Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

центральный филиал военной

академии имени Тории Марудас,

апрель, 830г.

— Что за?.. — рявкнул Адонис себе под нос, нахмурившись и засунув сжатые кулаки в карманы темного пальто. В нос ударил противный запах гари, солнце светило так ярко, что приходилось щурится, а ветер, вопреки наступившей весне, не позволял согреться. Он стоял у ворот военной академии, куда поступил по наставлению отца и с горящими глазами посещал каждое занятие в надежде стать лучшим выпускником, а после — офицером. И дослужиться до звания фельдмаршала, когда его отец отойдет от дел. Улица пустовала, лишь редкие кадеты покидали академию, прощаясь с Адонисом с притворным дружелюбием. От их фальшивых улыбок его тошнило, но он, помня уроки отца, не разрешал себе огрызаться и играл по правилам высшего общества. Запах гари усилился. Адонис решительно направился в сторону дома. Из-за домов показался смог, стоило ему обойти академию и поднять взгляд. Город, его любимый родной Берингар, кажется, горел. Адонис остановился, внимательно присматриваясь к валившему в небо дыму. От вони в носу защипало, Адонис поморщился и чихнул. В его спину кто-то врезался, ругнулся и, слегка пнув Адониса, быстро ушел прочь. Удаляющаяся спина показалась смутно знакомой. Между ребер неприятно потянуло, в груди скрутился ком напряжения, и Адонис нервно сглотнул. Дома в центре Берингара строились из камня, а смертную казнь через сожжение давно отменили. Да и криков не было. Адонис напряженно прислушался. — Смерть предателям! — донеслось оттуда же, откуда валил смог. И Адонис без раздумий кинулся туда. На небольшой площади Нордина собралась группа людей. На первой взгляд столпилось не больше двадцати человек, но Адонис подметил королевских гвардейцев в алой форме и солдат с ружьями за спинами. Митинги и демонстрации не проводились последние пару недель, город будто успокоился. Казнь королевской семьи поставила закономерную точку для сопротивления. По крайней мере Адонис был в этом абсолютно уверен. Но пришедшие на площадь уверенно что-то жгли и скандировали: — Смерть предателям! Ни гвардейцы, ни солдаты их не трогали, скорее охраняли, чтобы несогласные прохожие не помешали сожжению, почти ритуальному. Это выглядело неправильно. Тареапта должна успокоиться и подчиниться воле его отца и генерал-полковника Веласкеса, у сопротивления не осталось шансов на победу. Так почему?.. Адонис приблизился к столпившемся, протиснулся в щель и юркнул ближе к центру. Не понимая, зачем он делал это и что ожидал увидеть, он задержал дыхание и до боли стиснул кулаки в карманах. Ладони запульсировали, его затошнило. Запах гари стал невыносимым, а глаза заслезились. Он прищурился. Над уход раздалось громогласное: «Смерть предателям!», и Адонис приготовился рявкнуть, что его отец — не предатель. Но промолчал. От сжигаемых чучел почти ничего не осталось, но на головах виднелись очертания короны. Или ему только показалось?.. Адонис закашлялся. — Смерть королевским псам! — проскандировали столпившиеся вокруг огня. Резкий толчок в бок выбил воздух из легких, Адонис рефлекторно