Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

университет имени Ганса Рейнхарда,

май, 830г.

Стоило заметить Азариаса, Астигара и Эмериса, сидящими за деревянным столиком на внутреннем дворике университета, как они поняли, что что-то не так. Не сговариваясь, они зашли в ближайшую кондитерскую, купили две огромные коробки пончиков, пять больших чашек чая и вернулись в университет. Сешафи вдохнула сладкий аромат еще теплой выпечки и с улыбкой поставила коробки на деревянный пустой стол. Вид Астигара внушал только грусть и боль. Его опущенные веки дрогнули, когда Паниви аккуратно расставила чашки черного чая с бергамотом, но он не посмотрел ни на принесенные угощения, ни на Сешафи с Паниви. Азариас устало поднял голову, кивнув в знак приветствия, но не произнес ни слова. Что случилось, Сешафи не понимала, но интуитивно чувствовала, что расспрашивать сейчас — плохая идея, которая принесет всем лишь больше боли. она со вздохом опустилась на скамейку рядом с Азариасом и приобняла его за плечи. Легонько поцеловав его в щеку, она открыла верхнюю коробку и вытащила пару пончиков. Один протянула Азариасу, второй оставила у себя и с чувством откусила. — Не знаю, как вы, а мы с Пани считаем, что пончики с чаем все делают немного лучше, так что угощайтесь, — сказала она и через секунду уверенно заявила: — И отказы не принимаются. Вы должны съесть хотя бы по одному пончику и выпить чай. Азариас положил голову на плечо Сешафи. Краем глаза она заметила слабую улыбку на его изможденном лице. Паниви обошла стол, оказавшись позади Астигара и Эмериса, и обняла обоих. Астигар вздрогнул, а Эмерис жестом пригласил ее сесть рядом. Паниви поцеловала обоих в висок и села рядом с Эмерисом. Застывшее вокруг молчание удручало. Хотелось разрушить упаднический настрой и вдребезги разбить все причины, доведшие Астигара, Азариаса и Эмериса до такого состояния. Но Паниви и Сешафи молчали. Одна придвинула три чашки на свою часть стола и аккуратно расставила их в ряд. Вторая извлекла салфетки из сумочки и разложила на них по одному пончику, сделав три импровизированные тарелки. Угощать сладким — естественный способ для Сешафи проявить заботу, особенно когда она не знала, что случилось и что она могла сделать. Внимательно посмотрев на Паниви, она кивнула и протянула пончик ей. А после потянулась к Астигару, накрыв ладонью его руку. Астигар не отреагировал. — Извините, девочки, сейчас не до в… — начал Эмерис. — Не до чего? — взволнованно перебила Сешафи. — Не до вас? Или не до веселья? Или… Не важно, Эймс. Мы не собираемся лезть вам в души и теребить раны, просто хотим побыть рядом. Ешь. — Она всунула ему в руку пончик. Опешив, Эмерис удивленно отпрянул, но не возражал. Немного подумав, он откусил пончик и с улыбкой поблагодарил Сешафи. Все замерли, а нависшее вновь молчание потяжелело, сцепившись вокруг невидимой сталью. И вдруг Астигар слегка сжал руку Сешафи в ответ, почти неощутимо, будто поддавшись слабому порыву ветра, будто на самом деле это не он, а погода. В Астигаре всегда плескался невидимый миру надлом, и Сешафи не расспрашивала о деталях, но ощущала внутреннюю боль, которая сейчас стала ярче. Она бросалась в глаза и резала на куски. Астигар медленно взял