Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

отель «Ритц-Праймарк»

февраль, 830г.

Алана больше не знала, на чьей она стороне. Став двойной агенткой, она потеряла себя. Каждая из сторон имела сильные аргументы за и против, аргументы, в которые невозможно не поверить, и Алана верила. Верила Кахиру Веласкесу и Ричарду Ламмерту, боялась Герхарда Латгердиса и испытывала симпатию к Эмерису Юргену и Астигару Латгердису. Арест королевской семьи предрешил дальнейшие события, укрепил уверенность Кахира в том будущем, которое он пророчил себе, Форте и Тареате. Алана оказалась меж двух огней и не могла определиться, к кому сделать решающий шаг. Отец погиб слишком невовремя: Алана нуждалась в его советах как никогда. Жизнь в Форте обязывала всегда быть настороже, готовиться защищаться и защищать, предугадывать опасность и принимать решения заранее. Но такая жизнь была не везде, и Алана задумывалась, что могла бы уехать. Далеко-далеко, туда, где никто не знает ее имени и имени ее отца, где не нужно шпионить, брать в руки оружие и бесконечно выбирать между злом и большим злом. Сидящий напротив генерал-полковник Кахир Веласкес залпом выпил виски и громко опустил стакан на стол. В ресторане отеля «Ритц-Праймарк» было пусто: они вдвоем да еще один пожилой мужчина в дальнем углу. Вид генерал-полковника Веласкеса вырыдал усталость и раздражение, которое Алана от всей души разделяла. Находиться здесь она не хотела, как и не хотела больше встречаться с генерал-полковником Веласкесом, передавать решения главнокомандующего гвардией Корнелиуса Шварца и лидера оппозиции Ричарда Ламмерта и шпионить за теми, кто всего лишь защищал свой дом. — Больше нет необходимости шпионить, — произнес генерал-полковник Веласкес после долгого молчания. — Мы победили. Передернув плечами, Алана резко подняла удивленный взгляд. В глазах защипало, и она быстро моргнула несколько раз подряд. Слова оглушили, выбили почву из-под ног, и мир покачнулся, потерял очертания и задребезжал. Захотелось плакать, но Алана не видела ни одной разумной причины для слез. Все должно было быть по-другому. Как именно — она не знала. Просто в груди билось незнакомое чувство утраты и паники, и крик застрял в горле, а тихий ужас остановил дыхание. Все должно было быть по-другому. Она повторял про себя эти слова в надежде, что реальность измениться, подчинившись ее желанию, которое противоречило всему, что она делала. Кивнув, Алана откашлялась и заговорила: — Не думаю, что мне стоит прекращать слежку, — возразила она, стараясь тщательней подбирать слова. — У сопротивления… простите, у врагов… — Алана запнулось. «Враги» резали уши, вынуждая замолчать. Генерал-полковник Веласкес прищурился и откинулся на псинку стула. Заинтересованно смотря на Алану, он закинул ногу на ногу. Во взгляде вспыхнула и тут же потухла искра ярости. Алана насторожилась, не спеша продолжать. Называть «врагами» сопротивление получалось плохо, но иначе количество проблем увеличилось бы со скоростью света. Она глубоко вдохнула. — У наших врагов больше вид и ресурсов, чем мы думаем. В конце концов, вся гвардия на их стороне, часть Королевсткого совета тоже, а у глав отделов есть свои люди. При всем уважении генерал-полковник Веласкес, я бы не стала рисковать, — монотонно объяснила Алана, смотря в одну точку. Каждое ее слово — выученное правило, которое должно отлетать от зубов, чтобы не вызвать подозрений в незнании, в плохо заученном уроке или невнимательности. С такими людьми, как генерал-полковник Веласкес, всегда стоило быть настороже, ведь до звания генерал-полковник в Форте он дослужился не просто так. Алане необходимо это помнить, чтобы остаться в живых, чтобы однажды суметь выбраться из замкнутого круга подчинения сильнейшим. — И этих людей может быть достаточно для победы, если мы проявим к ним снисхождение, — бесцветно продолжила Алана. Говорить это она не хотела, как и не хотела подбивать генерал-полковника Веласкеса продолжать слежку, подставлять тех, кто боролся за себя и близких, кто боролся за то, что Алана считала правильным. Но в двадцать она не знала, что спустя шестнадцать лет ей тоже придется бороться на смерть за всех, кого она любит, за себя, за тех, кто выступит на ее стороне. Она поджала губы. — Казнь еще не состоялась, и мы не знаем, что они предпримут до и во время расстрела, — вынесла вердикт Алана. Ей было тошно от самой себя. Она бы с радостью врезала себе, лишь бы перестать стелиться перед мужчиной, вызывающим исключительно омерзение. Алана стиснула зубы и выдавила легкую улыбку, надеясь, что не выдает страха, а демонстрирует уверенную надменность. — Наверное, ты права, — задумчиво ответил Кахир. — Продолжай шпионить и обо всем докладывать. Как минимум до казни. Алана кивнула. Горло сдавило спазмом, она подумала, что ее вырвет, но секунду спустя удалось сглотнуть. Звуки отошли на второй план, она сосредоточилась на серьезном лице Кахира, вспомнила, что он говорил о перекрытии дорог в Тареате и запрета въезда и выезда без разрешения и попыталась угадать, что ждало Тареату дальше, что ждало людей, которые должны были стать ее врагами, но не стали. — Когда вы введете войска? — выпалила Алана прежде, чем успела подумать, столкнулась с рассерженным взглядом генерал-полковника Веласкеса и поспешила объяснить: — Мне нужно понимать, как выстраивать дальнейшие отношения с сопр… с врагами. Что говорить и в какой момент. Поэтому я должна знать все, генерал-полковник. Вы сами наняли меня, потому что я прекрасная шпионка и умею хорошо лгать. Но ложь всегда строится на правде. Я должна знать ваш план, чтобы суметь убедительно соврать. В какой-то момент Алана поверила в то, что говорила, но призрачная вера испарилась, стоило замолчать. Она спрашивала о решения Форты не для того, чтобы подставить сопротивление, а для того, чтобы предупредить их, дать хоть что-то, вымалить прощение, которого она не заслуживала и о котором не собиралась просить, чтобы у них появился хоть какой-то шанс на победу, пусть эфемерный, ненастоящий и слабый, но все же шанс. Шанс отстоять себя, дом и родину, любимых и близких, родителей и детей. — Мы введем войска через пару дней после казни королевской семьи, — начал генерал-полковник Веласкес. Алана Ренавана оказалась меж двух огней и не могла определиться, к кому сделать решающий шаг. Алана Ренавана больше не знала, на чьей она стороне.