согнулся пополам и попятился. Врезался в стоящего позади мужчину, и тот недовольно прикрикнул: — Ты определись пацан, куда тебе. Сердце сжалось. Никто с Адонисом так не разговаривал. Челюсти стиснулись, он рывком выпрямился, собираясь поставить наглеца на место, но не успел произнести ни слова. Его вытеснили за пределы круга, несколько раз наступили на ногу и еще раз пнули в бок с такой силой, что у Адониса помутилось в глазах. Вспышка злости ослепила его. Он вскипел вулканом и замахнулся на того, кто оказался ближе всех. Дрожащий кулак норовил в любую секунду врезаться в чужой затылок. На задворках сознания мелькнула мысль, что все это — неправильно. И то, что он собирался ударить, и то, что на площади жгли чучела уже погибших короля и королевы, и то, что гвардейцы и солдаты даже не пытались остановить демонстрацию безумия. Тареата сходила с ума. Его любимая страна погружалась в бездну безумия, и никто не мог ее остановить. — Врежь им, да посильней! — крикнул кто-то позади. Адонис резко обернулся. — Давай, чего стоишь?! На вид парню было не больше чем Адонису, только одежда потрепанная, грязная и с заплатками, а под глазом фиолетовый синяк. Зато темные глаза блестели дикостью. На руках парня Адонис заметил поблескивающие кастеты. Тошнота усилилась, а желудок скрутило от нахлынувшего волнения. Еще мгновение, и Адониса вырвало бы и обедом, и завтраком. Но парень пролетел мимо и врезал взрослому мужчине по спине острыми наконечниками кастета. Адонису показалось, что он услышал хруст ломающейся кости. Но разве от такого удара кость могла поломаться?.. Перед глазами плыло. Сбоку прогремел выстрел, следом крик, и снова выстрел. Или взрыв?.. Адонис чертыхнулся. Дым заполонил небольшую площадь так быстро, что он не успел выбраться из толпы и понять, в какой стороне дом. В горле першило. Рука взметнулась к шее, Адонис расстегнул первую пуговицу пальто и ослабил шарф, дернув с такой силой, что мягкая ткань обожгла кожу. Он закашлялся, прикрыв ладонью нижнюю часть лица. Глаза жгло то ли от дыма, то ли от слезоточивого газа, то ли еще от чего — Адонис не разобрал. Дышать было тяжело. Он метнулся в сторону, столкнулся с кем-то. Услышал над ухом чей-то взволнованный голос, но слов не понял и с силой оттолкнул незнакомца. Перед глазами мелькнуло алое пятно. Гвардеец?.. Драка вспыхнула неожиданно, а количество людей увеличилось вдвое в считанные секунды. Адонис вытер лицо, глубоко вдохнув и снова задохнувшись от гари и пепла. Под ноги ему упал плакат с корявой надписью: «Смерть предателям Родины!». И внутри у Адониса все похолодело. Это не то, к чему его отец шел столько времени. Люди должны были подчиниться, а не митинговать и прилюдно драться с несогласными. Адонис всхлипнул и, зажав рот рукой, кинулся прочь. Дороги он не разбирал: главное убраться подальше с переполненной площади от озлобленных людей, которые на людей больше не походили. Скорее на диких и загнанных в угол зверей. На тех, чью жизнь безвозвратно поломали. На тех, кто отчаялся настолько, что собственная жизнь обесценилась. Приложив пропахший гарью шарф к лицу, Адонис направился домой.

