Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

Медицинская Академия Тареаты,

май, 830г.

От духоты кружилась голова, а в горле пересохло. Лилиана Юрген поклонилась под аплодисменты собравшихся на конференции врачей, академиков и ученых, прижав к груди папку с подготовленным материалом. Она не помнила, когда последний раз выступала на научных конференциях: может, год назад, может, два. А может, и того больше. Она откашлялась и сошла со сцены, расправив плечи. Аплодисменты не стихали, кто-то из зрителей встал и поднял руки, демонстрируя восхищение. Лилиана с улыбкой кивнула мужчине почтенного возраста, мистеру Штейну, отдавшем последние пятьдесят лет изучению психиатрии, и одними губами сказала: «Спасибо». С мистером Штейном она работала давно. Он стал первым человеком, кому Лилиана озвучила тему своего исследования, когда ни исследования, ни темы не было даже в зародыше, а в голове мельком проскользнула мысль о новом направлении психиатрии. Лилиана покинула зал конференции и зашла в небольшой кабинет, предоставленный всем выступающим. Гул аплодисментов доносился даже через закрытую дверь, и она улыбалась, надеясь, что к ее наработкам подключаться другие специалисты. — Мое почтение, Лилиана, — раздался голос позади, заставив ее вздрогнуть. — Вы были великолепны. Плечи опустились, а спина налилась напряжением. Лилиана обернулась, держа чашку только что заваренного чая, и выдавила вежливую улыбку. Глядя в лицо мужчины, которого она предпочла бы никогда не видеть, Лилиана застыла в ожидании продолжения, но Кахир Веласкес молчал. Его статная фигура загораживала проход, а алый китель выделялся на фоне светлых академических стен кровавой кляксой. Путь к отступлению был закрыт. Она молчала. — Предложить оказывать медицинскую помочь тем, кто здоров физически, но морально чувствует себя плохо без объективных причин, довольно… — он выдержал долгую многозначительную паузу. —…прогрессивно. Последнее слово Кахир Веласкес выделил жесткой язвительной интонацией, а его брови на мгновение съехали к переносице. Но через секунду лицо вновь приобрело спокойный, почти равнодушный вид. Лилиана усмехнулась, рывком поставив чашку на стол. — Зачем вы здесь? — холодно спросила она, не поддавшись на провокацию. Состояние Кахира Веласкеса, насколько она могла судить, оставляло желать лучшего: он вымотался, был зол и горел от нетерпения вперемешку с яростным возбуждением. Лилиану подташнивало. Она сглотнула. — Как непочтительно, Лилиана, — медленно ответил Кахир Веласкес. — Я думал, мы с вами в хороших отношениях. В нашу предыдущую встречу… — В нашу предыдущую встречу вы узурпировали власть в моей стране, — отрезала Лилиана. — И я не разрешала обращаться ко мне по имени. Слова вырвались прежде, чем она успела подумать и поняла, что с таким человеком, как генерал-полковник Кахир Веласкес, нельзя вести себя подобным образом. Но сказанного не воротить, и Лилиана гордо вскинула голову, прищурившись в ожидании реакции Кахира. Но тот не шевелился, буравя ее внимательным взглядом. В груди защемило. Свежий воздух не проступал сквозь закрытые окна, и Лилиана чувствовала, как капельки пота стекали по шее и спине. Одна особенно большая капля быстро сползла между лопаток. Она глубоко вдохнула, держась из последних сил. — Прошу меня простить, миссис Юрген, — сдержанно произнес Кахир, войдя в кабинет. — Не хотел обидеть вас. Ваше имя очень красивое, и мне доставляет удовольствие произносить его. Будь Лилиана лет на двадцать моложе, зарделась бы от подобных комплиментов. Но в сорок пять ни один комплимент не мог заставить ее смущаться, особенно если комплимент звучал от захватчика ее родного дома. Лилиана вопросительно приподняла брови, выждала несколько секунд, а после схватила лежащее на столе пальто и решительно направилась к выходу, прямо навстречу Кахиру. Он не двигался. Она приближалась. — Отойдите, генерал-полковник. Мне нужно домой, — выпалила Лилиана, оказавшись вплотную к нему. — Отойдите или я закричу. — Кричите, миссис Юрген, у вас потрясающий голос, — отозвался Кахир. — Я был бы рад слушать вас вечно. Стиснув зубы, она скрестила руки под грудью. Терпение заканчивалось. Врезать бы по его самодовольному лицу, ударить в пах, оттолкнуть к стене и опрометью кинуться на улицу, чтобы затеряться в толпе или поймать кэб. Лилиана ждала. Ее с детства учили быть леди, и сейчас она уже не представляла, как можно вести себя иначе. Челюсть свело от боли. Лилиана шагнула вперед в надежде, что Кахир отойдет, но вместо этого она столкнулась с ним. Ярость клокотала в груди, желая вырваться наружу и лавиной обрушиться на Кахира, чьи руки бесцеремонно обвились вокруг ее талии. — Будьте осторожны, миссис Юрген, — тихо сказал Кахир, слабо улыбнувшись. Он ненавязчиво притянул Лилиану к себе. — Как вы смотрите на то, чтобы составить мне компанию и прогуляться по прекрасному городу? Зайти в кафетерий и выпить по чашечке кофе? Или, если будет угодно, посетить парк? Или… Лилиана не выдержала: — Пошел вон! Скрипнув зубами, она, что было сил, оттолкнула Кахира Веласкеса и юркнула в открывшийся проем, кинувшись к выходу. Гнев клокотал внутри испепеляющим пламенем. В висках стучало, а на глаза навернулись злые слезы. Проигнорировав мистера Штейна, звавшего ее по имени, она вылетела на улицу. Мимо проезжал запряженный двумя бурыми лошадьми кэб, и Лилиана выскочила прямо на дорогу, не заботясь, насколько безумно она выглядела со стороны. Кучер потянул поводья, лошади заржали и резко затормозили, а Лилиана ловко запрыгнула внутрь, на ходу выкрикнув адрес дома. Когда кэб сдвинулся с места, из академии вальяжно вышел Кахир, провожая Лилиану презрительным взглядом. Вечером этого же дня Лилиана Юрген получила огромный букет алых роз, ожерелье с рубинами и открытку с подписью: «Самой дерзкой и самой прекрасной женщине. С уважением, К.В.»

