Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

особняк Латгердисов,

март, 830г.

Когда Форта ввела войска на территорию Тареаты, Герхард Латгердис сидел в кабинете напротив генерал-полковника Кахира Веласкеса и разливал коньяк, привезенный из Твиртовии, одной из стран Альянса Мира, славящейся прекрасным крепким алкоголем. Войска Форты должны были беспрепятственно пройти через граничащие с Фортой страны и в ближайшие дни прибыть в Берингар в ожидании дальнейших распоряжений. Герхард закинул ногу на ногу и поднял бокал. — За победу, генерал-полковник! — с улыбкой произне Герхард. — За торжество справедливости, фельдмаршал! — ответил Кахир. Они чокнулись и осушили бокалы.

***

Тареата, г.Берингар,

особняк Латгердисов,

март, 830г.

Адонис редко заходил в спальню матери. Он не помнил ее, когда она была еще в своем уме, нормальной, обычной женщиной, любящей свою семью. Или принимающей любящий вид. Любви к ней он никогда не испытывал, но скребущая в груди тоска порой приводила к мыслям, что хотелось бы иметь человека, который безусловно будет его любить, хвалить и обнимать, говорить, что он самый лучший просто потому что, а не за заслуги, хорошие оценки и правильное поведение. В день, когда армия Форты оказалась на территории Тареаты, Адониса съедала тоска по материнской любви. Он прошел в спальню, прикрыв дверь, и подошел к сидящей на инвалидном кресле матери. Она безучастно смотрела в окно, держа на коленях плюшевую собачку, игрушку, которую в детстве любили Азариас и Астигар, а Адонис ненавидел. — Мам, ты меня любишь? — тихо спросил он. Она не ответила, только нервно сжала игрушку. Адонис цокнул языком, хотел уйти, но вместо этого резко выдрал собачку из рук матери и швырнул в стену. — Да забуль ты про этот хлам! Посмотри на меня, мам! Я здесь! Я твой сын! — закричал Адонис. Мать оставалась безучастной. Губы задрожали, пальцы затряслись, и она вцепилась в платье. По щекам покатиличь слезы. — Посмотри на меня! — заорал Адонис, а, когда мать не повернулась, вылетел из пальни, громко хлопнув дверью.

***

Тареата, г.Берингар,

ресторан «Мэрри Флауэр»,

март, 830г.

Астигару кусок в горло не лез, но желудок сводило от голода. Последние дни он толком не спал и не ел, изводя себя, будто наказывая за проваленное задание. Проваленное на восемь девятых. Поднять взгляд на сидящего напротив Ричарда он не мог: не хотел видеть разочарование и злость на его лице, не хотел признавать поражение, не хотел окунаться в большее отчаяние. Запах вина перемешивался с запахом стейка, тарелка с которым стояла прямо перед ним. Тошнота накатывала волнами, отступала и снова приходила. Астигар прикрыл рот ладонью. — Мне не нужны умирающие от голода подчиненные, — произнес Ричард. — Ешь. Астигар отрезал кусок мяса, положил в рот и начал медленно жевать. — Ты спас принцессу Анастасию. Это много. Именно этого я от тебя ждал. Ты сделал все, что мог, и все, что должен. Я горжусь тобой, Астигар. Проглотив, он все же поднял взгляд на Ричарда и не увидел ни злости, ни разочарования, ни обвинения, ни отчаяния. Он стиснул бокал, помедлил и рывком поднес к губам. Винный аромат дурманил сознание. Астигар сглотнул и тихо прохрипел: — Спасибо. И выпил вино.

***

Тареата, г.Берингар,

особняк Бастетов,

март, 830г.

