Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

государственная тюрьма Берингара,

февраль, 830г.

В стенах тюрьмы царил холод, все тело пронзили ледяные тонкие иголки, вызвав оцепеняющий озноб. Кахир Веласкес незаметно размял плечи, следуя за охранником с истинно военной выправкой. Солдат беспрекословно исполнил приказ отвести Кахира к королю Рудольфу, заключенного в тюрьме уже второй месяц без возможности видеться с кем бы то ни было. Кахир Веласкес стал первым посетителем. Факт заключения короля, королевы и их детей держали в тайне от граждан, и даже далеко не вся гвардия была в курсе происходящего. Догадывались, строили теории и придумывали то, чего на самом деле не было, но не знали наверняка. Скоро все должно измениться. Кахир откашлялся, когда солдат остановился у широкой, металлической двери и вставил ключ в незаметную в тусклом освещении замочную скважину. Щелкнул замок, и дверь легко открылась. Кахир сухо приказал солдату оставить их наедине и не мешать, пока Кахир сам не выйдет. Стоило солдату удалиться, Кахир вошел в просторную камеру, имеющую все удобства: большая двуспальная кровать, тумпа со светильником, гардероб, переполненный книгами шкаф, стол со стулом и кресло у окна. На стенах висели роскошные картины, на столе стояли фарфоровый чайник, чашка из того же сервиза и тарелка с печеньем. Единственное, что говорило о реальном предназначении комнаты, были металлические прутья на окне и замок только по ту сторону двери. Кахир усмехнулся: в Форте с заключенными не церемонились, даже если заключенные имели статус правителя или наследника престола. — Наконец, мы встретились, Рудольф Нарендра, — произнес Кахир, и его голос эхом распространился по камере и повис в воздухе угрожающей тучей. Король Рудольф Нарендра сидел в кресле спиной ко входу, не шевелясь. Он не отреагировал на вкрип двери, звук шагов и голос Кахира, и издалека могло показаться, что он спал. Или умер. Кахир приподнял голову, пробудив в себе привычную уверенность, помогающую не просто требовать от окружающих беспрекословного подчинения, но и добиваться поставленных целей. Он решительно подошел к окну. Поникшее лицо короля не выражало эмоций, он безучастно смотрел на улицу, а на коленях лежал скомканный плед, из-под которого выглядывала раскрытая книга. Король не двигался, грудь вздымалась и опускалась медленно. Кахир прищурился. — Меня зовут Кахир Веласкес, я генерал-полковник армии Форты, представляющий интересы его величества короля Иоганна Селта. Я пришел сделать вам предложение, — спокойно сказал Кахир и сделал шаг вепред, развернувшись лицом к королю Рудольфу. От молчания у Кахира сводило челюсть. Ему говорили, что король Тареаты инфантилен, но он не ожидал увидеть столь равнодушного к собственной судьбе взрослого человека, возглавлявшего целую страну, пусть и маленькую. У Кахира дернулся уголок губ, он стиснул зубы и снова откашлялся, пытаясь привлечь внимание, но все бестолку. Король не реагировал. — Вы меня слышите? — не выдержав, рявкнул Кахир. Король вздрогнул, нахмурился и медленно поднял взгляд, наконец, заметив Кахира. Длилось это не больше пары секунд, но Кахиру показалось, что ждал он слишком долго, а потому терпение было наисходе. Взгляд короля Рудольфа был рассеянным, будто он опьянел или накурился, но Кахир понимал, что в тюрьме не приносят не сигары, ни алкоголь, ни наркотики даже правителям. Кахир ненавидел инфантильных людей. — Слышу, — тихо ответил король. — Что вам нужно? — Ваша подпись на нескольких документах, — прямо ответил Кахир. — Всего лишь подпись. Это несложно, правда? — С этими словами он вытащил из-за пазухи папку с документами и положил на круглый столик рядом с креслом. В повисшей тишине послышались шаги в коридоре и отдаленные голоса с улицы. Король Рудольф неохотно опустил взгляд на папку, но не притронулся к ней, не спеша отвечать и тем более принимать решения. Неторопливость доводила до бешенства. Кахир шагнул к столу и сам открыл папку. Первым лежал документ с напечатанными