***

Тареата, г.Берингар,

университет имени Ганса Рейнхарда,

май, 830г.

На массивной двери, почерневшей от времени, громоздилась табличка с бросавшейся в глаза надписью: «Кабинет ректора Густава Эренхольда». На душе потяжелело. Пауль Клеменс не моргая буравил взглядом жесткое имя, сквозившее старыми устоями и традициями. Пустующий коридор пропитался духотой, воздух скрипел от жара. Пауль ослабил галстук, глубоко вдохнув и положив ладонь на холодную гладкую ручку. Та легко поддалась и щелкнула, приоткрыв тяжелую дверь. Преподавательница экономики, миссис Сэдисон, с хладнокровной вежливой улыбкой передала, что ректор ждет профессора Клеменса у себя как можно скорее. Проходивший мимо Астигар бросил обеспокоенный взгляд на него и скрылся с Паниви за углом. А Пауль на свинцовых ногах направился к мистеру Эренхольду. Из-за приоткрытой двери не доносилось ни звука. Пауль, откашлявшись, переступил порог и учтиво спросил: — Мистер Эренхольд, вы хотели меня видеть? Голос переполнился ледяным спокойствием, хотя на самом деле ему нечем было дышать. Тучная фигура ректора восседала на кожаном кресле с высокой гладкой высокой спинкой, выглядывающей из-за седеющей макушки. Высокий потолок со строгой лепниной показался Паулю в разы ниже, будто с каждой секундой ненамного опускался и грозил придавить каждого, посмевшего зайти без приглашения. Высокие окна выходили на внутренний двор университета, но плотные изумрудные портьеры перекрывали дневной свет, от чего в кабинете царило неестественное освещение от множества люстр. В центре кабинета расположился огромный стол из темного ореха, безупречно чистый и блестящий: на поверхности лежали лишь аккуратно сложенные в одну стопку документы и металлический держатель с ручкой. Пауль посмотрел мистеру Эренхольду в глаза. — Профессор Клеменс, проходите, — сухо произнес мистер Эренхольд. — Присаживайтесь. — Кротким движением он указал на небольшое кресло напротив себя. Пауль подошел к ректорскому столу, чувствуя себя провинившемся первокурсником, а не уважаемым преподавателем, который работал здесь не первый год и продолжил дело предыдущего преподавателя истории, у которого учился сам. В горле запершило, и он снова откашлялся, прикрыв рот и пытаясь подавить внезапный порыв. В кабинете Густава Эренхольда он не появлялся давно и успел забыть, что всю правую стену занимали книжные стеллажи, на которых книги стояли по размеру и цвету, корешок к корешку, будто вымуштрованная армия, готовая в любой момент по приказу стрелять на поражение. Пауль сглотнул. — Поступила информация, что на сегодняшней лекции вы позволили себе неблагородно высказываться о нашей власти и о том, что… — Мистер Эренхольд, при всем уважении я не сказал ничего неблагородного и ничего предосудительного, — перебил Пауль, не сразу осознав, что второй ошибки ему не простят. — Мистер Клеменс, — жестко оборвал Густав Эренхольд, коснувшись седеющей бороды. Он закусил губу. Извинения почти сорвались с губ, но слова повисли в воздухе непроизнесенными. Взгляд Густава Эренхольда потемнел, стекла очков недобро блеснули, а кабинет враз потемнел. Или Паулю это лишь показалось?.. Шею сдавило в мнимом приступе удушья. Он знал, что будет дальше. догадался, стоило увидеть фальшивую улыбку миссис Сэдисон и услышать ее холодный голос. Пауль приподнял голову, решив не показывать истинных эмоций. — Поступила информация, что на сегодняшней лекции вы позволили себе неблагородно высказываться о нашей власти, — с нажимом повторил мистер Эренхольд. — А также о том, что вы не поддерживаете определенные нововведения, принятые по воле Королевского Совета, в частности главы отдела военной обороны и фельдмаршала армии Тареаты Герхарда Латгердиса. Думаю, вы понимаете, что такой беспредел терпеть в стенах