Рамла Бастет никогда не была в Форте, но о ее законах и порядках читала много. Все ли из прочитанной информации было правдой, она не знала, но полученных знаний было достаточно, чтобы решить, что попасться армейским псам Форты она не хочет. Лучше умереть, чем оказаться под их влиянием. Лучше жить в бедности, чем подчиниться бесчеловечным законам. Перед ней на кровати лежал раскрытый чемодан. Как они будут выбираться из Берингара, а после — из Тареаты, она еще не думала, но собрать вещи сразу считала необходимым. В конце концов, ни она, ни Жюлиан не знали, в какой именно момент удастся выехать из города и из страны. — Дорогая, твои бедные матушки не переживут, если с тобой что-то случиться, — произнес вошедший в спальню Жюлиан. Он принес стопку вещей и отдельный чемодан с оружием. — Дорогой, мои матушки вовсе не бедные. У них три особняка только на одной Гвадарии, — парировала Рамла и развернулась к раскрытому шкафу, пытаясь понять, что точно нужно брать, а что можно оставить. — Дорогая, я имел в виду… — Я знаю, что ты имел в виду, Жюли. Но, поверь мне, мои матушки переживут нас всех, вместе взятых, переживут самый страшный конец света, переживут любую катастрофу. И я тоже. И ты, — жестко отрезала она и скинула с вешалки красное платье. Жюлиан бросил одежду в чемодан, а коробку поставил рядом с кроватью. Приблизился к Рамле и обнял за талию. Их разница в росте многим казалась нелепой, но Жюлиан любил смотреть на Рамлу снизу вверх, а Рамла любила опускать голову, чтобы поцеловать мужа. И косые взгляды никогда их не волновали. Но сегодня хотелось целовать иначе. Она села на кровать и притянула Жюлиана к себе. Он наклонился и прошептав «Люблю тебя», поцеловал ее.

***

Тареата, г.Берингар,

особняк Латгердисов,

март, 830г.

— Его нет, — печально произнес Азариас, сидя напротив Эмериса. Он не предложил ни чая, ни кофе, ничего, смог только проводить Эмериса в гостиную и жестом указать на кресло. Скопившаяся усталость резко дала о себе знать. Азариас хотел навестит Джиневру, но нашел в себе силы только для того, чтобы отправить ей деньги и корзину еды на ближайшие дни с запиской, что скоро придет. Эмерис выглядел не лучше: синяки под глазами и рассеянный взгляд выдавали его состояние, а неправильно застегнутая рубашка говорила лучше любых слов. Азариас покачал головой и откинулся на спинку кресла, пытаясь собраться с мыслями, чтобы вести более осмысленный разговор. — Куда он ушел? — тихо спросил Эмерис. — На встречу с Ричардом. Надеюсь, хоть у него получиться вправить Асти мозг, — с грустной улыбкой пояснил Азариас. — Надеюсь, — отозвался Эмерис, посмотрев в окно. Сил на слова тоже не осталось. Он прикрыл глаза. Астигара они ждали в тишине.

***

Тареата, г.Берингар,

особняк Юргенов,

март, 830г.

— Как думаешь, сколько крови мы прольем ради победы? — задумчиво спросила Лилиана, прижавшись к груди Эдмунда. Они лежали на кровати в ночных сорочках, шторы были задернуты, и в комнате царил полумрак. Тишина во всем доме убаюкивала. Лилиана с радостью проспала бы весь день, и следующий, и следующий, и следующий. Она бы спала долго и крепко, пока в Тареате не наступит мир, пока все не станет хорошо. — Думаю, больше, чем мы ожидаем, — ответил Эдмунд, погладив ее по спине. — И жертв будет много. Очень много, Лили. — Нужно будет подготовить врачей и медсестер, — прошептала Лилиана, закрыв глаза. — И закупиться антисептиками, бинтами, лекарствами… Если жертв будет много, то мы постараемся хоть как-то облегчить их страдания. Эдмунд поцеловал ее в макушку. Он хотел, чтобы кто-нибудь облегчил их страдания, пока за окном не начали стрелять, пока они еще верили в светлое будущее, пока были силы и надежды двигаться к цели. — Ты — лучшее, что было в моей жизни. Ты, Лили, и наш сын, — тихо произнес Эдмунд. Лилиана уже задремала.

***

Тареата, г.Берингар,

улица Мальтер, дом 57, квартира №19

март, 830г.

