэтажка с бордовой кирпичной крышек предстала во всей красе. Только увидев знакомый дом, Азариас отановился и тут же подхватил девушку, упавшую ему в объятия.

***

Тареата, г.Берингар,

здание Справедливого суда,

январь, 830г.

— Сеша?! — всвкрикнула Паниви, панически оглядевшись. Вокруг полно незнакомцев, рядом Эмерис, взлохмоченный, напряженный и сосредоточенный, запах пота, в ушах гул сирены, где-то гремели выстрелы, но где именно, Паниви не разобрала. Легкий запах гари улетучивался с каждой секундой. Значит, они удалялись от пожара. Она со всей силы вцепилась Эмерису в локоть и прижалась к его боку, чтобы не разделиться хотя бы с ним. В таком хаосе лицо знакомого человека успокаивало. Паниви прикусила губу и зажмурилась. Толпа остановилась, и ноги пронзила тягучая ноющая боль — то ли от нервов, то ли от усталости. Они танцевали до рассвета, а поспать удалось лишь пару часов, пока Рамла не подняла всех на уши. В далеке мелькнула макушка знакомых кучерявых волос: профессор Пауль Клеменс. Паниви подняла руку, но быстро поняла, что все равно не докричиться. В таком шуме с трудом удавалось слышать себя и ближайшего человека, не говоря уже о том, кто находился в нескольких метрах. Люди возобновили ход, выравнялись, и Эмерис с Паниви оказались зажатыми между двумя колоннами и сами встали в колонну. Эмерис протиснулся вперед, аккуратно отодвинул ладонь Паниви и взял ее за руку. А после, обернувшись, скомандовал: — Сейчас отсюда не выбраться. Держись за меня. С остальными мы встретимся дома. Идем. Паниви поражалась его спокойствию и выдержке ровно до тех пор, пока не почувствовала, как крепко он стискивал ее ладонь. Еще немного, и кости хрустнули бы. Она задержала дыхание, сделала шаг вперед и коснулась свободной рукой спины Эмериса, а после сказала, приблизившись к его уху: — Все в порядке. С нами будет все в порядке. И с ними тоже: и с Сешой, и с Асти, и с Ази. Главное — не поддаваться панике. Она говорила уверенно и к собственному удивлению поверила себе. Внутренняя дрожь утихла, несмотря на воющую сирену и выкрикиваемые со всех сторон лозунги, заглушаемые выстрелами и криками. Паниви никогда не отличалась умением убеждать людей, зато умела успокаивать. А, успокаивая других, успокаивалась сама. Спина Эмериса немного расслабилась, он кинвнул, но не обернулся. Толпа продолжала шагать. Будь они чуть слаженнее, похоили бы на военный строй. Паниви обрадовалась, что это был не военный строй. Эмерис обрадовался, что Паниви была рядом, иначе он сошел бы с ума. Ее осторожные прикосновения заземляли, возвращали в реальность и подталкивали ориентироваться здесь и сейчас. Справа мелькнула вспышка неизвестного происхождения, кто-то закричал. Часть людей кинулась врассыпную, другая часть ускорилась, и Паниви с Эмерисом понесло вперед. Останавливаться было нельзя, иначе толпа, не заметив, затопчит. Остановка равносильна смерти. Со всех сторон до Эмериса доносились отголоски чужих чувств. Злость, страх, паника, решительность, обида, грусть, тоска — все смешивалось в один ком, который никогда ни за что не распутать. Сосредотачиваться на них — себе дороже. Эмерис не позволял сознания зацикливаться на окружающих и постоянно напоминал о шагающей позади Паниви, об Астигаре, Сешафи и Азариасе, потерявшихся в наступившем хаосе, и о себе. Толпа пришла к зданию Справедливого суда. Выгравированные на фронтоне весы бросались в глаза сразу. Блестящая позолота отсвечивала на солцне и слепила. Эмерис сощурился: за головами около входа рядом с колоннами виднелась верхушка статуи женщины с завязанными глазами. В руках она держала меч и весы. Символ справедливости и непредвзятости в суде. Что-то подсказывало, что от справедливости и непредвзятости вскоре ничего не останется, по крайне мере в Тареате. — Голову с плеч королеве-чужестранке! Голову с плеч королю-трусу! — прогремела толпа. У ворот Справедливого суда стояло несколько военных, которых ни Паниви, ни Эмерис в лицо не знали. Трое взрослых мужчин лет сорока или сорока пяти с идеально прямо спиной, мечами на поясах и ружьями за спиной не шевелились. Со стороны могло показаться, что они не дышали. Толпа остановилась, и Эмерис едва не налетел на впереди идущую женщину, а Паниви едва не налетела на Эмериса. Пролетел взволнованный шепот, среди которого четко слышались слова «король», «королева», «наследники» и «казнь». Но они не могли казнить сейчас королевскую семью, это полное безумие. Даже Герхард Латгердис и его союзники не пошли бы на такое, даже с подачи Форты и ее властей. — Они же не станут… — начала Паниви, но замолчала, стоило Эмерису предупреждающе стиснуть ее плечо. — Не знаю я, что они станут, а что нет, — тихо ответил Эмерис. — Нужно выбираться отсюда. — Как? — шикнула Паниви. — Вокруг нас… полно народу. И, похоже, у них планируется какое-то… мероприятие. Слова она подбирала осторожно, чтобы никто не услышал ничего подозрительного, нежелательного, опасного для нее и Эмериса. Людей рядом стояло так много, что