Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

университет имени Ганса Рейнхарда,

май, 830г.

— Эренхольд вызывает тебя к себе, — шепнул Эмерис, сжав запястье Астигара. Его кончик носа коснулся уха, а дыхание обожгло тонкую кожу. Астигар дернул головой, бросив мимолетный взгляд на окно ректорского кабинета, и увидел тучную фигуру Густава Эренхольда, сливающуюся с темными бархатными портьерами. Смотря с улицы, он не понял, видел ли ректор его или жесткий холодный взгляд был лишь плодом его воображения. Астигар прищурился. Стоящий во внутреннем дворике гул голосов отвлекал от тревожного предчувствия. Собравшиеся студенты и редкие преподаватели требовали вернуть профессора Пауля Клеменса в университет. Группа девушек держали огромный транспарант с надписью «Нет незаконным увольнениям!». Астигара грела гордость, граничащая с гордыней. Стоило ему узнать об отстранении Пауля Клеменса от должности профессора, как он разослал короткие записки сокурсникам и сокурсницам с предложением выйти на демонстрацию и требовать возвращения профессора Клеменса. К его удивлению, пришло в разы больше людей, чем он предполагал. — Асти, я понимаю, зачем и почему ты это делаешь, но… — начал Эмерис, сильнее стиснув его руку. — Но сейчас Эренхольд потребует, чтобы я разогнал их? — продолжил за него Астигар. — Знаю. Но я не собираюсь просить их уйти. Я собрал их, и я отвечу перед Эренхольдом. Если он захочет отыграться, то пусть отыгрывается на мне. Мы оба понимаем, что увольнение Клеменса — лишь начало. Дальше будет только хуже. И если сейчас не дать отпор, то потом будет поздно, Эймс. — Я просто беспокоюсь за тебя, — тихо ответил Эмерис, и Астигар скорее прочитал по губам, нежели услышал его. — И я не хочу, чтобы… Чтобы ты пострадал из-за своих идеалов, — добавил он, приложив ладонь к щеке Астигара. — Мы уже пострадали из-за идеалов, только не своих, — решительно ответил Астигар, накрыв своей рукой ладонь Эмериса. Секунду они неподвижно стояли, глядя друг другу в глаза, а Астигар всем нутром ощущал пронизывающий взгляд ректора, но вновь посмотреть на его окна не решился. Студенты слажено кричали: «Верните профессора Клеменса!», и их голоса наполняли Астигара теплом и надеждой, что не все потеряно. Плавным движением Астигар переместил руку Эмериса чуть ниже, коснулся губами внутренней стороны его ладони и мягко отстранился, не отрывая пристального взгляда от светлых и добрых глаз Эмериса. — Скоро вернусь, — бросил Астигар и, незаметно поцеловав Эмериса в щеку, направился в университет.