***

Тареата, северный пригород Берингара,

недалеко от г.Бельсур,

штаб-квартира сопротивления,

февраль, 830г.

Ричард Ламмерт был в ярости. Он стоял каменным изваянием рядом с главнокомандующим королевской гвардии Корнелиусом Шварцом и взглядом метал молнии на всех поочередно. Даже издалека Астигар заметил, как ходили желваки, как стиснулись зубы, как на висках пульсировали вены. От вида Ричарда Астигара сковывала подавленность, и напряжение растеклось от шеи во все стороны, сковало спину и плечи, а голова затрещала, как трещала от криков и грохота на улицах Берингара. Вины Астигара во всем случившемся не было. Но одного осознания мало, чтобы принять, что не все зависит от него. Он без конца проигрывал в голове каждое решение и действие, лишь бы вычислить, где и когда именно произошла ошибка, но не мог ухватиться ни за одну мысль. Смысл ускользал, как только Астигару казалось, что ответ нашелся. Когда Ричард посмотрел Астигару в глаза, Астигар опустил взгляд. На языке вертелись бессмысленные извинения, которые он безустали глотал, давясь виной. Не все зависело от него. Простая истина резала по самым хрупким, самым тонким местам. Он должен был стараться лучше, делать больше, смотреть шире. Астигар сжал кулаки и спрятал руки в карманах. — Форта введет войска в Тареату через пару дней после казни королевской семьи, — объявил Ричард. — Казнь состоится через четыре дня. — Нам не удастся решить конфликт без кровопролития, — произнесла Лилиана Юрген, сидевшая вместе с мужем напротив Ричарда в первом ряду. — Главнокомандующий Шварц, подскажите, по вашему мнению насколько разумно будет пытаться вытащить короля Рудольфа и королеву Николину с детьми из тюрьмы в ближайшие дни? — Или будет разуменей устроить беспредел на площади во время казни, чтобы увести королевскую семью, так сказать, за секунду до смерти? — поддержал Харальд Дарней. На срочном собрании присутствовала большая часть сопротивления: помимо лидеров, Ричарла Ламмерта и Корнелиуса Шварца, собрались все главы отделов, поддерживающие монархию, огромное количество гвардейцев, Астигар заметил даже двоих директоров оружейной компании, владелицу королевских конюшен, заводчицу лошадей, с которой дружил Ричард, нескольких международных послов и репортерок, включая Гвендолин Фрелинг. Многих он видел впервые, с другими же встречался время от времени или выполнял задания. Сбоку послышался уставший вздох, и Астигар повернулся к Эмерису, выглядящему донельзя потрепанным, невыспавшимся и немного раздраженным. Эмерис придвинулся к Астигару, прижавшись плечом к его плечу. Сразу стало легче, чувство вины притупилось, и Астигар обнял Эмериса, как можно ближе притянув к себе и поцеловав в макушку. — Миссис Юрген права, — заговорил Корнелиус Шварц. — Без кровопролития нам не обойтись. И гражданская война — единственный способ отстоять нашу страну. По залу прошелся шепоток, с одной стороны раздавались слова одобрение, с другой — несогласия или ужаса. Эмерис закрыл глаза и взял Астигара за руку. Дорога, по которой они шли, вела в самые дебри человеческой зла и мировой тьмы. Гражданская война была неизбежна: где-то глубоко внутри это знал и Эмерис, и Астигар. Но знать не то же самое, что столкнуться лицом к лицу. Никто не хотел воевать, тем более на улицах родного города, но еще меньше они хотели сдавать родную страну в руки узурпаторов. — Мы победим, — шепнул Астигар. В это хотелось верить. Верить слепо и без оглядки на реальность, без тревоги и посторонних мыслей, верить, как верилось в детстве в чудеса, когда родители могли решить все проблемы, а «я люблю тебя» было главным лекарством. Эмерис бросил беглы взгляд на родителей, а после посмотрел Ричарду в глаза. — Конечно, — тихо согласился Эмерис, не отводя взгляда. Позади Ричарда с убранными за спину руки стояла Алана Ренавана, двойная агентка, шпионка и женщина, которой Эмерис не доверял. Она внушала опасения одни