Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

особняк Латгердисов,

май, 830г.

— Что ты опять устроил? — требовательно спросил Герхард, прожигая разъяренным взглядом стоящего напротив Астигара. Когда ректор Густав Эренхольд спросил у Астигара, в курсе ли его отец о собранном митинге, Астигар уже знал, что будет дальше. Прямая спина налилась тягучем напряжением, сковавшим мышцы. Сцепленные руки затекли, но он не шевелился, стоя как вымуштрованный солдат, пока в груди разгоралось пламя. С годами ярость Герхарда утратила былую силу, хоть и по-прежнему заставляла каменеть и внимать каждому слову, брошенному с единственной целью — причинить боль, ранить посильнее, деморализовать так, чтобы в следующий раз Астигар оглядывался на жестокие фразы отца и медлил. Но еще с годами ярость Герхарда укоренилась в сознании Астигара как неотъемлемая часть его жизни, часть, без которой он не стал бы тем, кем являлся сейчас, и часть, благодаря которой Астигар не остановился на середине пути. — Что ты устроил, щенок? — с расстановкой повторил Герхард, стиснув исписанный каллиграфическим почерком лист. — Как ты посмел так опозорить меня? Ты хоть знаешь, что об этой выходке знают все, включая генерал-полковника Веласкеса, который… Герхард прервался на полуслове и смял письмо Кахира Веласкеса, отшвырнув от себя. Астигар проследил за упавшим бумажным комочком, почувствовав, как горло сдавило тревожным ожиданием. Этого разговора нельзя было избежать. Возможно, то, что Астигар собирался сказать, стоило озвучить на пару лет раньше, но он оказался слишком труслив перед лицом того, кто разрушил не только жизнь Астигара, но и жизнь Азариаса, и их матери. — Я столько раз пытался сделать из тебя хоть что-то стоящее, а ты всякий раз выбираешь публичный позор, — произнес Герхзард, глядя Астигару в глаза. — Ты никогда не умел держать эмоции под контролем. И именно поэтому ты всегда будешь на стороне проигравших. Посмотри на себя. Ты правда думаешь, что способен изменить систему? Ты слабый. Я удивлен, что у тебя получилось собрать столько людей, ведь ты даже себя собрать не можешь. Каждое слово — удар под дых. Хлесткая пощечина, от который горело не только лицо, но и глаза. Ножевое под сердце с лезвием, способным разрубить любой металл. Астигар слушал и прислушивался, не смея отводить взгляд. Резинка, держащая ровный хвост, вдруг слишком сильно стянула волосы. Дыхание замедлилось. — Решил погеройствовать? Побыть смелым? Смелость — это отвечать за последствия, — жестко продолжил Герхард. — Если бы ты не был моим сыном, тебя бы уже не просто исключили из университета, а посадили за решетку или того хуже. — Так я должен «спасибо» сказать? — не выдержал Астигар. — Интересно, за что? За то, что ты избивал меня годами? Или за то, что спустил мою маму с лестницы и лишил ее шанса на нормальную жизнь? Или, может, за то, что ты заставил меня убить собаку? Или за то, что я всю жизнь чувств… Звонкий хлопок оборвал его. Щеку обожгло унизительной пощечиной, голова повернулась в сторону, и на глаза попался выброшенное смятое письмо Кахира Веласкеса. Астигар замер, не в силах договорить. — Ты до сих пор живешь в фантазиях, — тихо произнес Герхард ледяным тоном, нетерпящим ничего, кроме раболепия. — Я не избивал тебя, а воспитывал. Твоя мать упала, потому что была слишком слабой. А убийство собаки — не более чем проверка твоей решимости и силы, которых, как выяснилось, в тебе ни капли. Я делал все, чтобы ты не вырос… таким. Мир не прощает слабых, Астигар. Тебя раздавят, если не остановишься. Это не звучало как угроза, скорее как нерушимый и всем известный факт, будто Герхард заведомо знал, кто, как и когда раздавит Астигара, какие уловки использует и на какие больные места надавит, чтобы резануть поглубже. Медленно повернув голову, Астигар внимательно посмотрел на ровно завязанный галстук и темный жилет с поблескивающими пуговицами. Поднял взгляд на нижнюю часть лица Герхарда: опущенные уголки губ раздраженно дрогнули. — Я больше не буду прикрывать тебя. Хочешь бороться? Борись. Бороться можно и без диплома, и без семейной защиты, — резко и уверенно сказал Герхард, тише добавив после недолгой, но напряженной паузы: — Я должен был быть строже. Астигар не выдержал. Смысл слов дошел до него не сразу, и поначалу он смотрел на Герхарда, пытаясь понять, кто перед ним: его жестокий отец или усовершенствованная копия, готовая нажать на спусковой крючок и продырявить собственному сыну голову. — Строже? — рявкнул Астигар. — Думаешь, что проблема в том, что ты не был достаточно жесток? Что я получил недостаточно боли? — Он коротко усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли веселья. Кипящий гнев вырвался наружу, разорвав остатки самообладания. Боль волной захлестнула Астигара, превратившись в шторм, который невозможно остановить простым осознанием, с кем он говорил и что он ему говорил. На напряженные плечи взвалилась вся ответственность за все происходящее в Тареате. Стоя неподвижно, Астигар говорил