протиснуться между ними Паниви не могла, а Эмерис не пытался. Его взгляд приковался ко входу в Справедливый суд, к трем военным, явно из верхних эшелонов, и выгравированным весам. Эмерис не ответил. Гул стих, сирены замолчали. Двери суда открылись, и двое солдат выволокли мужчину и женщину в алой гвардейской форме и с завязанными глазами. Гвардейцев грубо поставили на колени. Паниви затаила дыхание. Эмерис наклонился к ней и прошептал в самое ухо: — Держи себя в руках и не реагируй, что бы ни происходило. Говорил он напряженно, голос подрагивал от тревоги, и Эмерис с трудом сдерживался от того, чтобы не кинуться прочь. Что будет дальше, он догадался. И смотреть на приближающуюся казнь не хотел. Но еще больше не хотел, чтобы их поймали из-за эмоциональности Паниви. Он сжал ее локоть до боли, она стиснула зубы. Тревога повисла невидимым призраком, растягивающимся куполом на небольшой площади перед зданием суда. Люди притихли. Эмерис искал путь из топлы прежде, чем начнется приготовленное представление, прежде чем прольется кровь и зазвучат громкие восторженные аплодисменты. В голове стучала одна назойливая мысль: выбраться. Выбраться, чего бы это ни стоило. Выбраться и не видеть того, что будет дальше. выбраться и оказаться в безопасности, хотя бы недолгой, мнимой, эфемерной. Кто-то схватил его за плечо. Тихий женский голос что-то прохрипел за спиной. Эмерис обернулся. Невысокая женщина покачнулась, но на ногах устояла и неуверенной походной направилась прочь из толпы, протиснувшись мимо Эмериса и Паниви. Они переглянулись и кивнули друг другу, а после уверенно направились следом. Думать было поздно, нужно торопиться, пока недовольные люди неохотно пропускали бледную женщину, явно чувствующую себя плохо, а следом за ней — Паниви и Эмериса, вовремя подсуетившихся. — Уважаемые граждане и гражданки Тареаты! — громко заговорил один из военных. — Перед вами предатели страны, нежелающие искупать свои грехи перед народом, а потому справедливый суд Таретаты приговорил их к смерти. Началось. На мгновение Эмерис замер, быстро посмотрел на стоящих на коленях гвардейцев. Острое сочувствие пронзило сердце. Он не хотел, чтобы они умирали, даже если их смерть поможет тем, кто останется в живых, тем, кто дойдет до конца и принесет стране мир. Горло сжалось от боли, он сглотнул. Были ли осужденные на смерти действительно предателями или оказались неугодными тем, кто сильнее?.. Эмерис резко качнул головой и, случайно толкнув молодого парня, догнал Паниви. Проход на более или менее свободную улицу был совсем близко. Военный что-то говорил, но в ушах звенело, в голове гудело, и смысл слов ускользал. Скорее всего, зачитывали приговор, долгий, бесчеловечный, но до дрожи ожидаемый. Два выстрела послышались, когда Паниви и Эмерис оказались у жилого дома и протискивались к ближайшему переулку. Оба застыли, оглушенные, напуганные и потерянные. Толпа взорвалась аплодисментами, как и предполагал Эмерис. Паниви пробрала дрожь, а следом ее окутал холод, несмотря на теплое пальто и шарф. Внутри все заледенело. Она никогда не видела, как убивают, будто то человек или зверь. Она никогда не хотела видеть, как убивают. Не бьют в уличной драке, не толкают случайно в суматохе, не набрасываются в порыве эмоций, не защищаются от нападения. А целенаправленно лишают жизни того, кто стоит на коленях со связанными за спиной руками и завязанными глазами, кто точно не сможет дать отпор, у кого нет ни единого шана на победу. — Не оборачивайся, — быстро произнес Эмерис, когда Паниви дернулась. — Не надо. Пойдем. Он был прав. На казнь невиновных смотреть не стоило — слишком больно, слишком ослепительно ужасно. Эмерис осторожно подтолкнул Паниви вперед, и она, незаметно кивнув, сделала нерешительный шаг вперед. Ноги не слушались, а асфальт под ногами поплыл. В ушах звенели выстрелы. Эмерис схватился за стену, рвано вдохнул и пригнулся. Толпа неистовствовала. Напряжение и предвкушения сменились восторгом и жаждой крови, неуправляемой и яростной. Эмерис закрыл глаза, присел и уперся ладонью в асфальт. Горизонт плыл, а чужие эмоции залестывали смертоносным смерчем. Он держался так долго, как мог, но этого оказалось недостаточно. На плечо легла чья-то рука, погладила аккуратно и нежно. Кто-то обхватил его, притянул к себе и бережно обнял. В нос ударил цветочный аромат, в щеку уперлось что-то маленькое и жесткое. Его погладили по спине, а после над ухом раздался тихий голос Паниви: — Все в порядке. Мы почти выбрались. Пойдем. Она была напугана не меньше, но провалиться в панику вдвоем они не могли. Паниви поднялась, потянула Эмериса на себя и обзватила его лицо. — Пойдем, — повторила она. — Куда нам идти, Эймс? В какую сторону? Найдя название улицы и вновь взглянув на весы на фронтоне, Эмерис сориентировался, как и куда идти, а после понял, что дом его семьи находится ближе квартиры. — Туда, — ответил Эмерис и кивнул в сторону переулка. — Идем к моим родителям, а потом свяжемся с остальными.