Джиневра разобрала корзину с продуктами и только потом заметила короткую записку от Азариаса. Она быстро улыбнулась и спрятала бумажку в карман рубашки, решив сохранить. От нескольких слов в груди разлилось тепло. Она вытащила кастрюлю, думая, что сделать на ужин. Для принцесс Джиневра никогда не готовила, но и Анастасия больше не была принцессой. У Анастасии не было дома, семьи и будущего. Так что Джиневра решила приготовить простой овощной суп, который часто готовила дома, и испечь сырный пирог. — Мисс, вам помочь? — раздался неуверенный детский голосок. Джиневра обернулась: на пороге кухни стояла Анастасия, потирая глаз. Она много спала и много плакала. Когда не плакала, то засыпала, а переставала плакать, когда засыпала. Джиневра не могла ее винить. Ей самой бесконечно хотелось плакать. Она присела напротив Анастасии, протянула ей руку и ответила: — Можешь называть меня просто Джинни, — улыбнулась Джиневра. — И да, если ты хочешь, мы можем готовить вместе. — Я не умею готовить, Джинни, — грустно ответила Анастасия, опустив голову. — Ничего, я научу, — пообещала Джиневра и погладила Анастасию по голове.

***

Тареата, г.Берингар,

улица Огненного Льва, дом 8, квартира №96

март, 830г.

Паниви приобняла Сешафи со спины и поцеловала в шею. Последние дни они редко разговаривали, но больше обнимались и целовались. Ласки из страстных обрели больше нежности, дарить друг другу хотелось больше спокойствия, а не экспериментировать с местами и позами, искать новые приключения и придумывать новые места для свиданий. Сешафи откинула голову, позволяя жене покрывать гладкую кожу медленными теплыми поцелуями. — Вчера я забрала письмо от наших родителей, — произнесла Сешафи. — Они просят нас вернуться. Поцелуи прекратились. Просьба вернуться звучала разумно и ожидаемо, но у Паниви было острое ощущение, что в дела чужой страны они с Сешафи залезли так глубоко, что просто так уже не выбраться. Паниви надеялась, что ошибалась. — Как думаешь, у нас есть шанс? — вдруг спросила Сешафи и развернулась лицом к Паниви. — У нас? У кого? Шанс на что? — удивишись, спросила Паниви. — У нас. У них. У сопротивления. Не знаю, Пани. — Сешафи вскинула руки. — Шанс победить, наверное. Или выжить. Или уехать. Или… Не знаю, правда. Все стало таким зыбким и неясным. Люди делят друг друга на своих и чужих, но в реальности есть ли эти «свои» и «чужие»? Как это определять? Мы же все люди, мы живет в одном мире, ходим по одной земле и дышим под одним небом… и… Не знаю, Пани, — повторила она, обхватив себя. — Я тоже не знаю, любовь моя, — шепотом ответила Паниви и обняла жену.

***

Тареата, г.Берингар,

бар «Харт»,

март, 830г.

Алана пила, не просыхая. За первым бокалом последовал второй, за вторым — третий. Сейчас она вливала в себя уже восьмой. Голова слабо кружилась, но она еще осознавала, где находится и что делает, хотя не хотела. Не хотела помнить, что сидит в баре на окраине Берингара, там, где ее точно никто не узнает, в стране, которую должна погубить ради целей чудовищ у власти. Не хотела помнить, что это она сливала всю информацию и работала на два лагеря, считая, что может позволить себе не выбирать сторону. Не хотела помнить, что она — продажная политическая шлюха, для которой самое главное — деньги и ее собственная жизнь. Паршивый алкоголь жег горло и грудь, но Алана не останавливалась. Бросила армену все оставшиеся деньги и заявила, что будет пить, пока находится в сознании. Бармен не задавал вопросов и молча подливал дешевое вино. — Ебала я все это дерьмо, — произнесла Алана и залпом осушила еще один бокал. — Чтоб они все сдохли. Все до единого. Ненавижу… как же я их ненавижу… Бармен кивнул, поставил перед ней рюмку чего-то крепкого и сказал: — За счет заведения.

Конец первой части.