своим присутствием, и каждый раз, когда они сталкивались, Эмерису хотелось вывести ее на чистую воду, но доказательств и даже догадок не было. Только интуиция, полагаться на которую не всегда получалось. — Въезды и выезды вскоре будут перекрыты, но в некоторых точках мы поставим своих людей. Часть высших эшелонов армии уже подкуплена Фортой, другая — нами, — продолжил Корнелиус Шварц, а после назвал несколько имен верховного командования. — В день казни на площади будет много народу. Спрятаться в толпе будет несложно, — подхватил Ричард Ламмерт. — Теперь бунт организуем мы. — Какой кошмар, — тихо произнесла Виолетта де Фостайн. Никто ей не ответил. Гражданская война — это кошмар. Захват страны — это кошмар. Законы Форты — это кошмар. Дискриминация — это кошмар. Кошмаров было много, противостоять им порой сложно, порой невыносимо, но необходимо. Путь, по которому они шли, связал людей, ни за что не объединившихся в обычной жизни. В зале повисла тишина. Астигар стиснул плечо Эмериса. Эмерис сильнее стиснул его ладонь. У Ричарда был жестокий взгляд, холодный и непроницаемый, как застывший лед на озере в землях Севера. Эмерису его взгляд не нравился, он не сулил ничего хорошего. Если верить в ценности и идеалы сопротивления со временем получилось, то верить Ричарду — нет. Он вызывал еще меньше доверия, чем Алана Ренавана. — Ты хотел что-то сказать, Эмерис? — спросил Ричард, заметив его пристальное внимание. Астигар вздрогнул. Он не рассчитывал на такое внимание сегодня. Тут же выпустив Эмериса из объятий, он подался вперед и тоже посмотрел на Ричарда. Царящее напряжение заискрило. Прозвучавший вопрос имел подтекст, которого Астигар не улавливал. Что-то было не так. — Нет, — покачал головой Эмерис. — Только думаю, скольких людей мы убьем. Все совершают ошибки, незначительные или непоправимые, те, что быстро забываются, и те, что имеют огромные, ужасные последствия. Эмерис понял, что совершил ошибку, когда глаза Ричарда сузились, а он сделал решительный шаг вперед. Их отношения всегда звучали натянутой дребезжащей струной, готовой лопнуть в любую секунду, но Эмерис никогда не думал, что Ричард будет видеть в нем чужого, того, кому нельзя доверять. Несмотря на взаимную неприязнь, они могли сотрудничать и находить компромиссы, могли убедить себя и друг друга в том, что даже без дружеских чувств можно заниматься одним делом. Ричард прошипел: — Столько, сколько потребуется. — Разумеется, — быстро согласился Эмерис. — Я не имел в виду, что… — Если я узнаю, что ты, щенок, затеваешь что-то… — перебил Ричард, но не договорил. — Ричард! — рявкнул Астигар, вскочив с места, и прорычал: — Не смей. «Не смей так разговаривать с ним». «Не смей сомневаться в нем». «Не смей даже думать, что он не на нашей стороне». «Не смей выставлять перед всеми его чужим». Не смей. Астигар не договорил, не пояснил, больше не сказал ни слова. Они поняли друг друга без слов. Всегда понимали. Со времен учебы Астигара в военной академии. Эмерис мягко взял его за руку и покачал головой, но Астигар не смотрел на него: он прожигал разозленным взглядом оторопевшего Ричарда. Разговор свернул в неправильном направлении. Эмерис собирался убедить и Ричарда, и Астигара, что нет ни одной причины ругаться друг с другом, потому что все здесь присутствующие на одной стороне и хотят одного и того же. Если было нужно, Эмерис извинился бы перед Ричардом, лишь бы не вызывать яростную бурю и не рушить сохранившийся между ними мир. — Предлагаю сделать перерыв! — воскликнула Лилиана Юрген и поднялась с места. В два шага она оказалась рядом с Ричардом, мягко сжала его локоть и легко улыбнулась. — Нам всем стоит проветрить голову и перевести дыхания. Так что давайте соберемся через полчаса здесь, а пока все расслабяться, выпьют чай или кофе, прогуляются и отдохнут. — Хорошая идея, миссис Юрген, — поддержал Корнелиус Шварц и повторил: — Через полчаса собираемся здесь.