Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

роща Плетенных Ветвей, юг Берингара

апрель, 830г.

Сешафи закуталась в плед и медленно выдохнула на собственные ладони в надежде согреться. Апрель в Тареате походил на зиму на Шай-Ране и других Южных островах, и она так и не привыкла к царившему в Берингаре холоду. Термос с чаем наполовину опустел, а теплое покрывало, постеленное на землю у раскидистого дуба, пропиталось земляной влагой. Но вставать она не торопилась, наблюдая за Паниви, сосредоточенно раскладывающей на небольшом деревянном подносе сэндвичи и ягодные булочки. Уголки губ Сешафи дрогнули, но улыбка так и не озарила ее лицо. Все зашло слишком далеко. Так далеко, что путь назад скрылся за туманной пеленой безысходности и нависшей угрозой, а будущее сулило лишь больше проблем, боли и страданий. Сешафи поднесла кусок пледа к лицу и уткнулась носом в мягкую ткань. Паниви напевала популярную на Шай-Ране песенку, детскую колыбельную, которую их матери пели им перед сном. То время было счастливым и спокойный. Сешафи закрыла глаза, вслушиваясь в слова. Паниви извлекла из сумки еще один термос с горячим черным чаем и поставила в середине подноса, а после ловко уселась рядом с Сешафи. Плечами они прижались друг к другу, Сешафи положила голову на плечо Паниви и глубоко вдохнула, чувствуя пряный аромат чая. Издалека слышались голоса и смех. Для Тареаты апрель считался теплым месяцем, а потому в выходные все парки, заповедники и улицы заполнялись людьми. Паниви и Сешафи пришлось выбрать самый отдаленный уголок рощи, чтобы никому не попасться на глаза. — Мы глупые, да? — спросила Сешафи, не открывая глаз. Темнота успокаивала и убаюкивала. В темноте не существовало проблем, политики и опасности. А, как выяснилось, отсутствие проблем, политики и опасности было самым главным в жизни Сешафи. Ей хотелось вмиг очутиться дома, в огромном поместье, которое их семьи подарили им с Паниви в день свадьбы, в котором они собирались провести всю жизнь, завести детей, собаку и пару котов, в котором хотели отмечать все важные даты и в который возвращались бы после каждого отпуска с неподдельной радостью и счастливыми воспоминаниями. — Не знаю, — честно призналась Паниви с грустью в голосе. — Но, раз мы все еще здесь, наверное, да. Сешафи хохотнула. — Ты только что назвала нас глупыми? — спросила она с печальной улыбкой и, наконец, открыла глаза. Небольшой пруд напротив пустовал, ровная гладь воды поблескивала в свете холодных солнечных лучей. Таких пейзажей на Шай-Ране не было, на юге одни пальмы, коксы, бананы и моря. Зарослей трав и, тем более, пруды найти было сложно, а все парки выращивались искусственно. Здесь же зелень росла естественно. — Нет, — возразила Паниви, и в ее голосе тоже слышался смех. — Я ответила на твой вопрос. — Но мой вопрос заключался в том, глупые мы или нет. И ты сказала «да», — не унималась Сешафи, легонько пнув Паниви в бок. Та охнула. — Потому что ты спросила! — со смешком ответила Паниви. — И вообще нечего пихаться! Тут и так холодно и неудобно. Надо было взять подушки с собой. — А я говорила! — воскликнула Сешафи, подскочив. — А ты что? Не нужным нам подушки, мы же в лес! Вот тебе и «не нужны» — земля жесткая. Это тебе не мягкий теплый песок! В притворной ругани они забывались, и даже липкий неприятный холод отступал, позволяя чувствам согреть замерзшие сердца. Сешафи расплылась в улыбке и, приподнявшись, уперла руки в бока. Надув губы, она нахмурилась. Насколько смешно выглядело ее лицо со стороны, она не задумывалась, но Паниви тактично прикрыла рот ладонью в попытке не рассмеяться в голос. Взгляд карих глаз блестел, а ресницы трепетали, делая лицо Паниви прекраснее, чем обычно. Секунду они смотрели друг другу в глаза: Паниви с притворным смущением, а Сешафи с такой же притворной злостью. Время замедлилось. далекие голоса стихли, и даже ветер замедлился. Они бы с радостью остались в этом мгновении если не на вечно, то хотя бы до возвращения домой. Календарная весна наступила больше месяца назад, но им казалось, что они застряли в ледяном декабре. В груди болело, но Сешафи знала, что никакие лекарства и врачи от этой боли не помогут. Только чувство безопасности, тепло и дом. Дом не как место, а как состояние души. Сешафи нагнулась к Паниви, а Паниви подалась навстречу Сешафи. Между их лицами оставалось пара сантиметров, и они замерли, глядя друг другу в глаза с искренним трепетом. С их свадьбы прошло четыре года, а им по-прежнему казалось, что они — влюбленные школьницы. — Я люблю тебя, — прошептала Паниви и, задев своим носом щеку Сешафи, поцеловала ее в губы. — Я так сильно тебя люблю, что иногда не знаю, как дышать, — тихо добавила она, дыша в губы Сешафи. Апрельский холод уступил место нежности и теплу. Сешафи опустилась, садясь на колени Паниви и обвила ее шею руками, прижавшись щекой к щеке. — Я люблю тебя так же сильно, как солнце любит луну, — ответила она, поцеловав Паниви в щеку, висок и лоб. — Ты — моя жизнь. Паниви пригнулась к ее шее, коснулась губами, запечатлев невесомый поцелуй, и уткнулась гбом в ключицу. И даже через теплое пальто и свитер под ним Сешафи чувствовала тяжесть навалившихся проблем, которые Паниви старалась оставить при себе, но передавала ей каждым прикосновением. И от этого хотелось выть. Но Сешафи молчала и гладила Паниви по голове, пропуская между пальцев тонкие дреды. Пару недель назад Паниви думала распустить их, но Сешафи попросила этого не делать. Прическа — напоминание о далеком доме, в который они не могут вернуться. Из груди вырвался усталый вздох, и Сешафи зарылась лицом в жесткие волосы Паниви, надеясь забыться. — А ты — моя, — неслышно шепнула Сешафи. Тепла не хватало. Они закутались в еще один плед, скрываясь от мира, и стиснули друг друга в крепких железных объятиях. Торопиться возвращаться в центр Берингара необходимости не было, а ценности тихих мгновений возросла вдвое. Сешафи потянулась к термосу и налила в металлическую чашку чай, протянув Паниви. Та покачала головой со слабой улыбкой и поцеловала Сешафи в висок. С момента прибытия в Таретау их ласки превратились из страстных и жадных в осторожные и робкие. Лишь бы никто не заметил. Лишь бы никто не подумал ничего лишнего. Лишь бы при попытке остаться собой и не предать себя и друг друга выстоять в беспощадной системе. Сешафи отпила немного чая, наслаждаясь терпким привкусом специй.