***

Тареата, г.Берингар,

особняк Юргенов,

апрель, 830г.

Эмерис открыл шторы, щурясь от яркого солнца. Он с трудом заставил себя вылезти из кровати, несмотря на поздний час. Усталость с каждым днем увеличивалась, на занятия приходить стало совсем невыносимо, а новый материал усваивался плохо. в результате ни он, ни Астигар не посещали университет уже неделю. А для тех, кто не пропускал ни одной лекции без острой причины, это было непозволительно долго. Обернувшись, он оглядел лежащего на кровати Астигара. Одеяло сползло до талии, обнажив равномерно вздымающуюся грудь, по бокам которой виднелись редкие шрамы, оставленные Герхардом Латгердисом. Каждый раз, видя следы на теле Астигара, Эмерис вспыхивал праведным гневом и сдерживался, чтобы не кинуться к Герхарду сию секунду и не разбить его лицо до неузнаваемости. Он слишком хорошо помнил, как узнал страшную тайну дома Латгердисов. Помнил так, будто это было вчера. Эмерис остановился около закрытой двери. Он чувствовал каждой клеточкой своего тела, как трясло от злости и боли Астигара. Хотел постучаться, занес сжатую в кулак руку и замер. Аккуратно открыл дверь — оказалось не заперто. И Эмерис бесшумно зашел внутрь. В легких у него не оставалось воздуха, дышать стало тяжело. Эмерис защелкнул замок, краем глаза заметив, как плечи Астигара дернулись. Астигар не хотел обсуждать случившееся, и Эмерис знал по двум причинам: во-первых, каждую его эмоцию чувствовал как свою, во-вторых, слишком хорошо его знал. Астигар не оборачивался — хотел сделать вид, что он один. Надеялся, что Эмерис с ним не заговорит. Надеялся, что они просто замнут этот досадный инцидент. В детстве, да и многим позже, Астигар не сталкивал своих друзей с отцом, потому что знал, что такие встречи не могли кончиться ничем хорошим. — Он бил тебя? — вопрос Эмериса раздался громом среди ясного неба. Четко, звонко, чтобы у Астигара не было возможности сделать вид, будто бы он не услышал. — О чем ты? — кашлянув, спросил Астигар. Он не оборачивался. Не двигался. Почти не дышал. — Твой отец бил тебя? — еще четче повторил Эмерис. Он не знал, что мог так настойчиво чего-то требовать, тем более требовать от Астигара. Но, увидев, как несколько минут назад Астигар опустил глаза, как позволил отцу говорить все, что ему заблагорассудилось, как не давал отпор и стыдливо прятал взгляд, пришел в ужас. — С чего ты взял? — голова Астигара немного повернулась в бок. Он стоял у окна, руки у него были сцеплены за спиной. Он резко расцепил их и сложил на груди. Эмерис вдохнул. С Астигаром всегда было сложно: он не говорил о своих чувствах, не делился проблемами, скорее скрывал их. Вытянуть из Астигара хоть что-то, что касалось бы его эмоционального состояния, было делом непростым. Эмерису оставалось полагаться только на магию разума и эмпатию, которую предполагала его сила, но он никогда не доверял магии больше, чем себе. — Он унизил тебя при всех, а ты и слова поперек не сказал. Будто бы… боялся, — немного устало выдохнул Эмерис. — Ты никогда и никому не позволял так с собой говорить. Астигар молчал. Он снова повернулся лицом к окну. Эмерис подошел ближе, остановился по середине комнаты. — Астигар? — окликнул его Эмерис. Астигар молчал. — Отец бил тебя? — не унимался Эмерис. Откуда эта мысль появилась в его голове, Эмерис понять не мог. Она просто обрушилась на него лавиной в тот момент, когда он понял, что Астигар позволяет себя унижать на званом ужине при других людях, аристократах, чиновниках. — Воспитывал, — последовал уклончивый и натянутый ответ. — Нет, — отрезал Эмерис. — Это не ответ. Я спрашивал не об этом. Отец бил тебя? Броня Астигара не давала трещин. Эмерис не знал, сколько раз ему придется задать один и тот же вопрос, как долго придется требовать, чтобы Астигар выговорился хоть раз в жизни, но он был готов проговорить с ним хоть всю ночь, все следующее утро и следующую ночь, лишь бы больше не чувствовать в нем этой скованности, стыда и уязвимости. Именно сейчас Эмерис очень четко осознавал, что ему необходимо пробить эту стальную броню, потому что, если не пробьет, то никогда не сможет исцелить его израненное сердце. — Что ты хочешь от меня услышать? — глухо спросил Астигар. Эмерис подошел к нему совсем близко, хотел обнять за талию, но Астигар плавно отстранился, и Эмерис не настаивал. — Правду, — на выдохе ответил Эмерис. Астигар натужно усмехнулся. — Правду!.. — повторил он. — Какую правду? Что я нелюбимый сын? Сын, не сумевший оправдать надежды и ожидания? Сын, всегда заслуживающий наказания, что бы ни делал? Какую правду ты хочешь знать? Что я для него — одно сплошное разочарование, ребенок, который только и делает, что позорит его? что он драл меня за случайное, неправильно брошенное слово? Что после порки следы не проходили неделю, а иногда больше?.. Что после некоторых выволочек у меня поднимался жар, а он все равно продолжал меня отчитывать и напоминать мне, что я — ничтожество? Что при нем я боялся даже взгляд поднять, потому что знал, что он выпорет меня и я не смогу ни сидеть, ни ходить