~

Кабинет Густава Эренхольда во многом напоминал кабинет Герхарда. Самым разительным отличием были портреты прежних ректоров, висящие на стенах и задавливающие любой благородный порыв у всех заходящих. Суровые лица призраками окружали гостей, беря в оцепление и не позволяя лишний раз вдохнуть. Астигар поправил галстук. — Ректор. — Он в приветствии склонил голову, остановившись у двери и сложив руки за спиной. Герхард научил его военной выправке, какую ценил Густав Эренхольд, как и научил держать лицо при любых обстоятельствах. Астигар не был уверен, что испытывал благодарность за эти умения, но сейчас они точно пришлись к месту. Кадык дрогнул, он сглотнул. На улице не стихали голоса учащихся, требующих справедливости, и Астигар всего на мгновение позволил себе слабую довольную улыбку. «Верните профессора Клеменса!». — Мистер Латгердис. — Густав Эренхольд указал на стул, пригласив Астигара пройти вглубь кабинета, но Астигар молча проигнорировал предложение. — Что вы устроили? — сухо спросил Густав Эренхольд. — А что я устроил? — переспросил Астигар. Повисла тяжелая пауза. Взгляд ректора метнулся на Астигара, прошибив насквозь ледяной яростью. Густав Эренхольд стоял у окна, высокая спинка кресла загораживала часть его объемной фигуры. Расправленные плечи придавали уверенности его жесткому образу, и Астигар невольно выпрямился сильнее. — Мистер Латгердис, у меня нет времени на ваше шоу, — вкрадчиво произнес Густав Эренхольд. — Разгоните собранный вами балаган. Немедленно. Прозвучавший приказ отразился в душе Астигара отвращением не только к ректору, но и ко всему университету и даже к себе самому. Единственное, что он мог, это собрать людей и требовать отменить бессмысленное увольнение Пауля Клеменса, а его душили так, будто он собрался поднять на воздух университет со всеми преподавателями и студентами. Невольно поморщившись, Астигар откашлялся и ответил: — При всем уважении, ректор, я не могу этого сделать. Все собравшиеся — взрослые люди, которые в состоянии сами принимать решения. Я им не нужен, чтобы определиться с их личным отношением к ситуации. И я точно не могу ими командовать, ректор. — Разве? — притворно удивился Густав Эренхольд. — Вы и впрямь не можете ими командовать? Тогда почему они все здесь? — резко уточнил он, шагнув к столу и упершись в гладкую чистую поверхность. В такой позе при ярком неестественном свете он напоминал Герхарда, когда тот начинал злиться, но еще держал себя в руках, еще не хватался за ремень и не стискивал кулак для удара, но уже сжимал зубы и готовился к атаке. — Они студенты, а не солдаты, ректор, — тише ответил Астигар и как можно увереннее повторил: — Так что да, я и впрямь не могу ими командовать. Длинные губы Густава Эренхольда дрогнули и поджались. Лицо приобрело нездоровый яростный оттенок. Он молчал, но желваки раздраженно заходили, и Астигар видел это даже стоя в другом конце кабинета. — Ваш отец в курсе, чем вы занимаетесь здесь? — процедил Густав Эренхольд сквозь зубы. Не выдержав, Астигар отвел взгляд. Внимание зацепилось за ровные книжные корешки, выставленные по размеру и цветам. Подобная кропотливость ввергала в ступор, он замешкался. Руки за спиной расцепились, он потерял идеальную выправку, плечи передернулись. Он знал, что Герхард рано или поздно узнает о том, что Астигар затеял. Оставить это в тайне шанса не было с самого начала. Астигар натянул слабую улыбку, но взгляд остался ровным, прикованным к книжным полкам. Смотреть на Густава Эренхольда он не мог. Спина налилась свинцовым напряжением. — Какое отношение фельдмаршал Латгердис имеет к моей учебе и моему положению в университете? — выдавил Астигар. Густав Эренхольд недолго молчал, но каждая секунда растянулась на вечность. При поступлении Астигар не рассчитывал ни на Герхарда, ни на кого-либо другого. Он сам учился, сам сдавал экзамены, сам поступил. Ему не за кого было держаться, несмотря на то что родители Эмериса не раз намекали, что они всегда помогут ему в любой ситуации. — Мистер Латгердис, вы кое-чего не понимаете, — произнес он, сев в кресло и сцепив руки в замок перед собой. — Я с легкостью могу исключить вас и всех вышедших на этот… митинг. Я могу испортить будущее, и высокое положение вашего отца никак не повлияет на мое решение. А теперь, мистер Латгердис, разгоните этот балаган. Немедленно. Астигар заставил себя вновь посмотреть ему в глаза и ответил, склонив голову: — Я же сказал, что не могу этого сделать, ректор. — В таком случае, мистер Латгердис, я буду вынужден принять соответствующие меры. В отношении вас и вашего близкого друга, мистера Юргена. Для начала. Вы свободны, мистер Латгердис, — отчеканил Густав Эренхольд, ошарашив Астигара, будто облив ледяной водой. — Эмерис тут не при чем, — выпалил он. — Эмерис не имеет к этому никакого отношения, — с нажимом повторил он, вздернув подбородок. Астигар справился бы с собственным исключением, с исключением любого, но Эмерис заслуживал такого наказания меньше всех. Астигар не мог допустить его исключения. Глядя в глаза Густаву Эренхольду, он собрался привести десятки, если не сотни причин, почему Эмериса нельзя исключать, но Густав Эренхольд жестко повторил, не оставив ни единой возможности продолжить бессмысленный спор: — Вы свободны, мистер Латгердис.

***

Тареата, г.Берингар,

кафе «Лимон и лайм»,

май, 830г.