ровными буквами и незамысловатым заявлением от лица короля Рудольфа Нарендры, который добровольно отрекался от власти и титула. Место для подписи пустовало. Кахир вытащил ручку и протянул королю, стараясь держать себя в руках. — Вы сохраните жизнь моей семье? — спросил король Рудольф, пробежавшись глазами по документу. — А вы подпишете отречение? — нетерпеливо парировал Кахир. В глазах короля Рудольфа мелькнула вспышка злости, когда он посмотрел Кахиру в глаза, но секундная ярость потухла так же быстро, как зародилась. Отстутсвие воли и одиночество утихомирили короля лучше любых пыток и угроз, и Кахир остался доволен результатом. Вынудить сделать, что нужно, будет легко, намного проще, чем Кахир думал. — Послушайте, Рудольф, у меня не так много времени, чтобы возиться с вами и уговаривать. Ваша подпись на семи бумажках — это все, что от вас требуется. У вас хорошие условия, вас не пытают, не заставляют ничего делать, и подписи не такая большая плата за хорошее отношение, — объяснил Кахир. Пальцы короля впились в подлокотник, костяшки побелели, на тыльной стороне ладони выступили вены. Бровь дернулась, губы поджались, а светлое лицо побледнело. Король злился, но давил вспыхнувшие жмоции с королевским умением. Секунду спустя выражение приобрело прежний споконый, почти безразличный оттенок. — Я все еще король, генерал-полковник, — заметил Рудольф. — А вы — незваный гость в моей стране, возомнивший себя правителем, которого будут слушаться. Я советую вам… — Прекратите, Рудольф, — жестко отрезал Кахир. — Мы оба понимаем, что ваше положение безнадежно. Не в вашей ситуации рассуждать о подчинении и раздавать советы тем, кто сильнее. Я в любой момент могу отправить вас на плаху или в камеру пыток, в любой момент могу казнить вашу ненаглядную жену и всех детей и поставить их головы перед вашей кроватью, чтобы вы каждый день просыпались, видя гниющие лица вашей семьи. Вы и впрямь хотите торговаться со мной? Когда он замолчал, отзвуки требовательных и жестоких слов ударили в голову, и Кахир потер переносицу. Собственные фразы давили со всех сторон, воздуха не хватало. Стены тюрьмы оказались слишком массивными и темными, а Кахир предпочитал облегченную и минималистичную обстановку. Ему хотелось побыстрее покончить с подписью и уйти. Рудольф склонил голову и взял ручку, повертел ее и вернул на место. У Кахира дернулся глаз. — Подписывайте, — приказал он. — Вы сохраните жизнь Николине и нашим детям? — равнодушно спросил король. — А вы уверены, что это ваши дети? — не удержался Кахир. Слухи распространялись с невероятной скорость, и он был в курсе многих сплетен Тареаты, в том числе сплетен о неверности королевы и ее романе с советником, которого Кахир тоже заключил под стражу и который наотрез отказался предавать и Рудольфа, и Николину. Подобная верность впечатляла, особенно если учесть, что Дамьяну Ияви отрезали все пальцы и выкололи глаз. — Уверен, — незамедлительно ответил Рудольф, немного поразив Кахире непоколебимой преданности жене. — Так вы сохраните им жизни? — А вы подпишите отказ от престола за себя и наследников? — не унимался Кахир. — Если я подпишу, вы оставите их в живых? — наконец, поддался король Рудольф, опустив взгляд и опять взяв ручку. Он не спешил подписывать документы, но рука незаметно подрагивала, и это не укрылось от внимания Кахира. Ровные напечатанные буквы и отсутствие подписи мозолили глаза, и Кахир старался не смотреть на раскрытую папку. Семь документов, семь подписей, один отказ — не так много за жизнь семерых людей. — Если вы подпишите, я подумаю над тем, чтобы не убивать Николину и ее детей, — согласился Кахир. Умение врать пришло к нему не сразу. Поначалу, став военным, он был слишком прямолинеен. После, поняв необходимость лжи, он врал слишком противоестественно, и его ложь всегда раскусывали. Но с годами вранье настолько втерлось в повседневную жизнь, что Кахир не был уверен, когла лгал, а когда говорил правду. Дрожащей рукой король Рудольф Нарендра поставил первую подпись.