пончик, но не притронулся к нему. Салфетка пропиталась маслом, а чай остывал быстрее, чем обычно. Он протяжно выдохнул и отстраненно спросил: — Когда заканчивается учебный год? Все понимали, что спрашивал Астигар не про учебу, что в простых словах крылось то, что никто из них не решался произнести вслух. Сешафи поджала губы, не в состоянии ответить: учебный год подходил к концу, но думать об экзаменах не получалось. Они даже не были уверены, что экзамены состояться. Эмерис чуть развернулся и, стиснув бумажный стаканчик с чаем, осторожно ответил: — Через три недели, кажется. — Он положил свободную руку на шею Астигару, погладил по затылку и притянул к себе, а после словно в оправдание произнес: — Мы очень устали. Ничего особенного. Астигар послушно привалился к Эмерису, прикрыв глаза. Темные длинные ресницы подрагивали, уголок губ приподнялся, но он по-прежнему молчал. Потянувшись за чаем, задел пончик и испачкал рукав в сахарной пудре, а потом вовсе опрокинул бумажный стаканчик. У Астигара вырвалось тихое ругательство. А Эмерис приобнял его за плечи и поцеловал в макушку. — Ничего, все в порядке, — тихо произнес он. — Что ж, — мягко заговорила Паниви, — тогда мы посидим с вами, пока усталость не пройдет. — Или хотя бы не убавиться, — поддержала Сешафи, промокнув салфеткой разлитый чай. Неподалеку смеялись студенты, сидящие под деревом. Парочка девушек в строгих платьях зубрили учебники, развалившись на траве, и проверяли друг друга. Теплый ветер подул Сешафи в лицо, всколыхнув салфетки и немного расплескав чай. Она прищурилась, прислонившись щекой к макушке сидящего рядом Азариаса. Раздался звон колокола, возвещающий о начале следующего занятия, но никто из них не пошевелился. На лекции они не торопились, а прогул и его последствия не преобладали в списке насущных проблем. Паниви подняла взгляд на огромный циферблат на светлом фасаде старого корпуса. Часы шли почти бесшумно, но каждый редкий щелчок механизма казался слишком отчётливым в вязкой тишине. Секундная стрелка отмеряла время с беспощадной точностью, не делая пауз даже для чужой боли. Внутренний дворик университета утопал в мягком полуденном свете. Между корпусами тянулись аккуратные дорожки из светлого камня, по краям росли низкие кусты лаванды и молодые клёны, еще не готовые к осени. Сидевшие за деревянными столами студенты лениво направлялись на лекции и семинары, оставляя деревянные столы и скамейки пустыми. — Это ведь все не зря, правда?.. — едва слышно спросил Астигар, наблюдая, как тень от часов медленно ползла по плитке, задевая ножки стола. Где-то над аркой ворковали голуби. Во внутреннем дворике стало так спокойно, что тишина казалась особенно тяжёлой. Сешафи нервно мотнула головой, чувствуя накатывающее раздражение. Но на кого злилась, она не понимала. Вздрогнув, Паниви испуганно посмотрела на Эмериса в поисках подсказки, а тот крепче прижал Астигара к себе. И лишь Азариас с виду оставался спокойным, хоть и уставшим. По поверхности стола пробежался солнечный блик, а на край вдруг приземлился голубь. Он расправил крылья, взмахнул, но не взлетел. Астигар протянул руку к птице, и голубь мирно запрыгнул на его палец, вызвав уставшую и печальную улыбку. Его вопрос остался без ответа.