государственного университета никто не будет, в частности наши благородные студенты, чьи родители жертвуют немало денег на благо нас всех. Более того, разговоры о политике на исторических лекциях неуместны. Не понимаю, зачем вы вообще решили поднять такую щепетильную тему во время обучения. Пауль слушал молча, пока внутри него поднимался ураган. В нос ударил запах бумаги, лака, которым покрывали мебель, и чего-то еще, похожего на металл. Пауля замутило. Он нервно вцепился в галстук и рванул от себя. Натянувшаяся ткань врезалась в шею, он закрыл глаза и резко выдохнул, пока Густав Эренхольд продолжал: — С момента, как вы устроились к нам преподавателем, жалоб на вас почти не было, за исключением того случая, когда в самом начале вашей карьеры, несколько уважаемых студентов не сообщили, что свой предмет вы знаете хуже, чем они, а молодая преподавательница со слезами уверяла, что вы распускали руки с ней. Тогда, профессор Клеменс, я закрыл глаза на неподобающее поведение с вашей стороны. Дважды. Неужели вы думаете, что я закрою глаза на ваш беспредел и сейчас? — холодно спросил мистер Эренхольд, заставив Пауля вздрогнуть. Он прекрасно помнил те случаи. Двое студентов спелись против него, еще неопытного и только устроившегося на работу, и решили убрать его. Они подначивали Пауля во время лекций, высмеивали при остальных учащихся и ждали любой оплошности. А молодая преподавательница, как выяснилось позже, вступила в отношения с одним из этих студентов и выполняла любые его указания, в том числе приставала к Паулю. Его губы тронула грустная улыбка. Он думал, это в прошлом. — Вам есть, что сказать в оправдание? — сурово спросил мистер Эренхольд. Пауль медленно покачал головой, глядя на ровные величественные шкафы с книгами. Последняя надежда оборвалась и с треском рухнула в глубины его веры в людей, разбившись вдребезги. — В таком случае, — произнес Густав Эренхольд, — подпишите заявление по собственному. И избавьте нас всех от лишних проблем. — Он ловко взял верхнюю бумагу, лежащую на аккуратной стопке документов, и протянул Паулю. Пауль не пошевелился. Тело окаменело, и он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Направленный на него тяжелый взгляд Густава Эренхольда давил и сводил с ума. Зубы стиснулись, скрипнув друг о друга. Кончики пальцев дрогнули, но поднять руки и подписать документ Пауль не смог, несмотря на то что выбора у него не было. И без того длительная пауза затянулась. Густав Эренхольд терял терпение: Пауль нутром это чувствовал. Медленно и тяжело он поднял руку, наблюдая за происходящим будто со стороны, будто его разум отделился от тела и он действовал под властью сильного мага крови. — Будьте так любезны, мистер Клеменс, не задерживайте ни меня, ни себя, — надавил мистер Эренхольд. Пауль стиснул тонкую бумажку, невидящим взглядом просмотрел ровно напечатанные слова, не вникая в смысл, и взял протянутую ему ручку. Металл холодил вспотевшую ладонь, ручка едва не выскользнула из неуверенной хватки. Он задержал дыхание. Мельком посмотрел на Густава Эренхольда, перевел взгляд на ровные книжные полки. С внутреннего двора донесся женский смех, восторженные голоса и свист. Он любил университет. Любил его каменные стены, просторные аудитории. Любил учиться здесь, гулять по внутреннему дворику, ходить между стеллажами в библиотеке. Любил работать здесь, рассказывать интересные исторические факты студентам, устраивать дебаты и жарко спорить на неоднозначные темы. Любил себя в роли студента и преподавателя. Пауль Клеменс подписал заявление на увольнение по собственному желанию и отдал документ Густаву Эренхольду, зная, что сюда он больше не вернется, что это его последний день в университете и что ни в один университет в Тареате его больше не возьмут.