***

Тареата, г.Берингар,

особняк Юргенов,

февраль, 830г.

— Я хочу тебя, — прошептал Эмерис и прикусил ухо Астигара, прижавшись к нему, а после поцеловал в висок. Одна рука Астигара легла на его бедра, вторая — на пояс. Губ коснулась легкая улыбка, а глаза засветились страстным желанием и нежной любовью, таящими в себе бесконечную преданность и неизменный выбор быть рядом, поддерживать, любить, защищать. Астигар погладил его по спине и сократил расстояние между ними. Столкнувшись носами, они улыбнулись, Эмерис поцеловал Астигара в губы. — Мы не одни, — выдохнул Астигар, но Эмериса не остановил, когда тот расстегнул две верхние пуговицы, обнажил ключицы и едва ощутимо провел от подбородка к шее и плечу. По коже пробежали мурашки, и Астигар довольно прикрыл глаза. Отвлечься от навалившихся проблем и раствориться в любви к самому лучшему, близкому и дорогому человеку было по меньшей мере приятно, а еще до одури необходимо после последнего бунта, свидетелями которого им пришлось стать. Осознание, что на первом этаже в гостиной занимались своими делами родители Эмериса, а прислуга сновала по всему дому, оставливало от страстных необузданных порывов впиться в губы Эмериса и сорвать рубашку, прильнув к обнаженной груди. — В моей спальне мы одни, — тихо возразил Эмерис. — И сюда никто не зайдет без моего разрешения, — добавил он, шагнув в сторону кровати и потянув Астигара за собой. Забыться хотелось не только Астигару: Эмерис гнал тревожные мысли со всем присущим упорством, но получалось плохо, и в ушах звенело так громко, будто он до сих пор находился на заполненных митингующими улицах Берингара и держался за Паниви, как за единственное спасение. Он сел на кровать, вытянул ноги и потянул Астигара за руку, вынудив склониться над ним. Из-за близости Астигар ощущал размеренное дыхание Эмериса на губах. Это сводило с ума, и все причины, почему им не стоит заниматься сексом в доме родителей Эмериса, когда они находились на первом этаже, улетучивались. Астигар нежно поцеловал Эмериса в губы и приспустил рубашку с плеч. На часах было девять утра. Схватившись за незавязанный галстук Астигара, Эмерис потянул его на себя, и они упали на кровать, рассмеявшись, поцеловавшись и снова рассмеявшись. Такие моменты стоило ценить сильнее любых денег, особенно во времена, когда любой шаг мог привести к необратимым последствиям. Астигар поцеловал шею Эмериса, раз, другой, третий, мимолетно провел по плечу и снова впился в тонкую бледную кожу на шее. В дверь постучали. Эмерис громко засмеялся, когда Астигар, дернувшись, вскочил и отошел на пару шагов, будто за невинные поцелуи их могли выставить за дверь из собственного дома. В том, что дом Юргенов был домом Астигара, сомнений не возникало. Эмерис привстал и натянул рубашку на плечи, а Астигар с долей испуга смотрел на оставленный им засос. — Молодой господин Эмерис, молодой господи Астигар, — донесся робкий голос горничной Эмили. — Леди Лилиана и лорд Эдмунд просят вас спуститься. — Спасибо, Эмили, — ответил Эмерис. — Мы спустимся через пару минут. Секунду они смотрели друг на друга, а после Эмерис быстро поднялся и кинулся к Астигару, на ходу застегнув рубашку. Он обхватил лицо Астигара и снова поцеловал в губы, желая продлить близость еще на несколько коротких мгновений и не погружаться в нависшие над Тареатой угрозы. — Прикрой, — тихо попросил Астигар, когда Эмерис неохотно прервал поцелуй, и поправил ворот рубашки. — Да брось, — отмахнулся Эмерис. — Будто тут кто-то не знает, что мы обручены. Все в курсе, любовь моя, расслабься. Тебя обожают не только мои родители, но и вся прислуга.