***

Тареата, г.Берингар,

храм имени святого Аэтелреда,

начало июня, 830г.

Виолетта де Фостайн заметила косые взгляды священников и монахинь, как только зашла на территорию храма. Две женщины в черных облачениях поспешили скрыться за бетонными стенами, а новый священник, с которым она еще не познакомилась, надменно приподнял голову и с важным видом зашел в храм. Храм возвышался массивным исполином, выстроенный из светлого камня, который к полудню почти сиял. Узкие высокие окна отражали небо, и казалось, что здание смотрело поверх людей. Виолетта невольно засмотрелась на яркое отражение неба в стеклах. Храм всегда успокаивал ее, но сейчас в каждом дуновении ветра и каждом шорохе таилось что-то отчужденное, словно само место отказывалось принимать ее. Раньше, стоило ей показаться у ворот, все улыбались, здоровались, приглашали зайти, остаться на обед или ужин, а сейчас небольшая поляна перед храмом вмиг опустела. Виолетта растерянно стояла перед закрытыми дверьми, не решаясь зайти. Потоптавшись, она все же толкнула тяжелую дверь. Внутри было прохладно и тихо. Каменный пол хранил ночную сырость, шаги глушились под сводами, и даже шёпот звучал осторожно, будто боялся нарушить установленный порядок. Разговоры у входа стихли на полуслове, когда Виолетта переступила порог. Кто-то поспешно отвёл взгляд, кто-то сделал вид, что занят молитвой. Запах ладана смешался с ароматом спелых гранатов в её корзине, слишком ярким, слишком живым для прохладного каменного пространства. А её тёмное платье казалось слишком насыщенным на фоне бледных стен. Даже тени вокруг сгустились. — Отец Марвин? — громко, но неуверенно позвала Виолетта, и ее голос эхом ударился о стены и расплылся по храму. Виолетта прошла ближе к середине, потопталась на месте и, сильнее вцепившись в ручку корзинки, приблизилась к алтарю. Он возвышался на несколько ступеней над залом, вырезанный из светлого камня, гладкий и почти холодный на вид. Над ним возвышалась статуя покровителя с поднятой рукой и взглядом, устремлённым вперёд, поверх голов молящихся. Позади поднималась высокая арка, украшенная позолотой, в которой отражался дрожащий свет десятков свечей. Белоснежная ткань покрывала поверхность алтаря так ровно, будто её разгладили особенно старательно. Вдоль стен стояли резные деревянные скамьи, отполированные до мягкого блеска. Витражные окна под сводом пропускали рассеянный свет, окрашивая каменный пол бледно-золотыми и лазурными пятнами. В воздухе стоял тяжёлый запах ладана и воска, сладковатый и удушливо спокойный. — Отец Марвин, вы здесь? — снова окликнула Виолетта. Белые лилии и ветви мирта украшали алтарь со всех сторон, и свежесть цветов резала глаза безмятежностью. Всё здесь казалось знакомым: тот же полированный камень, те же свечи, тот же запах. Но сегодня это пространство отступило, построив между ней и алтарём невидимую дистанцию. Наконец, появился отец Марвин. Он тихими мелкими шажками подошел к Виолетте, но его взгляд был направлен в пол. Он остановился в полуметре и неуверенно произнес: — Госпожа де Фостайн, мы вас не ждали. Виолетта передернула плечами, выпрямившись. Витраж за алтарём окрашивал камень в глубокие рубиновые оттенки. Красный свет скользнул по её пальцам, и тут же исчез, когда облако закрыло солнце. — Что вы хотели, госпожа де Фостайн? — уточнил отец Мартин елейным голосом. — Я… — начала Виолетта, но запнулась, заметив вошедшую с заднего дворика Батильду. Она остановилась в самом темном углу, но смотрела прямо на Виолетту. — Я принесла немного фруктов и хотела передать чек с новым пожертвованием. Дурное предчувствие душило ее, и Виолетта тревожно осмотрелась. Между последней ступенью алтаря и первым рядом скамей всегда оставалось немного свободного пространства. Сегодня оно казалось шире, чем прежде. Отец Марвин быстро покачал головой, отступив на шаг. Его губы задрожали, и он, наконец, посмотрел на Виолетту. Во взгляде плескался страх вперемешку со стыдом. Виолетта не понимала, что происходило, а грудь сдавливало сильнее от чувства безысходности. — Госпожа де