***

Тареата, г.Берингар,

особняк Латгердисов,

апрель, 830г.

Нужно было отдышаться. Адонис прислонился спиной к входной двери и выпустил испачканный шарф. Погруженный в покой особняк встретил его гнетущей тишиной. Ни дворецкий, ни служанки не встретили, и Адонис вспомнил, что сегодня отец многим дал выходной. Невиданная роскошь в доме Латгердисов. Он поджал губы и, оттолкнувшись от двери, прошел к лестнице. Одежда пропахла дымом, в носу стояла вонь, а глаза по-прежнему щипало. Но он хотя бы перестал кашлять с такой силой, словно с минуты на минуту выблюет легкие. Изо рта вырвался медленный выдох, распустивший ком тревоги в груди. Дома безопасно. Дома ему ничто не угрожало. Оказавшись на втором этаже, Адонис быстро направился к своей спальне, но не успел и пары шагов сделать, как позади раздался строгий голос отца: — Что с твоим внешним видом? Адонис оцепенел. Настигшее расслабление вмиг улетучилось: он надеялся успеть привести себя в порядок до того, как его увидит отец. Увидит после разразившегося на площади бардака с подранной рубашкой, испачканным пальто, всего в пыли и саже с отвратительной вонью. Улетучившаяся тревога вернулась, вцепившись Адонису в горло. Он откашлялся, и в груди вновь задребезжало. На окаменевших ногах он развернулся, замахнув пальто посильнее, лишь бы скрыть грязную подранную рубашку. Отец возвышался грозной тенью, стоя на пороге кабинета, откуда доносился слабый запах табака и алкоголя. Адонис выпрямился, посмотрев отцу в глаза. — Прошу прощения, сэр, — отчеканил он. — На площади собрались недовольные и… — Приведи себя в порядок, — перебил отец, нахмурившись. — Наследнику дома Латгердисов не подобает ходить в таком виде, да еще оправдываться за это. По спине Адониса пробежал мороз, плечи налились свинцом, а ноги вросли в покрытый дорогим ковром пол. Он заставил себя кивнуть, но, не выдержав, опустил взгляд. Уголок губ дрогнул. Он должен был извиниться, но слова застряли в горле, а вонь горящих чучел затуманила сознание. Бок, куда он получил удар, закололо. Адонис еще раз кивнул. и едва слышно выдавил: — Да, сэр. Отец молча вернулся в кабинет, хлопнув дверью и оставив Адониса в темном вязком одиночестве с тревогой наперевес.