***

— У нас с Лили есть предложение, — без вступлений начал Эдмунд, как только Астигар и Эмерис оказаться на пороге гостиной. Лилиана внимательно читала новый выпуск «Ничего, кроме правды», а рядом на столе лежал еще одна газета, «Новое время», из-под которой выглядывал кусочек другого выпуска. Она не повернулась, когда открылась дверь, когда заговорил Эдмунд и даже когда Эмерис и Астигар прошли в гостиную. Глаза бегали по статье на первой странице, лицо бледнело, а брови сдвинулись к переносице. Шелест страниц отвлек Лилиану, и она обернулась, посмотрев сначала на Эдмунда, потом на Эмериса и Астигара, приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но в итоге только отложила газету в сторону и скрестила руки на груди. Вид у нее был подавленный, хоть она и старалась держаться. Эмерис нахмурился, смотря ей в глаза и чувствуя разгорающуюся бурю то ли в матери, то ли в доме, то ли во всем Берингаре. — Вы знаете, что проищошло совсем недавно, сами оказались в гуще событий. А сегодня… Король Рудольф отрекся от трона и подписал отечение за своих детей. По законам Тареаты Николина больше не имеет права быть королевой, ее власть могла продожаться, пока у власти Рудольф, — тихо заговорила Лилиана и подвинула все три газеты к Астигару и Эмерису. В глаза бросился заголовок: «Королевство без короля. Что будет дальше?». Гвендолин Фрелинг, ладелица газеты «Ничего, кроме правды» всегда была женщиной прямолинейной, а ее материалы отличались жесткостью и неприступностью. Она рубила правду, как топором рубят дерево, бросала так же уверенно, как бросают в огонь поленья. Астигар пробежался глазами по статье, и голова закружилась от осознания неизбежного. — Ситуация становится все хуже и хуже. Так что мы с Эдди подумали… — она замолчала и повернулась к Эдмунду. За всю жизнь Эмерис ни разу не вид ее в таком состоянии. Лилиана источала неуверенность каждой клеточкой тела и впервые казалась слабой. Эмерису стало не по себе, и неприятная дрожь прошлась по рукам. Он взял Астигара за руку, слегка сжав родную ладонью. Астигар бросил обеспокоенный взгляд на Эмериса и погладил тыльную сторону ладони. Обоим стало немного легче. Читать статью Эмерис не стал. Он прекрасно понимал, что и как написано, какие слова использовала Гвендолин, на что намекала и какие выводы сделала. Дышать стало больно. Эмерис отодвинул газету в сторону. — Может, вам лучше уехать из Тареаты? Мы с Лили все организуем. Если нужно, поможем и Азариасу, и Сеше с Пани. Вы можете отправиться на юг вместе с девочками или присоединиться к Рамле и Жюлиану, — серьезно произнес Эдмун, сцепив руки в замок перед собой и наклонившись чуть вперед. Лилиана поджала губы, грустно посмотрела Эмерису в глаза и так же грустно улыбнулась. Глаза заблестели, будто она заплачет, но Лилиана только кивнула и протянула ему руку. Предложение звучало разумно. Разумнее, чем Эмерис предполагал, когда сам задумывался о том же самом. Он взял мать за руку, но отвечать не спешил. Родительское волнение было понятно, но они зашли так далеко не для того, чтобы сбегать. Поначалу Эмерис видел только сумасбродство в поступках и словах Ричарда Ламмерта, не понимал преданность Астигара и его желание спасти родину от развала и атаки Форты. все это казалось капризом людей, которые не видели ничего дальше собственных ценностей, но чем дальше, тем больше Эмерис убеждался, что это не просто капризы, не просто любовь к стране, не просто преданность мужчине, в котором Астигар видел отца. Эмерис по-прежнему не верил в высокие идеалы сопротивления, но незаметно для себя поверил в смысл каждого слова и действия. Он качнул головой и собирался ответить, но Астигар опередил его: — Миссис Юрген, мистер Юрген, при все уважении к вам… — тихо произнес Астигар, опустив взгляд. — Я благодарен вам за все, что вы для меня сделали и продолжаете делать. Не знаю, что бы со мной было, если бы не вы. Вряд ли когда-нибудь я смогу отплатить вам за вашу доброту… — Асти, милый, ты ничего нам не должен, — перебила Лилиана. — Ты нам как сын. И мы любим тебя. Так что прекрати все это, пожалуйста. Мы сделаем для тебя все, и мы хотим, чтобы вы оба были счастливы. Каждый раз, когда Лилиана говорила, что он был им как сын, что они любили его, что желали ему счастья, Астигару хотелось плакать так же, как он плакал будучи ребенком и жался к матери, еще неповредившей голову, неупавшей с лестнице и бывшей улыбчивой, любящей и ласковой. Он выдавил улыбку, но вышло слишком нервно и печально. — Я не могу покинуть Тареату сейчас. Не могу все бросить. Но я ни в коем случае не буду просить Эймса остаться со мной, — дрожащим голосом ответил Астигар. — Если ты решишь уехать, то… — Нет, — оборвал Эмерис. — Если остаешься ты, остаюсь и я. Простите, мам, пап. Мы не можем. Давайте мы уедем все вместе, если поймем, что уже точно без шансов. Но позже. Уедем мы вчетвером, Ази, Сеша, Пани, заберем маму Асти, Виолетту и ее детей. Если к нам захотят присоединиться Элоди и Харальд или еще кто-то, то, думаю, мы найдем способ вывезти всех. Первым порывом Астигара было разубедить Эмериса, просить согласиться на предложение родителей, покинуть Берингар и после Тареату, отправиться на Шай-Ран или Гвадарию. Но эгоистичное желание быть рядом с Эмерисом взяло верх, и Астигар молча приблизился и поцеловал его в висок. Одна слеза скатилась, но Астигар быстро ее вытер.