медленно и четко: — Ты не сделал меня сильным. Ты сделал меня напуганным. И лживым. Ты сделал меня человеком, который собственного дома боится больше, чем улицы и тюрьмы. — Голос дрогнул, сорвавшись на умоляющие нотки. — Я не слабый, отец. Я просто не хочу быть тобой. Сжатые кулаки дрожали, костяшки побелели, а ногти с силой вонзились в кожу, но Астигар не заметил ни боли, ни дрожи. Взгляд скользнул на окно, пустую стену, шкаф — он смотрел куда угодно, но только не на Герхарда. Это было выше его сил. Детская привычка дала о себе знать именно сейчас, когда смотреть глаза в глаза — небезопасно, почти страшно. — Ты называешь это воспитанием? Когда ребёнок учится угадывать по шагам на лестнице, в каком ты настроении? Когда он прячет руки, чтобы не было видно синяков? Когда он перестаёт плакать не потому, что больно, а потому что знает, что станет ещё больнее? — Астигар тяжело вздохнул, как после долгой изнурительной тренировки. — Ты говорил, что мир раздавит слабых. Так вот это ты меня раздавил. Давил годами. И теперь в голосе не крик и не вспышка, а усталость, похожая на тихий внутренний щелчок. Что-то в нем безвозвратно сломалось. Астигар поднял голову, наконец, посмотрев Герхарду в глаза, будто впервые с детства встретившись со своим страхом лицом к лицу. — Я собрал студентов не потому, что хотел показаться героем. А потому что я устал молчать. Устал делать вид, что всё нормально. Устал жить так, будто страх — естественное состояние. Губы пересохли, и Астигар быстро облизнул их. Нервный, почти детский жест выдал прежний страх. Герхард прищурился, слабо усмехнувшись: от него никогда не укрывались подобные мелочи, он все замечал, все видел. Астигар выпрямился, шагнув вперед и снова заговорив, на этот раз жестче и уверенней: — Ты не воспитывал меня. Ты тренировался и срывал собственную злость. Мама «упала»? — Он покачал головой. — Ты толкнул её. Потому что она впервые посмела сказать тебе «нет». Собака была «проверкой»? Это была не проверка, а удовольствие. И знаешь что?.. Я сломался. Только не так, как тебе хотелось. Герхард молча слушал, давая то ли возможность выпустить напряжение, то ли жалкую поблажку перед тем, как нанести следующий решающий удар, который уничтожит Астигара до конца. Но остановиться сейчас он не мог. Астигар впервые не кричал, не просил и не оправдывался рядом с Герхардом, и это напугало обоих. — Ты называешь меня слабым? Но ты боишься меня. Боишься, что я выберу не тебя, не твой страх и не твою фамилию. Я всю жизнь хотел одного: чтобы ты хотя бы раз сказал, что гордишься мной. Что любишь меня. А теперь мне плевать. Я не твой проект и не твоя собственность. И если меня раздавят, то не потому, что я слабый. А потому что я больше не хочу жить по твоим правилам. Дыхание сбилось, стало рваным и нервозным. Грудь вздымалась, но взгляд оставался твердым, а щека по-прежнему горела от унизительной пощечины. Астигар боялся, но страх больше не управлял им. И напоследок Астигар выдохнул: — Ты должен был быть строже? Нет. — Он снова покачал головой. — Тебе вообще не следовало становиться отцом. Ни один мускул не дрогнул на лице Герхарда, лишь рука переместилась со стола на спинку кресла, тяжело сжавшись у края. Повисшая тишина наполнилась холодной опасностью, которую Астигар уловил с первой секунды. Но отступать было уже поздно. Герхард презрительно осмотрел Астигара с головы до ног, глядя на него не как на взрослого человека, а как на непослушного ребенка, закатившего сцену. Как на нелюбимого сына, о рождении которого он жалел. — Закончил? — вкрадчиво спросил Герхард без злости и насмешки, скучающим будничным тоном. — Думаешь, что ты сейчас был смелым? На самом деле ты был эмоциональным, несдержанным и капризным. Миру плевать на твои детские обиды. Астигара оглушила пустота. Он ожидал вспышки злости, новой усовершенствованной ярости, с которой раньше не сталкивался, удара, резкого, болезненного или спонтанного. Внутри все провалилось в непроглядную темную дыру отчаяния. Астигар чувствовал себя маленьким ребенком, которого отчитали за глупую истерику и которого опять собирались выпороть. В горле зародилось неприятное жжение. — Если хочешь от меня ненависти, ты ее не получишь. Как и раскаяния, — произнес Герхард без тени сожаления. — С этого момента ты отвечаешь за себя сам. — И он отвернулся к окну. Только что Астигар выложил самое страшное и болезненное, что хранилось в его сердце с детства, а в ответ получил ледяное спокойствие, напоминающее смертный приговор, высшую меру наказания, какой только может одарить отец нелюбимого сына. Астигар отступил. Он ждал слишком долго. И, дождавшись, почувствовал опустошение наравне с облегчением. Ровная неподвижная спина Герхарда ярко выделялась на фоне окна и дневного света. Дыхание Астигара, наконец, выровнялось. Он опустил плечи, отступив еще ненамного. В мертвой тишине Астигар попятился к выходу. Перед тем, как дверь захлопнулась, он услышал ледяной приказ: — Когда тебя арестуют, не смей называть мое имя.