— Это беспредел! — воскликнула Сешафи с неподдельным недовольством. Кулаки сжались, брови съехали к переносице, и ее обычно нежное лицо приобрело злой отталкивающий оттенок. Она стукнула кулаком по столу так, что стоящие три чашки дрогнули, издав приглушенный звон, от которого у Паниви заложило уши. Паниви подперла ладонью голову, посмотрев на расстроенную Сешафи. Сидящий напротив них Пауль Клеменс равнодушно размешивал кофе, не отрывая взгляда от темного напитка. С начала их встречи он ни разу не посмотрел ни на Сешафи, ни на Паниви. Опущенные плечи выдавали усталость, а синяки под глазами — несколько ночей без сна. Паниви прекрасно понимала его переживания, но не верила, что ничего нельзя изменить. Увольнение случилось слишком резко: Паниви даже представить не могла, что тот случай приведет к подобным безумным последствиям. — Это было вопросом времени, — неохотно ответил Пауль, повергнув в еще больший шок и Паниви, и Сешафи. Но он не выглядел человеком, верящим в свои слова. — Ты издеваешься? — сложив руки под грудью, скептично спросила Сешафи. — Что значит «вопросом времени», Пауль? Как тебя могли уволить за… А за что тебя уволили? — спокойнее уточнила она, поняв, что за последние полчаса они возмущались всему, кроме причины увольнения Пауля, которую все трое плавно обходили стороной. Он посмотрел ей в глаза, и на дне его взгляда заплескалась наполненная скорбью ирония. Смуглое лицо исказилось гримасой отчаяния, и Сешафи опустила взгляд. Паниви протянула руки к Паулю, но тот не отреагировал. — Пауль?.. — тихо позвала Паниви. — Что? — Он рассеяно поднял голову, взяв чашку остывшего кофе, и удивленно посмотрел на Паниви. — Да, конечно, прости. Уволили за что? Не знаю. Вернее, знаю, но… Послушайте, дальше будет только хуже. Так что увольнение — не самое страшное, что могло произойти. Подумаешь, уволили. Зато теперь я свободен. Могу даже уехать с вами на Шай-Ран, — на одном дыхании выпалил Пауль. Сешафи и Паниви взволнованно переглянулись, не торопясь с ответом. Мысленно они подбирали каждое слово, чтобы не ранить Пауля и не сделать хуже, но в головах царила удручающая пустота. Они не сталкивались с увольнениями на почве политических взглядов на Шай-Ране и на всех Южных островах. Яркий запах кофе отвлекал от сиюминутных проблем. Мимо прошла официантка с подносом с аккуратно расставленными на тарелках пирожными. Сешафи проводила ее скучающим взглядом, а потом подняла руку, жестом подозвав другую девушку. Она заказала все виды десертов, какие только были в «Лимоне и лайме», проигнорировав удивление Паниви и Пауля. В такой ситуации рациональность — последнее, чем руководствовалась Сешафи, а потому огромное количество сладкого подходило как нельзя кстати. — А знаешь, Пауль, ты прав, — заявила она, прижавшись к плечу Паниви. — Теперь ты можешь уехать с нами и устроиться на работу в любой университет на Юге. За тебя там драться будут, точно тебе говорю. А пожить можешь у нас, пока не устроишься сам. Как тебе такой вариант? Смущенная улыбка отразилась на его лице, а Паниви с Сешафи впервые с начала их встречи облегченно выдохнули. Стало немного легче, а впереди замаячило будущее, от которого внутренности не скручивались в тревожную проволоку, способную проткнуть насквозь. Десерты приносили постепенно, и вскоре небольшой круглый столик заставился тарелочками с пирожными, булочками и кусочками тортиков. Сешафи взяла кусочек блинного торта и с чувством откусила. Паниви забрала клубничную тарталетку, а Пауль подвинул к себе кусок лимонного пирога, но не притронулся к нему. — Думаете, это хорошая идея? — неуверенно спросил он, разломав пирог на несколько частей. — Думаете, мне нужно уезжать отсюда?.. Он замолчал, а невысказанные опасения повисли в воздухе. Пауль замер, уставившись в середину стола. Разговоры посетителей «Лимона и лайма» стали громче, в уши ударил задорный смех, а после кто-то громко позвал официанта. Зазвенели бокалы, снова зазвучал смех, и подул сильный ветер, когда новые гости зашли с улицы. Паниви вздрогнула. Когда Сешафи озвучила это предложение, она решила, что суть была в том, чтобы начать жизнь заново и двигаться к светлому будущему, где Пауля не уволят за то, что он думает. Но его вопрос прозвучал угрожающе и настороженно, так, будто уехать на Шай-Ран или другой остров — бегство и единственный выход сохранить жизнь. Паниви сглотнула и качнула головой. Слова возражения застряли в горле. Паниви молчала. — Думаем, что оставаться здесь — бессмысленно, — как можно более спокойно произнесла Сешафи, втерев испачканные пальцы салфеткой. — Ты умный, молодой, перспективный специалист. И если тебя не ценят здесь, то это не значит, что не будут ценить нигде. Я права, милая? — с улыбкой обратилась она к Паниви. Та, вздохнув, согласилась: — Да, любимая. — Паниви взяла Пауля за руку. — Сеша права. К тому же, у нас есть свободная комната. — А еще мама писала, что в этом году в университете Шай-Рана в следующем году открывают новую кафедру! — подхватила Сешафи с преувеличенной радостью. — Точно! — согласилась Паниви. — А до этого момента выспишься, отдохнешь и решишь, как быть дальше. — Мы в любом случае будем рады твоему обществу, — продолжила Сешафи. Пауль слушал, не перебивая, но не смотрел на них. Он уставился в окно и крошил пирог сильнее, чем нужно, и песочное тесто послушно разваливалось под напором вилки. Переглянувшись, Сешафи и Паниви одновременно развернулись к Паулю. Заинтересованные горящие взгляды подталкивали к положительному ответу, но Пауль колебался, смотря то на Паниви, то на Сешафи. На смуглом лице выступили крохотные капельки пота, и Паниви вновь взяла его за руку, крепко стиснув ладонь. Пауль облизнул пересохшие губы. — Дайте мне пару дней, — тихо попросил он, в ответ сжав ее руку. — Конечно, — охотно согласилась Паниви. — У нас еще есть время. Они строили планы, спорили о сроках и смеялись — впервые за последние недели.