нормально?.. Астигар на мгновение развернулся лицом к Эмерису, столкнулся с его сочувствующим, всепонимающим взглядом, понял, что не выдерживал, и отвернулся. Его броня треснула. — Что еще ты хочешь знать? — сквозь сжатые зубы уже намного тише продолжал Астигар. — Что я, рыдая, умолял его прекратить, потому что не мог выносить постоянных унижений и боли? А он только сильнее хлестал меня и говорил, что я плохой сын и я заслужил наказания? Что все слуги в доме поддерживали отца, убеждали меня, что он вовсе не избивал меня, а воспитывал, а на излишнюю строгость я напросился сам своими выходками? Что дворецкий с превеликой радостью готовил пучки розог, потому что непослушных мальчишек надо сечь?.. Астигар вдруг замолчал. Эмерис медленно приблизился, обхватил его за талию, прижался к его спине. Астигар крепко сжал его запястье. — Ты никогда не рассказывал об этом, ни в детстве, ни когда мы были подростками… — прошептал Эмерис. Астигар сильнее вцепился в его руку. — Как я должен был об этом рассказывать? Плакаться тебе в жилетку? Чтобы ты пожалел меня, как сейчас? Эмерис уперся лбом ему в плечо, шумно вздохнул. — Я не знаю, Астигар. Да хотя бы плакаться мне в жилетку… Только не держать это все в себе столько времени… — с болью в голосе говорил Эмерис. — Я не жалею тебя, глупенький. Астигар убрал его руки, все же развернулся к Эмерису лицом. Глаза у него предательски блестели, но он заставил себя усмехнуться, уже не так фальшиво, как до этого. Они потянулись друг к другу, Эмерис обнял Астигара за шею и мягко положил его голову на свое плечо. Погладил по голове. Астигар весь напоминал натянутую струну, готовую лопнуть в любой момент. — Мне очень жаль, — тихо произнес Эмерис на ухо Астигару. — Этого не должно было с тобой происходить. Астигар немного расслабился. Обнял Эмериса за талию, притянул к себе и уткнулся лицом в шею.оба замерли, только Эмерис осторожно продолжал перебирать его волосы и иногда шептал, что больше Астигара никто не тронет. Астигар подумал, что иногда совсем неплохо, чтобы кто-нибудь проявил к нему сострадание, особенно если этот кто-то — Эмерис. — Уже проснулся? — раздался хрипловатый голос Астигара, заставив Эмериса вздрогнуть. Резко одолевшие воспоминания растворились в настоящем, в котором Астигар все реже и реже ночевал дома, в котором Герхард если и поднимал руку на сыновей, то явно не так, как лет десять назад, и в котором Астигар мог дать отпор отцу, даже если все еще не решался на это. Эмерис рывком поправил волосы и улыбнулся. Он подошел к кровати и лег рядом, обняв Астигара за талию и притянув к себе со вей присущей Эмерису нежностью. Губы сами потянулись к лицу Астигара. Эмерис поцеловал его в лоб один раз, второй, третий и замер, касаясь губами светлой кожи. Больше всего хотелось провалиться в забытье, где они смогут проживать самые счастливые воспоминания прошлого одно за другим и не выныривать в ужасающую мрачную реальность. Когда Форта ввела войска в Тареату, внутри Эмериса что-то надломилось без возможности на восстановление. Он любил свою страну. Но своих близких он любил сильнее. — Доброе утро, — прошептал Астигар, погладив Эмериса по спине и уткнувшись в его плечо. — Я соскучился по тебе. — Мы же… — начал Эмерис, но не договорил. Они расстались на целую ночь, пока спали. А это беспощадно долго в мире, где на счету каждое мгновение. — Я тоже соскучился. Но у нас впереди целый день наедине друг с другом. Астигар со смешком выдохнул и поцеловал ключицу Эмериса, крепче сжав его в объятиях. Целый день — это много, когда вокруг сплошное отсутствие стабильности и безопасности, а впереди маячила страшная неизвестность. Целый день — это так мало, когда внутренности поглощала жажда вечности и непреодолимая тяга к счастливому будущему. Эмерис запустил пальцы в растрепанные волосы Астигара, а сам откинулся на подушку. Астигар прижался к его боку, устроившись головой на груди Эмериса. Лишь бы это мгновение не заканчивалось. Астигар рисовал простые узоры на груди Эмериса, а Эмерис поглаживал его спину, касаясь шероховатых шрамов. Раньше Астигар напрягался и вздрагивал, стоило Эмерису хотя бы на мгновение коснуться шрама. Но со временем привык. И все же сейчас плечи налились напряжением, и Астигар прижал ладонь к груди Эмериса. Кончики пальцев дрогнули, он рвано выдохнул. Дыхание замедлилось. замерев, Эмерис раскрыл ладонь и прижал к спине Астигара. Если бы он только мог оградить его от боли, отдал бы все. Если бы можно было изменить тяжелое прошлое и стереть все полученные от Герхарда травмы, он стер бы. И избавил бы Астигара от боли. — Мы можем пролежать в кровати весь день? — тихо спросил Астигар. — Конечно, — улыбнувшись, ответил Эмерис. — Только попросим прислугу принести перекусить. — Хороший план, — одними губами прошептал Астигар, закрыв глаза. Несмотря на яркое солнце и плавно перетекающее в день позднее утро, обоих клонило в сон, а сопротивляться не было никаких сил. Эмерис поддался вновь нахлынувшей сонливости, позволив себе задремать и надеясь, что во сне их не потревожат воспоминания.