~

— Я так сильно горжусь тобой, Асти, — тихо произнес Азариас, когда Астигар зашел в библиотеку. Дверь бесшумно закрылась, прозвучал щелчок, а следом — долгий медленный выдох, переполненный усталостью и облегчением. Астигар прикрыл глаза, распустив волосы. Резинка выпала из рук, беззвучно упав на деревянный пол, а распущенные волосы прикрыли вспотевшую шею. Он поправил темные пряди, защекотавшие лицо, чуть развернувшись в сторону, откуда говорил Азариас, но ничего не ответил. Все слова растворились в тумане отчаянного успокоения после разговора с Герхардом. Его настигло опустошение: ни чувств, ни желаний, ни мыслей. Прислонившись спиной к двери, Астигар сполз и, оказавшись на полу, притянул ноги к себе. Локти уперлись в согнутые колени, а ладони сцепились в замок. Он был не в силах разговаривать, но Азариас, кажется, не ждал ответа. — Я бы не смог так, — произнес Азариас, выйдя из-за высокого стеллажа, уставленного книгами по военному делу и политике, а после повторил: — Горжусь тобой. Астигар качнул головой, то ли в знак того, что услышал, то ли потому что не согласился с Азариасом: он и сам не понял. Но слова, которые должны были лечь исцеляющим бальзамом на душу, вызвали лишь жесткое отторжение, будто он не заслуживал их. Губы тронула грустная улыбка. Ему понадобилось двадцать с лишним лет, чтобы набраться смелости и противостоять Герхарду, чтобы высказать всю скопившуюся боль и избавиться от навязанной тяжести. Для кого-то двадцать лет — вся жизнь. И Астигар потратил непозволительно много времени на сущий пустяк. Он снова покачал головой, Улыбка из грустной стала надменно-презрительной. — Брось, я все равно ничего не добился, — прохрипел Астигар. — Если ты слышал наш разговор, то знаешь, что он… Договорить не получилось. Ни одно известное Астигару слово не подходило для того, чтобы описать реакцию Герхарда, чтобы правильно передать то равнодушное, почти социопатическое отчуждение, с которым Герхард разбил Астигара, заставив вновь чувствовать себя бесполезным ненужным слабаком, неспособным даже на диалог с деспотичным отцом. — Я слышал, что бы поставил его на место, впервые за всю мою жизнь. А это заслуживает уважения, Асти, — с теплотой ответил Азариас, подойдя к нему. — И не спорь со мной. Сил на споры у него тоже не оказалось, поэтому Астигар, пожав плечами, кивнул. Голова откинулась, упершись в древесную дверь, веки опустились, и сознание наполнилось оглушающей пустотой. Азариас сел на пол рядом с Астигаром, их плечи соприкоснулись, и впервые за долгое время, находясь дома, он почувствовал, как его окутало теплое спокойствие. — Спасибо, — прошептал Астигар.