Фостайн, мне очень жаль, — еле слышно начал отец Марвин. — Мне очень жаль, но я… мы… мы не можем больше принимать вашу помощь. Госпожа де Фостайн, храм святого Аэтелреда больше не нуждается в ваших пожертвованиях. Поначалу голос звучал неуверенно, но с каждым словом отец Марвин наполнялся верой в собственную правоту. И все же его губы подрагивали: это не укрылось от взгляда Виолетты, как и не укрылся его потаенный страх. Она опешила, не веря собственным ушам. Много лет она жертвовала баснословные суммы на благо храма и веры, исправно молилась и помогала сиротам, очутившимся на пороге храма святого Аэтелреда. И Виолетта даже в самом страшном кошмаре не могла представить, что когда-нибудь услышит подобные слова из уст священника, который долгое время был ее близким другом. На сердце потяжелело. Виолетта поставила корзину на пол, избавившись от лишнего груза, и расправила юбку. Стараясь приобрести невозмутимость перед возникшей неурядицей, она спросила: — Могу я узнать причину, отец Марвин? — выдержав паузу и убедившись, что ответа не последует, она объяснила: — Мы так давно знаем друг друга. Думаю, я заслужила немного уважения и доверия с вашей стороны. Его глаза заблестели, но Виолетта, не поддавшись, быстро отвернулась и наткнулась взглядом на неподвижно стоящую Батильду. Казалось, она даже не дышала, словно превратившись в статую, подобно тем, что украшали убранство храма. — Госпожа де Фостайн, вы ведь и сами все прекрасно понимаете, — пролепетал отец Марвин. — Вы часть Совета, так что вам явно известно больше моего. А теперь прошу меня простить, но мне пора. — Поклонившись, он поспешил выйти на задний двор. Как только дверь за священником Марвином закрылась, к Виолетте подскочила Батильда, схватив ее за руку. Вид монахини отражал тревогу и сожаление, а в глазах стояли непролитые слезы. Она стиснула ладонь Виолетты и быстро отрывисто заговорила: — Госпожа де Фостайн! Виолетта! Они приходили к нам, они сказали, если мы хоть одну монету примем от вас, хоть одно яблоко, даже семечко, то они разрушат наш храм, казнят всех обитателей, включая детей. Виолетта, мы не могли… отец Марвин не мог поступить иначе. Мне так жаль, госпожа, так жаль!.. — Батильда всхлипнула. — Они сказали, что прими мы пожертвование хоть от одного мага, они… Виолетта, вам больше небезопасно приходить сюда! Прошу вас, поберегите себя и своих детишек!.. Я всегда буду вас помнить и надеюсь, мы останемся добрыми подругами или хотя бы приятельницами, несмотря на все это! Я благодарна вам за всю вашу помощь! Мы все благодарны, но мы правда… мне так жаль, госпожа де Фостайн, пожалуйста, простите нас… Виолетта слушала, не перебивая, но сердце леденело с каждым произнесенным Батильдой словом. Это было вопросом времени, и Виолетта не могла не знать, что рано или поздно у нее отнимут привычную жизнь. Спрашивать, кем являлись загадочные «они», не имело смысла. От имен шестиренок ей не полегчает, да и шестеренки ни на что не влияли. А разбираться с Герхардом Латгердисом или Кахиром Веласкесом у нее не хватало ресурсов, несмотря на высокое положение в обществе. Виолетта погладила руки Батильды и тихо произнесла: — Я поняла. Не беспокойся. Мое отношение к тебе, отцу Марвину и любому прихожанину не поменяется. Вы в этом не виноваты. Но, прошу, последний раз, прими эту корзину. Скажешь, что ее оставили у входа в храм без записки и никто не видел, кто принес фрукты. — Она аккуратно убрала ладони от Батильды, а та кинулась к ней на шею. Крепко обняв Виолетту за шею, Батильда еще раз всхлипнула и тихо расплакалась, пытаясь заглушить рыдания. Виолетта неподвижно стояла, не в состоянии даже обнять ее в ответ, не говоря уже о том, чтобы успокоить. Мир разрушался медленно, а единственное, что Виолетта могла сделать, — наблюдать и по мере сил помогать Ричарду Ламмерту, вызывавшему не только тотальное недоверие, но и отвращение. С трудом заставив себя приобнять Батильду, она плавно отстранилась и, поклонившись, направилась к выходу. Перед тем, как оказаться на улице, в спину ей раздалось дрожащее: — Спасибо.